Жанр: Научная фантастика
Ливиец
...стных ссылках не приходилось и мечтать. Конечно, велись полевые исследования этой
эпохи, но внимание моих коллег притягивали более яркие личности, чем Яхмос, - царица
Хатшепсут, Тутмос Завоеватель, Эхнатон, Рамсес Великий. Яхмосом тоже занимались, но без
подробностей и точных датировок каждого события и факта; для египтологов он являлся всего
лишь промежуточным звеном между Средним и Новым царствами.
Досадное пренебрежение! Хоть я не египтолог, Яхмос был мне интересен, поскольку в его
времена, за полтора тысячелетия до новой эры, контакты египтян с темеху и техени, людьми из
Западной пустыни, стали постоянными и длительными. Их отряды вливаются в армию фараона
и режут гиксосов и непокорных номархов; знать нанимает их в телохранители и стражи;
распорядитель царских охот оплачивает ливийских проводников и загонщиков; кое у кого из
ливийских вождей вдруг появляются усадьбы на нильских берегах, а красота ливийских
женщин чарует знатных египтян. Верно и обратное - ведь я, ливийский предводитель, был
очарован Небем-васт... Словом, контакты разнообразны, достойны изучения, и потому я здесь,
при фараоне Яхмосе. Сижу, кстати, не на земле, на раскладном сиденье, хоть и последним в
ряду воевод. А молодой Инхапи жмется на камнях.
- Утром, - сказал фараон, отхлебнув из чаши, - утром Амени двинется к востоку, а
Тхути - к западу. Уахенеб с воинством Сохмет приступит к городским стенам, а ты, Унофра,
будешь начальствовать над колесничими. Я желаю... - Он на мгновение смолк, оглядывая
равнину, затем повторил: - Я желаю, чтобы колесницы встали за холмами - так, чтобы их
могли пересчитать со стен и башен. Ты понял, Унофра?
- Да, Великий Дом.
Акт устрашения: обойти противника, взять город в клещи, продемонстрировать свою
решительность и силу. Пятьсот колесниц - страшное зрелище для осажденных, гарантия, что
вылазок не будет. Для нынешних времен Яхмос был вполне приличным полководцем и не
пренебрегал советами. Главным образом, моими.
Владыка Обеих Земель допил вино, затем кивнул Унофре:
- Что донесли лазутчики?
Молодой Инхапи, ходивший со своими людьми к Шарухену и дальше, на север, мягко
повалился на живот, выворачивая шею и поедая фараона взглядом. Но слова ему не дали - не
тот чин, чтобы говорить перед лицом владыки.
- Хиан - да будет на нем проклятье Амона!.. - заперся с войском в городе. Низкие
шаси из деревень бегут к побережью и в Страну Джахи, что лежит за горами, - отрапортовал
Правитель Дома Войны. - Там есть проход, мой господин. Ущелье, а в нем река, которая течет
к востоку, к большой воде. Соленой, как Уаджур.
Мертвое море, отметил я. В северной оконечности, около устья Иордана - два поселка.
Когда-нибудь их назовут городами - Иерусалим, Иерихон... Но сейчас это всего лишь
стойбища козопасов.
Яхмос повернул ко мне суровое лицо:
- Гибли! Что ты думаешь об этом, Гибли?
Меня он всегда спрашивал последним. Верный знак того, что военный совет
заканчивается.
- Тысячу раз простираюсь ниц, целую прах под твоими ногами, - пробормотал я
дежурную фразу. - В это ущелье надо послать воинов, Великий Дом. Если князья из Джахи
или Хару захотят сюда прийти, будет кому их встретить. А лучше поискать их отряды за
ущельем и напасть первыми.
Фараон с благосклонным видом повел рукой:
- Верно. Найти отряд из Хару, взять несколько голов и перебросить через стену... пусть
Хиан убедится, что помощь не придет... Ты, Гибли, принесешь мне эти головы! Ты и чезу
Хемахт! Хватит для этого тысячи воинов?
- Да, сын Гора. Тысячи воинов хватит.
- Великий Дом повелел! - снова выкрикнул Унофра.
Яхмос поднялся, поправил полосатый клафт, спускавшийся на плечи, и шагнул к завесе,
скрывавшей внутренность шатра. За ним шли двое с опахалами, слуга с винным кувшином и
рослые телохранители-кушиты.
- Идите и помните: наши враги шаси и хека хасут - трава под копытом быка, -
произнес Правитель Дома Войны, направляясь следом за владыкой. - Но помните и другое:
малый недосмотр губит совершенство.
Унофра был не только военным министром, но и верховным жрецом храма Амона в
Уасете*. Жрецы во все времена любили поговорить.
Солнце повисло над самым горизонтом, пыль улеглась, и в прозрачном воздухе
протянулись вверх тонкие дрожащие пальцы дыма от сотен костров. Воины отдыхали - почти
все, за исключением провинившихся. Этим, как обычно, достались рытье отхожих ям на
дальней границе лагеря, ночные караулы, сбор хвороста и чистка котлов. Я шел к ливийскому
стану, петляя среди полуголых солдат, сидевших у огня, повозок с быками, колесниц и
лошадей, около которых суетились возничие. Здесь, на равнине у Шарухена, места хватало, да
и людей с животными было не так уж много, но всё же лагерь производил впечатление
скученности и тесноты. Не помню, чтобы мне довелось испытывать такое чувство в своей
эпохе, хотя я бывал на стадионах и в парках, где собирались сотни тысяч. Однако, при всей
своей многочисленности они не выглядели толпой - или, вернее, каждый оставался
личностью, бессмертной и неповторимой. Но в мире, что окружал меня сейчас, даже боги не
были бессмертны, людей же считали пылью и прахом под стопой владык. Смириться с этим,
преодолеть себя, забыть врожденное достоинство и гордость, было нелегко, и потому из
любопытных неофитов, спускавшихся во тьму минувших лет, лишь единицы повторяли
странствие. Считалось, что принадлежность к Койну Реконструкции Прошлого весьма почетна,
но многолюдством мы похвастать не могли.
За обозом колесничих - телегами, груженными сеном и ячменем, - меня догнал
Инхапи, двадцатилетний воин, старший над пятью лазутчиками. Если я не ошибался, и он был
тем Инхапи. В ближайшую половину столетия ему предстояло служить четырем фараонам,
достигнуть генеральского чина и должности Хранителя Южных Врат и, в завершение карьеры,
возвести на трон правнучку Яхмоса, женщину-царицу Хатшепсут. Георгий, мой коллега,
который занимался начальным периодом Нового царства, еще не установил идентичность этого
Инхапи и того, который в семьдесят лет будет командовать корпусом Сохмет и короновать
царей.
- Унофра - да будет Монт* благосклонен к нему! - повелел мне, господин,
сопровождать твоих людей. К ущелью, - произнес Инхапи, склонив голову.
- Хорошо. Желаешь провести ночь в моем лагере?
- Если позволишь, Ветер Смерти.
Так меня звали - Гибли, Ветер Смерти. У народа, к которому принадлежал мой
психогенный носитель, были названия для всех и всяческих ветров: рагис - дующий с гор,
шаркийя - дующий с моря, псуш - дующий из сухой саванны. Ветер гибли был самым
страшным - смерч, несущий песок пустыни, способный засыпать поля, каналы и дома, убить
людей и всё живое. Поистине Ветер Смерти! Имя это носили самые великие из ливийских
вождей.
Спустилась ночь, когда мы достигли ливийского стана. Небо казалось мне мертвым - ни
движущихся огней, ни сияющих шлейфов с заатмосферными городами, только ледяное
мерцание звезд. Одна из них, кроваво-красная, повисла прямо над башнями Шарухена.
Мои воины дремали, завернувшись в плащи из козьих шкур, но рыжий Иуалат и Усуркун,
начальники отрядов, ждали у гаснущего костра. Масахарта, сын Усуркуна, поворачивал над
алыми углями вертел с тушей ягненка. В отсветах пламени руки и лицо его казались розовыми
- светлокожие ливийцы в отличие от прочих племен и народов почти не загорали. То была их
странная генетическая особенность, такая же древняя, как раса, от которой они произошли.
Я сел, вытащил нож, отрезал кусок себе, потом Иуалату, Усуркуну и Инхапи. Мы ели с
жадностью. Жир, падавший на угли, взрывался крохотными фонтанами огня.
Масахарта притащил из темноты кувшин с пивом величиной с ведро и занялся остатками
ягненка. Сделав большой глоток, я передал сосуд Иуалату и сказал:
- Завтра покинем удел Хиана. Пойдем дальше гор, искать тех шаси, что спешат на
помощь хека хасут.
- Одни? - спросил Усуркун, принимая пиво от Иуалата.
- С чезетом Хем-ахта.
- Да пожрут его теен и кажжа! - произнес Иуалат. - Корм гиены! Этот Хем-ахт много
взять не даст.
- Шкуру с козы можно снимать по-разному, - молвил Усуркун и, поколебавшись, всё
же протянул сосуд с пивом Инхапи. Потом добавил: - Много ли возьмешь с убитых воинов?
Не упустить бы город! - Его глаза хищно сверкнули, когда он повернулся к Шарухену.
Инхапи промолчал, ибо был слишком молод, чтобы вмешиваться в разговор ветеранов,
грабивших гиксосов, кушитов и египтян, когда его еще на свете не было. Некоторое время мы
пили пиво и болтали, взвешивая надежды на добычу - где она будет обильней, в долинах
Джахи или за стенами Шарухена. Наконец Иуалат мудро заметил, что за стены нужно еще
попасть, не потеряв при этом голову, а перерезать шаси в поле неизмеримо легче. Пиво тем
временем кончилось, Масахарта обглодал ягненка до последней косточки, и мои соратники
легли наземь у погасшего костра.
Все, кроме Инхапи - он сидел, уставившись в угли, играя коротким бронзовым мечом.
То ли ему было неуютно среди нас, то ли что-то мучило его, а спросить лазутчик не решался.
Пребывая в теле, лишенном ментального дара, я, однако, не потерял способностей к эмпатии и
чувствовал сейчас Инхапи как напряженный лук с растянутой тетивой.
Он пробормотал:
- Позволишь ли говорить, мой господин?
- Да.
- Видит Маат*, что слова мои истинны: я - потомственный воин. Ини, мой почтенный
отец, был из Стражей Западной пустыни. Я вырос между пальмой и песком и в детстве метал не
камни, а дротики. Моя мать... - рука его коснулась губ знаком скорби, - Мерит, моя мать,
ушла в поля Осириса, когда я увидел третий разлив Хапи. У нас была служанка из твоего
народа, господин, старая женщина-мешвеш*. Она вырастила меня.
Я прищурился:
- Намекаешь, что сердце твое крепко, как у жителя песков?
Инхапи сделал жест отрицания:
- Сердце мое крепко - пусть я останусь без погребения, если лгу! - но сказать я хочу о
другом. Когда я был мал, Шешала, та женщина из людей пустыни, учила меня своим словам.
Кое-что я помню... Теен и кажжа - это ведь Демоны Песков? Кажжа - демон сухого песка,
теен - зыбучего, а еще есть чиес, демон пещер и трещин в скалах... Так?
- Так. Это всё, что ты хотел мне сказать?
- Нет. Я... - Он смутился. - Я понимаю смысл твоего имени, господин. Шешала
говорила, что так называют великих вождей и чародеев и что в пустыне Запада они были
всегда. Во все времена, даже во время Снофру и Хуфу, строителей пирамид. Они, эти вожди,
передают друг другу свое ка, дух Гибли... - Сделав наузу, Инхапи спросил: - Так ли это?
Я молчал. Того умирающего юношу, в которого я вселился семнадцать лет назад, звали
Аупутом, но, исцелив телесные раны своего носителя, я назвался Гибли. Я всегда Гибли, во
всех эпизодах своей мниможизни в прошлом - такова дань традиции. Я выбрал это имя на заре
времен, когда ливийцы еще не пришли в пустыню, да и самой пустыни еще не было, и с той
поры ношу его в каждом из десятков моих воплощений. Постоянство имени - важный знак; с
одной стороны, оно позволяет отделить Андрея Ливийца от ливийца Гибли, с другой -
перебросить мосты между всеми Гибли, которыми я был и буду. Об этих моих ипостасях ходят
легенды среди людей пустыни, но я не знал, что их уже повторяют в Обеих Землях.
- Так ли это? - снова прошептал Инхапи, глядя на меня со смесью ужаса и восторга. -
Верно ли, что твое ка вновь и вновь приходит с полей Иалу*, даруя избранным тобой мудрость,
мощь и силу?
- Почему ты так решил, Инхапи?
- Потому что сам Великий Дом, сын Гора, слушает твои советы. Потому что ты один из
всех людей пустыни смог подняться высоко в Та-Кем. Потому, что ты читаешь знаки
папирусов, как Тот*, писец богов, и бьешься с врагами, как Львиноголовая Сохмет. Потому что
я видел, как ты сражался под Аварисом.
Он был не прав, под Аварисом мне крупно не повезло. Там погибла Небем-васт, когда
сорок гиксосских колесниц обошли моих ливийцев с фланга, растоптали египетских лучников
и, ворвавшись в наш лагерь, устроили кровавое побоище среди поваров, погонщиков,
танцовщиц, арфисток и певиц.
Помрачнев, я бросил взгляд на юное лицо Инхапи и молвил:
- Ты ждешь ответа, сын Ини? Его не будет. Мой дух, мое ка подсказывает мне, что
истина - не для твоих ушей. Даже жрецы не ведают путей Осириса и способов, какими он
перемещает души меж миром мертвых и живых. Это тайна, тайна для всех живущих в твоем
мире и в будущих мирах, которые придут ему на смену. Разве не страшно прикоснуться к ней?
- Страшно, - с содроганием подтвердил он. - Но ты уже ответил, господин. Я... -
Голос его замер в нерешительности.
- Чего же еще ты хочешь?
- Стать послушным твоему зову. Есть из твоих рук, как ел я в этот вечер. Носить за
тобой что прикажешь - меч, опахало, табурет. Быть спутником твоим, учиться у тебя и
унаследовать песчинку твоего могущества.
Я выдавил улыбку и хлопнул его по плечу:
- Унаследуешь, клянусь Демонами Песков! Непременно унаследуешь, если ты тот
Инхапи!
Он лег на землю, повозился, устраиваясь поудобнее, и заснул.
Вот юноша, жаждущий силы и власти, подумалось мне. Неглупый юноша и очень смелый,
если, преодолев страх потустороннего, он говорил со мною так, как говорил. Но даже самым
умным, самым смелым в этих временах не оценить масштабов своего несчастья. Осознание
придет позже, в Эпоху Взлета, с началом зрелости, когда поймут, что даже великая жизнь,
жизнь гения, творца, пророка, трагически коротка и заканчивается дряхлостью, старческой
немощью и неизбежной смертью. А пока... Пока людей поддерживает вера - в поля Иалу, в
Элизиум, в рай, где праведным будет даровано вечное счастье. Стоит ли разрушать эти
иллюзии?
Мы выступили рано утром и к полудню уже миновали Шарухен. Городская стена
восьмиметровой высоты была сложена из необработанных бурых камней и охватывала
территорию с четверть квадратного километра. На стене торчали мрачные горбоносые воины в
кожаных шлемах, кто с луком, кто с копьем, провожавшие нашу колонну руганью и
непристойными жестами. Было их не так уж много, да и сам Шарухен, в понятиях более
цивилизованной эпохи, являл собою не город, а городишко с десятком тысяч жителей, если не
считать предместий. Но за полтора тысячелетия до новой эры он мог соперничать с любым из
крупных финикийских поселений, с Тиром, Библом или Силоном, площадь которых была почти
такой же. Конечно, эти портовые города были богаче и многолюднее, зато Шарухен лежал в
уникальном месте, между пустынным, гористым Синаем и плодородной Палестиной. Важный
стратегический пункт, который не обойдешь, не объедешь; для Египта - ключ к Палестине и
Азии, для Азии - ключ к Египту.
Наше воинство двигалось двумя отрядами по пыльной дороге, мимо пальм, олив,
смоковниц и.разоренных деревушек: впереди - четыреста моих ливийцев, за ними - чезет
Хем-ахта, шесть сотен копейщиков и стрелков. Чезет был полком в египетской армии, и,
значит, чезу Хем-ахта удостоили полковничьего чина, хотя он к старой знати не принадлежал и
вообще не отличался благородством: отец - сборщик податей в трех селениях Заячьего нома,
братья - храмовые писцы. Такие, как Хем-ахт, выслужившиеся из мелких чиновников, звались
немху - сословие, до гроба преданное фараону. Преданность их подкреплялась делами: тот же
Хем-ахт был осторожен, в меру храбр и беспредельно честен - всю добычу тащил в фараонову
казну. За это его не любили, особенно наемники.
Осматривая городские стены, я размышлял о том, как расколоть их таранами, разбить из
мощных катапульт, придвинуть осадные башни и лестницы. При изобилии дерева нетрудно
построить такие орудия и взять Шарухен за неделю, но это было бы слишком серьезным
вмешательством в местные распри. Хватит уже подсказанного воеводам Яхмоса, того, о чем
они догадались бы сами или переняли у хека хасут: тактики фланговых обходов, концентрации
резерва и упреждающих ударов. В последнем деле ливийцы были большие мастера: ведь всякий
упреждающий удар - повод пограбить.
Они считались копьеносцами - пустая формальность, связанная со снаряжением,
полученным из арсеналов в Уасете и давно потерянным либо сломанным и брошенным за
ненадобностью. Копий и луков мои бойцы не любили, пользовались дротиками, пращами, а
также трофейным оружием - широкими гиксосскими кинжалами и мечами сириян,
подобными огромному серпу, откованному из железа. Такой клинок висел у меня за спиной,
поверх плаща из шкуры леопарда, положенной вождю. Шагавший рядом Инхапи поглядывал на
него с вожделением; видно, в самом деле хотел бы что-нибудь потаскать за мной, однако ни
табуретов, ни опахал у меня не водилось. Сомневаюсь, что мой клинок был ему по силам:
ливийцы - люди рослые, крепкие, выше и шире в плечах, чем египтяне. Устрашающая орда,
если поглядеть со стороны: в козьих и овечьих шкурах, с огромными мечами и связками
дротиков, с перьями страуса в светлых и рыжих, заплетенных в косы волосах.
Солдаты Хем-ахта были экипированы скромнее. В полотняных чепцах, передниках и
нагрудниках в серую и желтую полосу они походили на больших пчел, несущих отдельно свои
жала: короткие, подобные кинжалам мечи, тонкие копья, луки со спущенной тетивой и полные
стрел колчаны. Оружие легковесное, но боевой дух, питаемый давней злобой к гиксосам, был
крепок: ливийцы молча миновали Шарухен, а египтяне перебранивались с защитниками,
грозили растопыренными пятернями, напоминая, что кисти врагов будут отрублены и брошены
наземь к ногам фараона. "Порази вас Сохмет, песчаные вши!" - кричали одни; "Чтобы
Анубис* тебе кишки вывернул! Чтоб на тебя Исида* помочилась!" - вторили другие. Это
было явное богохульство; взревели тепмеджеты, послышались хлесткие удары палок, и шум
смолк.
Солнце пекло, но свежий ветер с побережья умерял жару. Мы вступили в деревушку
километрах в трех от Шарухена - безлюдную, но еще не разграбленную. На ее окраине
струился по камням ручеек, плетенные из веток загоны и хижины были пусты, во дворах
валялся жалкий скарб, брошенный в спешке: ручные жернова, корзины и горшки, глиняные
блюда и рваные сандалии, обрывки веревок и кожаных ремней. Рыжий Иуалат, который вел
первую сотню воинов, облизнулся.
- Пошарить бы надо, вождь... Гачир* не тронут. Вдруг Семеро* пошлют удачу!
- В этой земле Семеро не властны, - напомнил я, но Иуалат, старый грабитель, упрямо
буркнул:
- Всё равно пошарить надо.
Шарили бы тщательно и долго, до самой темноты, но за нами топал чезет Хем-ахта,
посланный мудрым фараоном, чтобы приглядывать за наемниками. Поэтому я отправил
Масахарту и Псушени с тремя десятками парней из четвертой сотни, распорядившись, чтобы
брали скот и финики - рассчитывать на что-то более ценное тут не приходилось.
За ручьем, у трех больших смоковниц, дорога раздваивалась, и я велел остановиться.
Люди Хем-ахта жадно приникли к воде, мои не пили, помня о древнем законе преследователей
и беглецов: в походе пьют утром и вечером. Я зачерпнул ладонью влагу, вытер лицо, капли
попали на язык. Воды этой земли были чистыми и сладкими, совсем не похожими на
мутноватую жижу из песчаных колодцев и воду Хапи, иногда бурую, иногда красноватую, но в
любой сезон негодную для питья. Египтянам этот ручей, должно быть, казался чудом... В
Та-Кем хорошую воду брали из водоносных подпочвенных слоев.
Хем-ахт, в сопровождении знаменосца и десятника с палкой, приблизился ко мне и
Иуалату. Он был еще не стар, но его лицо и бритая голова, обтянутые пергаментной кожей,
походили на череп. С шеи Хем-ахта свисал уджат, амулет в виде глаза из бирюзы и серебра.
Прижав его ладонью к груди, чезу молвил:
- Храни нас Исида... Куда теперь, вождь?
- Мудрый Унофра дал нам проводника. - Я вытолкнул вперед Инхапи.
- Этот путь, доблестные, - лазутчик показал налево. - Пройдем половину сехена*, и
будет деревня из двадцати домов, за ней другая, с храмом, а дальше - горы и ущелье.
- С храмом? - насторожился Иуалат. - Каменным?
Инхапи сделал жест отрицания:
- Нет. Он совсем не похож на святилище Амона в Уасете или на храм Маат в Саи* -
просто большая хижина, а в ней глиняный бог. Ни золота, ни серебра, ни меди.
- А приношения? Есть там приношения? Масло, пиво, мед, вино?
- Ничего нет, мой господин. Пусто.
- Чтобы шакалы сожрали мумии твоих предков! - выругался Иуалат. - Ты дважды
ходил по этой дороге, сын осла, и ты не нашел ничего ценного?
- Я - лазутчик пер'о, - с достоинством произнес Инхапи. - Я ищу дорогу для войска,
а не добычу на ее обочине.
Сплюнув, Иуалат дернул себя за рыжую косу. Хем-ахт, не обращая на него внимания,
повернулся ко мне:
- Кое-что вы всё-таки нашли. Довольствуйтесь этим, ибо всё по-настоящему ценное
принадлежит Великому Дому.
Я проследил за его взглядом. Масахарта и Псушени возвращались - с ослом и
полудюжиной тощих коз. На осла были навьючены бурдюки и корзина с сушеными смоквами.
- Выступаем, - сказал я и кивнул Хем-ахту: - Быстрее, досточтимый чезу, пока твои
воины не выпили ручей. Мало воды - плохо, много воды - тоже плохо... Боюсь, они за нами
не поспеют.
Так и вышло. Когда мы добрались до деревни с двадцатью домами, чезет египтян плелся в
километре сзади нас. Еще через пару часов, когда мы миновали селение побольше, с храмом и
полусотней дворов, на дороге не было заметно даже пыли. Усуркун, который вел четвертую
сотню, наш арьергард, пробрался в первые ряды, и они с Иуалатом заспорили: рыжий считал,
что надо остановиться, обшарить деревню и заодно подождать Хем-ахта, а Усуркун не видел в
этом смысла. Люди разбежались, талдычил он, и Семеро видят, что взять в этом гачире нечего,
кроме драных коз. Пройдем ущельем в долины Джахи, где нас не ждут, а там уж найдется
добыча - и козы пожирнее, и вино, и женщины. Может, и серебро - а если так, то лучше его
прикарманить, пока Хем-ахт - чтоб печень его высохла в песках! - не наложил загребущую
лапу.
Прекратив их свару, я велел двигаться вперед. Инхапи вел нас прямо к горам, невысоким
и покрытым редким лесом. Они отличались от мрачных гор Синая, выглядели более
приветливыми и округлыми; у их подножий зеленели травами пологие склоны, выше торчали
гребенкой сосны и раскидистые тамариски, а над ними поднимались светло-серые скалы,
блестевшие прожилками кварца и слюды. Отличное пастбище, подумал я, такого не встретишь
ни в сухой саванне, ни в оазисах. Вид и правда был буколический, даже библейский, не хватало
только стада овец с пастухом.
Хижины, пальмы и оливы остались позади, и теперь с обеих сторон тракта лежала
пустошь, заросшая травой и кустарником. Трава была объедена до корней, а в мягкой почве тут
и там отпечатались копыта, следы босых ног и сандалий всех размеров - верный признак, что
день или два назад жители благоразумно убрались с пути отрядов фараона. Скорее всего, ушли
на северо-восток, за Мертвое море или в долины Иордана. Пожалуй, во всём египетском войске
я один имел представление об этой местности, лежавшей за горами. Военные экспедиции
Та-Кем бывали здесь не раз, но в давние, почти легендарные времена, в эпохи Древнего и
Среднего царств. Где-то в тайных святилищах и усыпальницах хранились папирусы с
описанием этих земель, но как найти их после гиксосского завоевания и столетней смуты?
Найдут, конечно, но еще до этого опять разведают дороги, расспросят купцов, сирийских,
финикийских и ахейских, и через семь десятилетий Тутмос Завоеватель обрушится на Азию.
Может быть, и в его армии будет Гибли, вождь ливийских наемников... Поживем - увидим.
Мы подошли к ущелью, довольно широкому, с обрывистой восточной стенкой, которую
подмывала мелководная, но бурная река. Был пятый час пополудни; мои воины, привычные к
жаре и долгим переходам, двигались бодро, не выказывая признаков усталости. Одни жевали на
ходу финики, смоквы и вареное просо, другие болтали на шипящем языке жителей пустыни,
третьи, раскрыв рты, глядели по сторонам - уж больно эти земли отличались от африканских
степей, долины Хапи и хмурого безжизненного Синая. Какие только люди не жили здесь и
какие будут еще жить! Ханаанеи, хурриты, амореи, филистимляне, иудеи, арамеи, греки,
римляне, арабы...
Подозвав Осохора из племени уит-мехе*, я послал его разведать путь. Осохор, оставив
мешок с припасами и меч, обогнал с тремя своими людьми нашу колонну, забрался на
западный склон ущелья и вскоре исчез из вида. Уит-мехе, жители нагорий, были
непревзойденными скалолазами и меткими пращниками.
Мы шли вдоль бурлящей реки, по каменистой почве. Ширина ущелья, если не считать
потока, была метров восемьдесят - как раз столько, чтобы развернуться сотне бойцов.
Развернуться, бросить камни и дротики, ударить - этим почти исчерпывались тактические
ухищрения нынешних времен.
- За ущельем река поворачивает к восходу, к большой соленой воде, - задумчиво
произнес Инхапи. - Мы туда не дошли, но поймали нескольких хабиру. Они клялись, что
такие воды есть воистину и что они соленые, как в море. Может, лгали, дети гиен? Ведь
Уадж-ур на закате, а не на восходе.
- Не лгали. На восходе есть... - начал я и запнулся: понятия "озеро" не было ни в
ливийском, ни в египетском языках. - Есть водоем, очень большой, с солеными водами.
Инхапи словно не удивился, что я это знаю, - кажется, был уверен в моих магических
талантах.
Колонна воинов втянулась в ущелье. Строй они не соблюдали и видом своим были
похожи на разбойничью шайку - ни панцирей, ни шлемов, ни щитов, окованных металлом.
Всё это, а также короткий тяжелый меч, длинное копье, строй гоплитов и фаланга, появится в
Элладе лет за семьсот до Рождества Христова и приведет к новому виду столкновений -
кровавому и беспощадному ближнему бою. Сейчас, в более патриархальные времена, врагов
старались поразить таким же способом, как и опасного зверя - издалека, стрелой, дротиком и
камнем из пращи. Еще старались напугать криками и угрозами, своей решимостью и числом.
В эту эпоху так воевали все, кроме ливийцев. Ливийцы не боялись схватки грудь о грудь,
предпочитая стрелам мечи и секиры. Не выучка была тому причиной, даже не жажда завладеть
добычей и не презрение к смерти, а лишь природная свирепость.
Слева, на гребне стены, возникла фигурка нашего разведчика. Он махнул дротиком, зате
...Закладка в соц.сетях
