Жанр: Научная фантастика
Ливиец
...отки до задницы! Лежит
здесь, как куча дерьма... Но это Пема из Гелиополя*, и я не успокоюсь, пока он не будет
расчленен!
- Расчленить можно, чтобы дух его нас не тревожил, - согласился здоровяк. - Но
голову сохраним.
- К чему?
- К тому, сын осла, что Урдмана очень разгневается, когда увидит труп Асуши. Мы
отправили к нему гонцов, чтоб известить о победе, и велели сказать, что сын его ранен. А
привезем убитого! Простит ли нас Урдмана? Вдруг молвит: вы, гиены трусливые, кровь мою не
сберегли! И закопает нас в песок... Долгая смерть, клянусь Амоном! Так что голова нам
пригодится. Больше тебе, чем мне, - добавил светловолосый после паузы. - Всё-таки я убил
Пемалхима.
- Подкравшись сзади!
Ухмыльнувшись, здоровяк бросил взгляд на раненую руку мрачного.
- Ты попробовал спереди. И был бы сейчас в царстве Осириса, если бы не мое копье!
Пема, Пемалхим из Гелиополя, мелькало в моей голове. Вроде знакомое имя, а не
припомнить! И справку не навести - до Инфонета еще одиннадцать с лишним тысячелетий...
Кажется, этот Пемалхим был предводителем отряда и великим воином... Враги, однако,
одолели - то ли в засаду попал, то ли их было намного больше. Очередная усобица, подумал я.
Из-за чего дерутся в этот раз? Что не поделили? Земли, крестьян или стадо ослов?
У бедра светловолосого покачивалась секира. Оба, и мрачный, и рослый здоровяк, были
почти нагими, в одних передниках, как люди у костров; кожаные доспехи, ремни и шлемы
грудой лежали на палубе. Их собственное добро или, возможно, взятое в бою как трофей...
Прочее оружие находилось на берегу - копья, составленные пирамидами, и куча кинжалов и
боевых топориков. Луков я не заметил. Впрочем, ливийцы были плохими стрелками и
предпочитали луку пращу и дротик.
Секира притягивала взгляд. Длинное топорище, остро заточенное темное лезвие...
Похоже, железная... Память тела подсказывала, что я уже держал ее в руках.
- Расчленить!.. - пробормотал мрачный, тоже посматривая на секиру. - Пожалуй, ты
прав насчет Урдманы - расчленить, но оставить нечто, что бросим у его ног. Голову и правую
руку... - Он потянулся к топорищу здоровой рукой. - Сам отрубишь? А то я быстро...
скорей, чем финик с пальмы упадет...
- Руби, - рослый протянул ему топор. - Возьмешь с него плату за кровь, хоть с
мертвого.
Мрачный кивнул и, помахивая секирой, направился ко мне. Мышцы мои окаменели; я
лежал неподвижно, зная, что сейчас произойдет. Жить этим двоим остались считаные секунды.
По лицу моего палача бродила мстительная ухмылка.
- Кал гиены, - произнес он, замахиваясь. - Чтоб Анубис тебе кишки вывернул! Чтоб
черви сожрали мумию твоего отца! Чтоб...
Секира стремительно опускалась. Я подставил руку, перехватил топорище и вырвал из его
вдруг ослабевших пальцев. Выражение его лица переменилось - теперь темные глаза взирали
на меня с ужасом. В волосах рыжинка, но кожа смуглая, и зрачки, как полированный агат... Не
чистокровный ливиец, помесь с египтянином или, скорее, с египтянкой... Ливийцы любили
женщин Та-Кем. Небем-васт, моя возлюбленная в одной из прошлых мниможизней, была
настоящей красавицей...
Я вскочил и резким ударом топора снес противнику череп. Высокий здоровяк уставился
на меня выпученными глазами, раскрыл рот, собираясь крикнуть, но секира уже свистела в
воздухе. Пемалхим отлично умел ее метать! Лезвие врезалось между шеей и плечом, хлынула
кровь, взметнулись в падении длинные светлые волосы, и мой убийца рухнул на палубу. Я
вырвал оружие из страшной раны, огляделся. На берегу - человек сорок, и связанных чуть
больше двадцати... Пленники наверняка мои люди, а те, что жарят рыбу на кострах, -
дружина покойного Асуши... Вот и он сам - лежит на корме, завернутый в окровавленные
пелены...
Копья! Пирамидки копий на берегу, между мной и кострами! Добраться бы до них! И
тогда...
Мысль еще не успела оформиться, а тело уже взметнулось в воздух. Я спрыгнул с низкого
корабельного борта и проломился сквозь тростник, хлеставший по груди и плечам. Стебли
были высокие, сочные, гибкие. Успели вырасти... Значит, сейчас не первый месяц Половодья и
не второй - видимо, третий. Месяц хойяк! По нашему октябрь или начало ноября...
На берегу завопили. Кто-то вскочил, роняя в огонь прутья с нанизанной рыбой, кто-то в
страхе тыкал в меня пальцем, кто-то ринулся к оружию, к груде кинжалов и секир, что были к
кострам ближе, чем копья. "Это Пемалхим! Дух Пемалхима! - кричали они. - Дух
Пемалхима вернулся! Пришел за нами с полей Иалу! Демон! Пема! Демон!"
До пирамидки с копьями я добрался первым. Долж-но быть, Пемалхим и правда был
великим воином, ибо тело его, мышцы и руки действовали инстинктивно, не требуя контроля
разума. С подобным эффектом я и мои коллеги сталкивались неоднократно - привычные
движения, жесты, манера речи, психические реакции не исчезали полностью, но оставались как
прощальный дар носителя. У Пемалхима эта телесная память была особенно стойкой,
сложившейся с моим изрядным опытом, полученным в сотнях битв и стычек. Мы оба знали,
что делать: швырнуть секиру одному из пленников, коренастому крепышу, и выхватить из
пирамиды копья. Пема метал их левой и правой руками с убийственной точностью и такой
мощью, что бронзовые острия пронизывали противников насквозь. Трое упали, не добежав до
оружия, четвертый, помчавшийся за брошенной крепышу секирой, свалился ничком в траву -
древко копья подрагивало меж его лопаток. Пленники резали веревки, коренастый уже
поднялся, вырвал копье из спины убитого врага и воткнул его в грудь живому. Он тоже знал,
что нужно делать - повелительно махнул рукой что-то крикнул, и пятеро освободившихся
бросились к топорам.
В следующую минуту на берегу под холмом началась свалка. Полуголые, частью
безоружные люди метались между водой и кострами, звенела бронза, стучали тяжелые палицы,
руки и тела обагрялись кровью, хрипели раненые, но всё перекрывал дикий яростный вопль -
"Пемалхим! Пемалхим!" Кричали мои дружинники и воины мертвого Асуши, одни торжествуя,
другие в тоске и смертном ужасе. Я бросал копья, стараясь не попасть в своих - в тех, кого
считал своими, ибо отличить врага от друга в дерущейся толпе было делом непростым. Однако
возможным: враги старались подобраться ко мне, мои бойцы рубили их незащищенные спины.
За четверть часа всё было кончено. В траве, под ярким полуденным солнцем, валялось с
полсотни раненых и трупов, меж них бродили живые, добивая врагов и вытаскивая залитых
кровью товарищей. Я осмотрелся. Холм и пальмы загораживали вид на север, но с трех
остальных сторон колыхалась бурая нильская вода, торчали кое-где стебли папируса, и в
тростниках испуганно крякали утки. Еще я видел корабль, большую гребную галеру,
зачаленную у вбитой в берег сваи, дымящиеся угли из растоптанных костров, берег,
заваленный телами, и два десятка своих бойцов. Шумный получился старт, мелькнула мысль.
Что ж, бывает; в доброй половине экспедиций мне приходилось защищать свою жизнь в
первый же час после прибытия.
- Господин... мой господин... - Коренастый крепыш склонился предо мной. На вид ему
было за сорок - возраст триария, как сказал бы Егор.
Он снова поклонился и протянул мне секиру:
- Твое оружие, семер* Пемалхим. Ты не ранен?
- Царапины. - Не говоря больше ни слова, я растер ладонью чужую кровь на груди и
животе. В первые мгновения контакта, когда не знаешь, как и что говорить, лучше вести
краткие речи.
- Я думал, тебя проткнули копьем, - сказал крепыш, воздев руки вверх ладонями. - Я
думал, ты мертв, господин. Я думал, все мы последуем за тобой в страну блаженных. Я думал,
что обида, нанесенная Урдманой, пожирателем навоза, и его вонючими шакалами, так и
останется неотомщенной. Это терзало мое сердце.
- Ты слишком много думаешь и мало видишь. Копье только задело меня, а вот удар по
голове... - Я поднес руку к виску и сморщился. - Крепкий удар! Будто Апис* лягнул
копытом... Ничего не помню...
- И всё же ты очнулся и спас нас, - вымолвил крепыш, и воины, что стали собираться за
его спиной, поддержали эти слова громким кличем. - Ты спас нас, как спасал всегда... нас,
идущих за тобой, внимающих твоему зову...
- Но я ничего не помню! - Со страдальческим видом я снова коснулся виска. - Знаю,
как меня зовут, знаю, что это мой корабль, а вы все - мои люди... Еще знаю, что убил Асушу,
сына Урдманы... И больше - ничего!
- Память вернется к тебе, мой господин, - сказал один из воинов, светлокожий, гибкий,
сероглазый - вылитый ливиец. - Вернется, клянусь своим пивом и милостями Хатор*!
- Вернется, - подтвердил коренастый. - Когда я нанялся к шерданам* и воевал в
стране Иси*, я видел людей, что забывали собственное имя после того, как их приложили по
черепу. Это проходит. Тем более что ты - хвала богам! - имя свое не позабыл.
- Зато твоего не помню. - Я криво усмехнулся.
- Долго ли сказать? Я сотник Иуалат, или Сануф, как меня называют роме. Я старший
среди твоих воинов, семер. Служу тебе уже двенадцать лет, а до того служил твоему отцу и
прикрывал его спину на Иси, Кефтиу* и в странах Хару и Джахи, повсюду, где он желал
сражаться. Вместе с ним и с тобой, совсем еще юным, я дрался в том бою с ханебу*, когда
господина нашего насмерть сразили мечом... Теперь я стою у твоих коленей.
Надо же, Иуалат, да еще и Сануф! - подумал я. Не похож на рыжего из моей
предпоследней экспедиции и явно не чистокровный ливиец, но имя то же! Собственно, два
имени: Иуалат - ливийское, Сануф - египетское... Зато глаза ливийские, серые, каких не
бывает у египтян. Говорит, служил отцу, пока не убили того в схватке с северянами-ханебу...
Наверняка с ассирийцами! Значит, с их первого нашествия прошло двенадцать лет...
Тем временем Иуалат-Сануф начал выкликать воинов и называть их родословные и
имена. У меня осталось девятнадцать бойцов, считая с ранеными - наверное, половина
дружины, если судить по виду корабля. Эта галера на двадцать весел казалась вместительной
посудиной и, вероятно, предназначалась для полусот-ни человек.
- Шакалы Урдманы бросили наших убитых в воду, - произнес Иуалат. - Сейчас мы
потеряли двоих, и шестеро ранены, но могут грести. Что прикажешь, мой господин?
- Погибших возьмем с собой для подобающего погребения, - распорядился я. -
Раненых омыть, перевязать, собрать доспехи и оружие, поесть и на корабль. И пусть кто-нибудь
отыщет мой панцирь, шлем и щит.
Сотник поклонился:
- Это я сделаю сам, господин.
Он выкрикнул приказы, и люди зашевелились. Трое бросили в костер охапки сухого
тростника и принялись готовить рыбу, вынимая ее из большой корзины, остальные занимались
ранеными и оружием, а также оттаскивали в сторону трупы. Иуалат принес мои доспехи. Я
спустился к воде и смыл кровь, но отказался от его помощи - не хотел, чтобы сотник заметил,
чт мои раны исчезли без следа. Панцирь - рубаха из бычьей кожи с бронзовым наплечником и
грудными пластинами - закрыл мой торс ниже пояса, а на голову я напялил шлем. Доспехи
были грубоватыми, но прочными, явно скопированными с боевого снаряжения ассирийцев -
до знакомства с ними египетские воины носили лишь полотняные нагрудники. Но в моей
дружине египтян не было, хотя была египетская и, возможно, кушитская кровь. Ее следы
замечались в темных глазах, смугловатой коже, явно лишенной защитного пигмента, в черных
волосах и широковатых скулах. Но гибкость и крепкое сложение мои бойцы сохранили, как и
частично свой язык - в их речи половина слов была искажена ливийскими. Правда, никто уже
не поминал Демонов Песков; более древняя и изощренная религия Та-Кем вытеснила прежнюю
веру.
Солнце перевалило за полдень, когда мы разместились на корабле и оттолкнули его от
берега. Кормчий по имени Осей встал к кормовому веслу, остальные, включая раненых, взялись
за отполированные рукояти, дружно выдохнули, потом втянули воздух и резко откинулись
назад. Корабль двинулся на север. Вероятно, все знали, куда мы плывем - все, кроме меня.
Но я еще не использовал всех преимуществ, проистекающих от мнимого удара по голове.
Одна из заповедей полевых агентов гласит, что любые неприятности нужно оборачивать к
своей пользе, и первым делом к извлечению и накоплению информации. Кровавая схватка и
плен были отличным способом замаскировать мое появление и объяснить потерю памяти.
Второй удачей оказался выбор носителя - кажется, Пемалхим был великим воином, и, значит,
я не нуждался в ипостаси Гибли. В этом, возможно, и смысла не было - в нынешние времена о
Гибли, древнем колдуне из пустыни, могли давно забыть.
Мы с Иуалатом стояли на носу. Корабль рассекал мутные воды разлившейся реки, на
горизонте маячили острова, покрытые зеленью, и виднелись кое-где рыбачьи лодки. Судя по
цветению пальм, я не ошибся - стоял хойяк, третий месяц сезона Половодья. Лучшее время в
Дельте, когда солнце палит умеренно, а воздух свеж и относительно прохладен. Время
торговли, путешествий и строительства, ибо поля затоплены, но к любому городу и селению
легко добраться по воде, а грузы, особенно тяжелые, можно перевозить на плотах и барках.
Я положил руку на крепкое плечо Иуалата:
- Куда мы плывем, старший над воинами?
Он бросил на меня сочувственный взгляд.
- К озеру Пер-Рамесс, где ждет нас старейший Пекрур, вождь Востока, а также Петхонс
из Песопта*, Улхени из Медума* и другие вожди со своими воинами. Два дня назад мы вышли
из Гелиополя, из твоего города, мой господин. С тобой был я и сорок пять бойцов, лучших из
лучших - каждый точно рыкающий лев пустыни... - Иуалат-Сануф с грустью оглядел наших
оставшихся воинов. - Мы плыли на восток, и Солнце-Ра поднималось пред нашими лицами, и
ветер был попутный, и весла в руках наших людей ходили как живые. Вчерашним вечером мы
добрались до места, где было удобно разбить стан и заночевать. Было много рыбы и... - он
отвел взгляд, - и много вина... Кто же знал, что за холмом скрываются люди Урдманы! Видно,
он послал сына своего Асушу нам наперехват. Ночью они напали... бесчестно напали, в
темноте, что не подобает воинам! Ты сражался и убил Асушу, но многие наши люди даже
рукой не могли шевельнуть. - Иуалат испустил горестный вздох. - И они погибли, господин!
Такова воля богов...
Пару минут я размышлял над его словами.
- Ты хочешь сказать, старший над воинами, что вчера наши люди перепились и уснули,
не выставив дозоров? И их перерезали во сне, как стадо свиней? Так? И при чем здесь боги?
Иуалат виновато понурил голову.
- Выходит, так, мой господин. Но мы никогда не выставляли дозорных на ночь. Ты этого
не велел, и твой отец, и твой дед, великий Инар. Все знают, что нападать во тьме нечестно.
- Все, кроме покойного Асуши, - заметил я, бросив взгляд на корму, где лежал
завернутый в пелены труп. - Ты, Иуалат, муж и опытный боец и должен знать: честь на войне
у того, у кого победа. Отныне тебе самому придется трижды в ночь проверять караулы.
- Да будет так, мой господин. Я повинуюсь.
- Теперь скажи мне, зачем мы плывем в озеро Пер-Рамесс?
- Чтобы сразиться с Урдманой, Тахосом, Хассой и другими северными князьями,
шакалами из шакалов, да лишит их Амон своих милостей! Урдмана поджидает нас у града
своего, у Мендеса*, и с ним шесть сотен воинов с копьями, секирами и щитами. Порази их
Сохмет от пупка, до колена! Все они нечестивцы и злодеи, грабители усыпальниц!
Он принялся ругаться, поминая жрущих падаль гиен, жабий помет, стервятников и
краснозадых павианов. Я дал ему выговориться, после чего спросил:
- Напомни мне, Иуалат, кто нынче на троне в Танисе*?
- Петубаст, семер.
- Фараон?
- Фараон. Но не удивительно, что ты позабыл его имя.
- Почему?
Ухмыльнувшись, Иуалат небрежно махнул рукой. В более поздние времена у этого жеста
было бы простое толкование: мол, фараон нам до лампочки. Я так его и понял и спросил снова:
- Что Пекрур, Петхонс и Улхени не поделили с Урдманой? Земли, людей, товары,
корабли? Напомни мне, Иуалат, в чем причина этой распри?
Сотник сощурился:
- Ты даже этого не помнишь? Но ничего, ничего, мой господин... Боги милостивы к тебе
и все вернут, что ты потерял. А распря началась из-за того, что подлый жрец, по наущению
Урдманы и вождей из Мендеса, Севеннита* и других северных городов, похитил из
усыпальницы деда твоего, что в Гелиополе, нагрудное ожерелье, священную реликвию ваших
предков. И вот все потомки Инара собрались...
- Достаточно! - прервал я Иуалата. - Теперь иди, сотник, и не мешай мне вспоминать.
Потомки Инара! Едва он произнес эти слова, как в голове моей что-то щелкнуло. Был
древний папирус, разысканный еще в Эпоху Взлета, и содержалось в нем сказание о детях
Инара*, то ли правдивое, то ли вольный полет фантазии безымянного автора, жреца или писца.
Повесть эту сочинили при Птолемеях, спустя пять или шесть веков после описанных в ней
событий, и ни один египтолог не смог доказать, передается ли в ней подлинная история или
сюжет является вымыслом с начала и до конца. Но, несмотря на такую неопределенность,
специалисты сходились в том, что повесть является древнеегипетской "Илиадой", ибо
рассказывалось в ней о битвах в чистом поле и под стенами городов, о поединках воинов с
блистающими секирами, о боевых кораблях, таранящих врага, - словом, о войне героев.
Сражались же ливийские князья двух кланов, с юго-востока и севера Дельты, но причиной
разногласий была не женщина, как в Троянской войне, - женщин ливийцы ценили не так
высоко, чтобы проливать из-за них кровь. Повод был другим. Одним из прародителей
юго-восточного клана являлся некий Инар, о чьих деяниях папирус умалчивал, но были они,
по-видимому, знамениты - ведь этого Инара похоронили в роскошной гробнице в Гелиополе и
почитали как самого достойного из предков. В его саркофаге, на груди мумий, лежала
священная пектораль, ожерелье с диском и крыльями Солнца-Ра, залог процветания клана и его
владений. Князья из Мендеса и других северных градов подкупили жреца, похитившего
пектораль, что было святотатством в глазах богов и оскорблением для восточных владык. Они
поднялись как один - Пемалхим из Гелиополя, Петхонс из Песопта, Улхени из Медума и
другие - и, пылая гневом, двинулись под предводительством вождя Востока Пекрура в
Мендес, в северные пределы. Типичная ситуация для эпохи, когда центральная власть слаба, и
никто не мешает вцепиться противнику в глотку и вырезать печень. Фараон Петубаст,
сидевший в Танисе, конечно, не поощрял таких усобиц, но, не имея реальной силы, сохранял
нейтралитет. Впрочем, это не помешало его наследнику царевичу Анх-Хору биться на стороне
мендесского клана.
Но не он стал великим героем той войны - эта честь выпала Пемалхиму из Гелиополя.
Египтологи, трудившиеся над переводом папируса, сравнивали его с Ахиллом, и в том, что
касалось битв, и мелких схваток, и персональных поединков, он Ахиллу не уступал. Его судьба
за пределами повести оставалась неясной, да и сам я в точности не помнил конец сказания о
сыновьях Инара. Однако, учитывая драчливость Пемы, подозревал, что в этой эпохе не
задержусь.
Стоя в задумчивости на носу галеры, я всматривался в грязно-бурые речные воды и
взвешивал все "pro" и "contra" своего воплощения. С одной стороны, выбор личностей
исторического масштаба не приветствовался и даже мог считаться полным фиаско - ведь мы,
наблюдатели из будущего, не имели никакого права продлять жизни гениев и героев, подменяя
собой их личности. Ясно, что такое "продление" было бы фальшивым и противоречащим как
этике, так и фактам истории. Но, с другой стороны, Пемалхим не являлся столь уж масштабной
фигурой, чья жизнь исследована в подробностях, а я, как уже говорилось, не помнил всех
деталей повести о сыновьях Инара. Значит, всё, что я совершу, по принципу Ольгерда вполне
закономерно; всё это будет приписано Пеме и через пять или шесть столетий, в птолемеевские
времена, послужит материалом для сказания.
Забавно! - думал я. Очутиться в теле древнего героя и, более того, попасть прямиком в
легенду! Такого со мной еще не случалось. Жаль, что Павел не решился сопутствовать мне в
этом погружении... Но, может быть, его отказ обусловлен законом причинности - ведь попади
мы вместе в тело Пематхима, мы могли бы творить чудеса! Читать мысли, возжигать огонь,
командовать львами и леопардами... Кто знает, на что еще способен посланец Носферата!
Я велел гребцам бросить весла и отдохнуть. Поднялся слабый, но довольно устойчивый
ветер, и под присмотром Осей моя команда развернула парус. Кормчий поставил двух людей с
шестами промерять глубину - мы плыли мимо деревушек и городков, над затопленными
полями и пастбищами между четвертой и пятой нильской протокой. В эти древние времена Нил
разветвлялся в двухстах километрах от моря на несколько широких рукавов, и к востоку от этой
развилки стоял священный город Гелиополь, хранивший мумию Инара. Мендес, вражеский
град, находился на севере, у седьмого рукава, а Танис, столица фараона Петубаста -
километрах в тридцати к востоку от Мендеса, за сезонным озером, переполнявшимся водой в
период половодья. Я помнил топографию местности, но только в общем, без подробностей,
представить которые невозможно - воды в Дельте капризны и с течением времени меняют
ход. Это относилось и к морскому побережью, также подверженному переменам, ибо огромная
река, выбрасывая песок и ил, изменяла береговую линию.
Один из воинов принес мне лепешку, финики и кружку с пивом. Съев всё это, я знаком
велел Иуалату приблизиться. Мне хотелось поговорить с ним. Конечно, кража святой реликвии
требовала мщения, но я был уверен, что есть и другие причины для вражды с Урдманой. Даже
ливийцы далекого прошого, дикие, не прощавшие обид, не заводились по пустякам, а если это и
случалось, то месть всегда была связана с чем-то конкретным. Скажем, со стадом жирных коз,
что бродят по лугам соседа - их вид был безусловно оскорбительным. Я не сомневался, что в
деле с Инаровым ожерельем тоже были свои козы.
- Мой господин... - Иуалат склонил голову и замер в ожидании вопроса.
- Скажи, старший над воинами, что случится, если мы победим в этой войне? -
произнес я.
Физиономия сотника приняла недоуменный вид.
- Что случится, семер? Разве славы и праведной мести недостаточно?
- Отмщение за обиду угодно богам, - согласился я. - Однако Амон награждает
победителей не только славой. Из славы хитон не сошьешь.
Его глаза блеснули - он понял. Ливийская практичность была ему не чужда.
- Конечно, ты прав, господин. Святая реликвия Инара вернется в Гелиополь, но разве
этого достаточно, чтоб наказать краснозадых обезьян? Мы разорим их города, опустошим
житницы, угоним рабов и скот; их женщины, оружие и сокровища будут принадлежать нам. Их
самих мы побросаем в ямы, полные скорпионов и змей, и не будет у них погребения, и даже
шакалы побрезгают их трупами, полными яда. Мы пронесемся над ними как ветер пустыни, и
будут руки наши в крови врагов, а ладони полны богатства. Кроме того...
- Да? - молвил я, чувствуя, что сейчас узнаю истинную причину.
- Корабли, - произнес Иуалат.
- Какие корабли?
- Корабли из Библа, Тира, Сидона и других городов Джахи. Корабли с товарами,
которые люди севера не пропускают к нам. И наше зерно гниет в житницах, или мы отдаем его
северянам двойной мерой за пурпурные ткани, сирийские клинки, посуду и украшения, что
везут с востока. Если же мы хотим отправиться в Саис или другие места торговли, то с нас
взимают пошлину, равную половине груза. Мы не можем вывезти даже четвертой части
урожая! Для кого же роме сеют и пашут? Для крыс и мышей, что поселились в наших
житницах?
Вот оно, подумал я, вот истинная причина! Северная часть Дельты, с ее торговыми
городами, Буто*, Саисом, Мендесом и другими, всегда была богаче южной, богаче не только
людьми и землями, но также близостью к морю, к Синаю и финикийским городам. Конечно,
через этот край всегда проходили завоеватели, в прошлые годы - гиксосы и ассирийцы, а в
будущем - персы, Александр Македонский, римляне, арабы, турки. Но зато сухопутные
караваны тоже шли сюда, да и судам из Палестины и Финикии этот путь был ближе. Во
времена единовластных фараонов это не имело большого значения, но в период усобиц
являлось главной причиной для ссор и свар. Северные князья жирели на перепродаже товаров,
южных терзала зависть, и это, видимо, и было подоплекой происходящего. Кража пекторали
пришлась весьма кстати, и оставалось лишь гадать, кем был нанят похититель-жрец - то ли и
правда Урдманой, то ли компанией Пекрура, решившейся на провокацию, то ли вовсе
фиванским жречеством, которое желало столкнуть ливийских князей и тем их ослабить. Ну, со
временем разберемся...
Часов через пять после полудня начало смеркаться. Тьма в это время и в этих широтах
наступает рано и падает стремительно; сумерки длятся около часа, а в четверть седьмого солнце
вдруг выключается будто огромный прожектор. Забавный момент; только что в сером
полумраке еще виднелись сикоморы, склонившиеся над водой, мягкие очертания берегов, копья
тростниковых зарослей и на горизонте дымки над какой-то далекой деревней - всё это, хоть
смутно, но можно было разглядеть, и вдруг - раз! - щелкнул невидимый выключатель, и
наступила темнота. Только по небу плывет перевернутый ладьей серебряный месяц и сияют
яркие южные звезды - созвездия Крокодила, Льва, Бегемоти-и и Бычьей Ноги, Нерушимая
Звезда и Сотис*.
Но к этому часу мы находились уже на косе, образованной речной излучиной, в скрытном
месте, где хоть и не было деревьев, зато папирус стоял в человеческий рост. Корабельную
мачту убрали, развели костер, выслали дозорных, и дружинники принялись за еду - печеную
рыбу, просяной хлеб и пиво. После трапезы я призвал к себе Иуалата и двух старших воинов,
Раги с кормчим Осей, и, жалуясь на потерянную память, принялся их расспрашивать. Меня
интересовали силы противоборствующих сторон, их дислокация, вооружение, а главное, их
предводители - всё, вплоть до княжеских родословных. Если судить по числу бойцов,
конфликт был скромным и на аналог Троянской войны не тянул - вряд ли у Пекрура и
Урдманы со всеми их присными имелось больше десяти
...Закладка в соц.сетях
