Жанр: Научная фантастика
Ливиец
...урдюк, и все мы, клянусь клыками С-сохмет, плюнем в
него и воз... воз... возблагодарим богов! Мы, сыновья Инара, не прощаем об-биды! Б-бурдюк
сюда! А п-пока его несут, пусть твой кор... кормчий расскажет, к-как ты раздобыл богатство!
Иуалат, покачиваясь, отправился за бурдюком, а Осей, под одобрительные крики
пирующих, завел историю про ограбление купца Хираджа. Но едва он начал перечислять
товары, взятые у финикийца, как над плечом Пекрура выросла фигура воина.
- Посол от Урдманы, мой господин! Ждет на окраине лагеря!
Хмель разом слетел с Пекрура, его морщинистое лицо потемнело. Выпрямившись и
приняв надменный вид, он размышлял с минуту, потом щелкнул пальцами, Подзывая трех
своих ближних людей.
- Пьяных и потерявших разум убрать! Пусть унесут их в шатры и там уложат. Здесь
останутся Петхонс, Удхени, Охор... еще ты и ты... - он ткнул пальцем в относительно
трезвых князей и повернулся ко мне. - Сын мой Пема, будет лучше, если ты тоже скроешься в
шатре - там, за моей спиной. Ты и твой человек с бурдюком... Сиди, смотри и слушай!
Выйдешь, когда позову.
Мы с Иуалатом скользнули в темноту за полотняной стенкой. Люди старейшего
сноровисто растаскивали пьяных, убирали лишние столики и посуду, подливали масла в
гаснущие лампы. Шестеро вооружались - не медля, но и без спешки: кожаные панцири, пояса
из бронзовых пластин, шлемы, грубые прочные сандалии, перевязи с кинжалами и топорами.
Ели и пили мы на циновках, но теперь принесли раскладные сиденья и кресло для Пекрура; его
стражи, взяв копья и щиты, встали сзади полукругом. На голову старейшего опустился шлем,
увенчанный страусовыми перьями, на его плечи набросили багряный плащ, в руки вложили
секиру. Это убранство словно прибавило тощему Пекруру стати и роста; теперь он выглядел
если не фараоном, так настоящим князем-номархом.
- Привести посла! - резко приказал старейший. - Ведите дорогой подальше от берега,
чтобы не смог увидеть корабль Пемы. И если у причала горят костры, погасите их!
Вождь Востока явно что-то замышлял. Лунный полумесяц - уже не ладья, а почти
половинка диска - и огни светильников озаряли площадку перед шестью князьями, тени
скользили по их лицам, неверный колеблющийся свет то выхватывал пальцы, стиснутые в
кулак, плечо, обтянутое доспехом, и рукоять меча, то отражался тусклыми бликами от лезвия
секиры. В воздухе еще витали миазмы недавнего пиршества, но постепенно запахи вина и
жаркого сменялись обычной лагерной вонью, которой несло от пропотевших кожаных
панцирей, немытых тел и выгребных ям. Внезапный порыв ветра донес свежий аромат зелени с
холмов, заставив меня вспомнить о доме. О реальной жизни, о Сенебе и моем бьоне меж
Сахарой и Меркурием и о его продолжении за Туманными Окнами, где была комната Тошки,
где жила Октавия, где простирался весь мой беспредельный мир. Лишь здесь, в минувших
временах, понимаешь, как сложно преодолеть пространство, какие узы это налагает на
человеческий дух, как связывает чувством несвободы...
Я прогнал эти мысли. Плох наблюдатель, который тоскует по своей эпохе, превращая
годы мниможизни в ад. А это не так, совсем не так; и в прошлом есть место для счастья и
радости.
Очнувшись, я увидел, что посланник Урдманы уже стоит перед вождями. Лица не
разглядеть в полутьме; виден только крупный силуэт, мощные плечи и рука со шрамом на
предплечье. Пальцы лежат на рукояти меча, украшенной золотом, запястье обнимает браслет из
бронзы и лазурита. "Князь, - шепчет Иуалат за моей спиной. - Князя прислали... Видно,
ближний к Урдмане человек, лягни его Апис..." Затем я услышал голос Пекрура:
- Я знаю тебя. Ты Хасса, сын Уитлока, чью сестру Эрдмана взял в свой дом.
- И я тебя знаю, старейший Пекрур, потомок Инара, - раздался громкий уверенный
голос. - Остальные мне тоже знакомы - Петхонс, Охор, Сиб и Баклул.. Все знакомы, кроме
юнца, которого я вижу впервые.
Улхени сжал кулаки и гневно вскинулся:
- Этот юнец вырвет твою печень!
- Щенку не пристало тявкать на льва, - спокойно заметил посланец, но на мгновение
мышцы его могучих рук напряглись.
Пекрур положил ладонь на плечо Улхени:
- Спокойно, сын мой, спокойно! Человек не живет без печени, и если ты ее вырвешь, как
мы узнаем, зачем Урдмана прислал к нам своего племянника? А послушать об этом было бы
интересно. - Он повелительно вытянул руку к Хассе. - Говори!
Хасса шевельнулся. Теперь я смог увидеть его лицо, резкие черты воина, крючковатый
нос над тонкими губами, массивную челюсть и смуглые впалые щеки. Он, несомненно, являлся
не только потомком ливийцев и египтян; была в нем и восточная кровь, кровь народа, близкого
гиксосам или каким-то кочевникам Аравии и Палестины. Скорее всего, он являлся энши - так
называли в Египте бастардов, сыновей рабынь-наложниц, которых знатные отцы, не имевшие
других сыновей, делали своими наследниками. Это не считалось позорным, особенно у
ливийцев, ценивших первым делом храбрость и воинское мастерство.
Голос Хассы был по-прежнему решителен и громок:
- Урдмана, мой родич и владетель Мендеса, возлюбленный Амоном, послал меня узнать,
что делаешь ты, Пекрур, и другие сыновья Инара на землях, принадлежащих нам. - Он
запрокинул голову и втянул носом воздух. - Я чую запахи пиршества... Клянусь Маат, я
чувствую это! Вы режете наших быков, пьете наше вино и пиво, разоряете наших людей,
опустошаете амбары... Нет деревни в окрестностях, не пострадавшей от ваших набегов!
- Мы еще только начали, - с издевательской усмешкой произнес Петхонс.
- Мы очистим все ваши амбары и угоним весь скот, - добавил Сиб.
- И сожжем всё, что может гореть, - пообещал Охор.
- Выпьем всё, что можно пить, а потом доберемся до Мендеса, - пригрозил Баклул.
- И тогда я вырву твою печень! - рявкнул молодой Улхени.
Пекрур развел руками:
- Имеющий уши да услышит... Что еще ты хочешь нам сказать?
- Что меня не пугает вой шакалов, ибо целая их стая не заменит льва, - с презрительной
ухмылкой отозвался Хасса. Затем, помолчав, промолвил: - Дошло до нас, что сыновья Инара
плохо берегут свое наследие. Узнали мы, что некий жрец, ничтожный мерзкий роме, украл из
храма в Гелиополе великую реликвию, залог расположения богов. Ныне же старейший Пекрур
и те, кто слышит его зов, рыщут повсюду словно стая обезьян, ищут пропажу и, не найдя ее на
востоке и западе, явились в северный удел. Думают, что она в Мендесе, у благородного
Урдманы?
- Думают, - подтвердил Пекрур, хитро прищурив глаз. - А что, она и в самом деле
там?
Снова ухмыльнувшись, Хасса сделал оскорбительный жест, помахав пятерней перед
чреслами. Мол, понимай, как знаешь: то ли пектораль и правда в Мендесе, толи благородный
Урдмана ее видеть не видел. Князья гневно загалдели, но Пекрур движением руки призвал их к
порядку.
- Убирайтесь отсюда, пока Урдмана не вырезал ваши сердца, - произнес Хасса,
продолжая свои манипуляции с пятерней. - Убирайтесь или попробуйте отправиться к нам в
Мендес и поискать там. Может, найдете свою святыню, а может, нет.
- Меч из ножен надо вытаскивать вовремя, - наставительно сказал вождь Востока. -
Зачем нам идти сейчас в Мендес? Ты ведь слышал: сначала мы очистим ваши амбары, угоним
скот, сожжем всё, что может гореть, и выпьем всё, что можно пить. Ну а потом...
- Потом, потом!.. - прервал его посланец, явно раздражаясь. - Не будет этого "потом"!
Ты нас не обманул, предводитель шакалов! Вы сидите здесь не для того, чтобы жрать и пить,
вы ждете помощи от Пемалхима из Гелиополя! Ждете его самого, да только зря! Труп его
обглодали рыбы, воины пошли на корм червям, корабль и всё снаряжение захвачено Асушей!
Гонцы, которых он прислал...
Пекрур внезапно приподнялся, грохнул обухом секиры о землю и передразнил:
- Гонцы, гонцы! Стоить ли верить гонцам? Кто видел труп Пемы, обглоданный рыбами?
Может быть, ты, Сиб? Или ты, Охор? Или, может, Хасса сейчас вытащит рыбу из своей
набедренной повязки, и эта рыба скажет нам: я знаю, каково на вкус сердце Пемалхима? Ха!
Пустые слова, клянусь полями Налу! - Вскинув топор, он проревел: - Пема, сын мой! Яви
свой лик, и не забудь о мешке!
Ловок! - подумал я, вступая вместе с Иуалатом в освещенный круг. Хочет выманить
войско Урдманы из Мендеса, устроить засаду или другую хитрость, окружить, зайти в тыл... А
заодно попугать: Пемалхим-то здесь, а вот Асуша уже сидит на весах Анубиса! Нет, не прост
был старейший и в воинском искусстве соображал получше Агамемнона.
Хасса, пораженный, отступил, вытягивая ко мне руку со шрамом и бормоча: "Ты!.. Ты!.."
Ноздри его раздувались, лицо перекосилось от ярости, и что-то, напряжение мышц или
смутный инстинкт, наследие Пемы, подсказывало мне, что видимся мы не в первый раз. И, надо
думать, прежние наши встречи были не очень мирными, а счет в них явно в мою пользу.
- Ну-ка, что там у нас в бурдюке? - произнес Пекрур, делая вид, что хочет встать и
заглянуть в винную емкость. - Клянусь милостью богов, Амона, Исиды и Осириса, там что-то
интересное! Не череп Пемы, обглоданный рыбами - ведь вот он, Пема, стоит живой! - но
чья-то голова там точно есть. Эй, воин! Развяжи завязки!
Иуалат повиновался. В свете ламп вино казалось темно-багровым, напоминавшим кровь, и
хлынуло оно из бурдюка словно из распоротого чрева. Вместе с багровым потоком
выскользнула кисть руки, за нею - голова со слипшимися волосами и раззявленным в ухмылке
ртом. От останков тянуло гнилостным запашком, мешавшимся с ароматами лагеря и кипрского
вина. Пристально уставившись на Хассу, я активировал ловушку Кодом "Каэнкем" и отстрелил
ее в сознание посланца.
- Забирай! - Резким жестом старейший велел Иуалату вернуть руку и голову в пустой
бурдюк. - Забирай, Хасса, сын Уитлока, и отнеси своему родичу. Это первая цена
святотатства, свершенного вами в Гелиополе. Но мы возьмем и вторую, и третью!
Хасса, подобрав мешок, медленно отступал за линию огней, где ждали стражи, готовые
вывести его из лагеря. Губы посланца были гневно сжаты, взгляд то с ненавистью обращался ко
мне, то начинал метаться по лицам князей. Наконец, глядя на Пекрура, он процедил:
- Никто из вас отсюда не уйдет! Никто! Мы отомстим за сына Урдманы! Плоть ваша
станет пылью, коршуны пожрут глаза, кости высохнут и пожелтеют, и все вы лишитесь
погребения! Клянусь пеленами Осириса, вам не дожить до месяца тиби!
- Богам виднее, - промолвил Пекрур, поднимаясь.
Когда силуэт Хассы растаял во мраке, наш предводитель сказал:
- Точите секиры, острите копья, дети мои! Через парудней они будут здесь, но нас,
клянусь Амоном, не найдут. Я буду на вершинах западных холмов, вы, Улхени и Петхонс - на
вершинах восточных, а Пемалхим с остальными воинами спрячется у их подножия. Ударишь в
тыл, сын мой, когда мы ринемся со склонов на врагов! Ты, Охор, разошлешь разведчиков.
Пусть не жалеют роме, пусть внушат им ужас, чтобы сидели в своих конурах! Лишние глаза
нам не нужны... Ты, Сиб, с двадцатью воинами будешь охранять корабли и жечь костры в
лагере, чтобы казалось, будто мы по-прежнему на месте. Баклул пойдет с Пемой. Всё!
Повернувшись, он направился к своей палатке.
- Боги благосклонны к нам, - вымолвил Петхонс из Песопта. - Они даровали нам
великого вождя.
- И великого воина, - добавил юный Улхени, склоняясь предо мной. - Потом он
вперил взгляд в темноту, туда, куда удалился Хасса, и процедил сквозь зубы: - Грозная
Сохмет, помоги мне добраться до его печени! Я одарю твой храм стадом овец, зерном,
опахалами и полотняной тканью... Помоги!
В моем шатре царила тишина. Я сел на теплую землю у порога, полюбовался
коловращением светил и, опустив веки, стал приводить в порядок свои наблюдения. Тави,
маленький Антон, Павел, Егор и остальные близкие и коллеги, члены моей вары и моего Койна,
были сейчас далеко от меня даже в воспоминаниях. Для них минуют месяцы, но для меня
пройдет немало лет, пока я не вынырну из прошлого, не обниму их и не начну свой
удивительный рассказ - о том, как очутился в легенде. Долгое, долгое время, и потому о них
лучше не думать, как и о Принце, Брейне и прочих супериорах с их загадочными проектами.
Каждый наблюдатель знает, что лучше не вспоминать о покинутой реальности, а побыстрей
соединиться со своим носителем, не только с телом, но и с аурой окружения - собственным
статусом, прошлым и теми людьми, которые считаются твоими друзьями и врагами. Тонкая
работа - вживаться в образ, ловить в окружающих отблеск души человека, чье тело сделалось
твоим, вести себя соответственно и исправлять ошибки, если они были...
Этим я и занялся, как занимался в прошлые ночи во время плавания на корабле. Но там
была горстка людей, и мне не понадобилось много времени, чтобы запомнить их имена и
родословные, вызнать характеры и нравы, слабые и сильные стороны, а также определиться со
"вторым эшелоном" - их родичами и близкими, которых Пема тоже безусловно знал. Этот
процесс накопления информации был незаметен для моих спутников и к тому же объяснялся
"выздоровлением" вождя, вдруг "вспоминавшего" то или это. Но в лагере была уже не горстка,
а сотен пять народа, и среди них князья, с которыми я связан ближним и дальним родством; с
кем-то, возможно, дрался в детстве или воровал финики, с кем-то пьянствовал, сражался в
битвах бок о бок, делил вино и женщину... Это полагалось знать и обходить при случае острые
углы, чтобы было поменьше поводов для недоумений. К счастью, я уже догадался, что Пема
весьма нелюдим и замкнут и не имеет друзей среди персон своего ранга. Ореол силы, боевого
искусства и свершенных подвигов (каких, я еще не выведал) окружал его, отгораживая от
других вождей и воинов зоной отчуждения. Это было совсем неплохо - в начальный и самый
тяжелый период я мог "играть" прежнего Пемалхима и либо остаться потом в этом образе, либо
изменить определенные черты характера, сделавшись доступней и общительней. Всё меняется
со временем - тем более люди!
Но с князьями полагалось разобраться побыстрей, и с родством в нашем восточном клане,
и с тем, кто недолюбливал Пему, завидовал ему или, наоборот, восхищался героем, как юный
Улхени. Пир - прекрасный повод для сбора этих данных. Модуль фиксации, один из важных
ментальных инструментов, не требовал сознательного управления; я мог заниматься чем
угодно, есть, пить, вести беседу, преследовать врагов или спасаться бегством, но всё
услышанное и увиденное откладывалось в памяти - каждый шорох, который различало ухо,
всякий запах и вкус, увиденный мельком пейзаж или иная визуальная картина. Разумеется, эти
сведения требовали затем анализа и осмысления; что-то не представляло интереса, а что-то,
отсортированное и упорядоченное, запоминалось навсегда.
Не успела небесная сфера повернуться на тридцать градусов, как я уже помнил имена и
лица всех пировавших этим вечером, а также усвоил немало сведений о них. Я выловил эти
данные из разговоров и пьяных выкриков, перемежавшихся чавканьем, бульканьем, смехом и
звоном кубков, из жестов, гримас, выражения лиц, взглядов, которыми они обменивались,
которые бросали на меня - словом, из фоновой информации, воспринимаемой лишь очень
сосредоточенным и наблюдательным человеком. Но ни один подобный наблюдатель не уследит
разом за сорока людьми, да еще в полумраке, так что модуль фиксации данных был поистине
незаменим.
Установив иерархические связи между моими соратниками, я произвел анализ их
отношений к Пеме, определил завистников и недругов и выяснил, что вождь Востока Пекрур
всех крепко держит в кулаке. Затем, мысленно выкликнув "Чару", произвел опрос ловушки.
Результат был скромен: перед моим мысленным взором явилась болотистая равнина в лунном
свете, темные перистые кроны пальм, четыре осла с поклажей и десяток воинов,
сопровождавших Хассу. Он двигался на север и явно торопился - видимо, хотел с рассветом
дойти до Мендеса. Звуковая информация была такой же скудной, ибо всю дорогу он проклинал
меня и Пекрура, грозился отомстить, клялся в том всеми богами, но ни разу не помянул
причины конфликта, то есть Инарова ожерелья. Нашлись, однако, и полезные сведения: из его
ругани и проклятий я узнал, что шрамом на руке он обязан Пеме. Они сошлись в поединке лет
восемь назад, совсем еще юными бойцами, и то поражение мучило Хассу до сих пор. Если я
правильно понял, это случилось во время турнира, устроенного фараоном, перед лицом того,
кто номинально считался владыкой Верхних и Нижних Земель. Пемалхиму достался приз,
кресло из черного дерева под балдахином, а Хассе - расходы на лекарей. Правда, была и
радость - Пема мог отхватить ему руку целиком.
Прохладный ветерок ласкает щеки, играет в волосах. Хорошее время - месяц хойяк!
Тепло, но не жарко, злаки начинают созревать, плоды - наливаться соками, воздух свеж и
ароматен, и широко разлившаяся река открывает пути на все четыре стороны. Хорошее время!
Месяц торговли и странствий, битв и побед, месяц ночей, полных лунного света и запахов
травы...
Нежные пальцы ветра снова коснулись моих плеч, но ветра ли?
Девичья ладошка гладит кожу, дыхание щекочет за ухом, текут, струятся прерывистые
слова:
- Пемалхим, господин мой... Я так боялась... молила светлую Афродиту... просила ее
милости... просила не отдавать меня старику, не отдавать бородатому финикийцу, не отдавать
злому, жадному, уродливому... Молила ее о человеке из Ахайи или о таком, который знает наш
язык... о прекрасном, сильном, добром... И богиня послала... послала тебя...
Она прижимается ко мне грудью, кладет подбородок на плечо и бормочет что-то совсем
неразборчивое. Кончики ее ресниц скользят по моей шее и щеке, и я чувствую, что они влажны.
Что бы сделал Пемалхим?.. - мелькает мысль. Сильный, не уродливый и, возможно, не
жадный, но и не очень добрый... Доброта не пристала человеку меча и секиры...
Но в это мгновение я - не Пема. Я снова Андрей Ливиец, странник, пришедший из иных
времен, из мира, неподвластного страху, где люди сделались богами.
Я поворачиваюсь к девушке и обнимаю ее. Она снова шепчет:
- Послала... послала тебя...
Я глажу ее волосы и шепчу в ответ:
- Если б ты знала, милая, из какого далека...
21
Колышутся перья султанов, блестят острия пик, месят влажную почву сандалии, бредут
цепочкой груженные припасами ослы... Войско Урдманы, владетеля Мендеса, пересекает
равнину, и я гляжу на эту рать глазами Хассы, слушаю его ушами, впитываю запахи, плывущие
к его ноздрям. День не жарок, и воины идут быстро. Те, что со щитами, заброшенными за
спину, напоминают черепах; они в доспехах и шлемах, и, кроме копий на плечах, к их поясам и
ремням подвешены секиры и мечи. Это основная часть отряда. Когда Хасса оборачивается, я
успеваю прикинуть, что в ней не меньше четырехсот бойцов. Перед этой колонной движутся
метатели дротиков, пращники и египетские лучники, а за ней утопает в грязи обоз - караван
ослов и десятка четыре повозок, которые тащат быки. Место Хассы - во главе
тяжеловооруженных, и мне нелегко окинуть взглядом воинство. Пожалуй, здесь больше тысячи
человек, но четверть, если не треть из них - погонщики ослов, возничие и слуги. Воинов,
однако, не шесть, а семь или семь с половиной сотен - может быть, Урдмана получил
подкрепление?
Лучники тревожат меня более всего. Кто их привел?! Ливийцы не слишком дружны с
луком... Затем я вспоминаю про царевича Анх-Хора, сына фараона. Его стрелки? Из Таниса?
Весьма вероятно. Но это не значит, что фараон Петубаст вмешался в нашу свару: Анх-Хор
такой же властитель, как остальные князья, и волен сражаться на стороне Урдманы. Конечно,
стоит учесть кое-какие обстоятельства - скажем, то, что Танис близок к Мендесу, и изрядная
часть царских доходов поступает оттуда.
Впереди Хассы, как раз перед отрядом лучников, вышагивает воин в богатых доспехах.
Двое слуг несут над ним балдахин, еще двое тащат табурет и опахало. Балдахин не для того,
чтобы защититься от зноя - день по здешним меркам прохладен. Балдахин, опахало, табурет
- знаки достоинства вождя, такие же, как пурпурный плащ и шлем, украшенный лазуритом.
Воин оборачивается, и я вижу его лицо. Властные, резкие черты сорокалетнего владыки,
надменно стиснутые губы, зеленые глаза, темная кожа, смесь ливийской и кушитской крови...
Чем-то, взглядом, осанкой или этими глазами, он напоминает Принца, магистра супериоров.
Вряд ли Принц его прямой потомок, думаю я; как-никак их разделяет пятьсот поколений. Но,
несмотря на эти горы времени и смягчение нравов, в чем-то природа человека осталась
неизменной. Конечно, мы лишены порока стяжательства, жестокости, жажды власти, но
гордость, стремление доказать свою неординарность, тяга к славе всё еще при нас. Мы всё еще
люди и, надо полагать, останемся ими до самого коллапса Вселенной. Если, конечно, доживем
до столь масштабного события...
Зеленоглазый делает знак Хассе приблизиться. Рядом с ним шагают двое, зрелый муж в
доспехе и юноша в богатом наряде, выдержанном в белых и синих тонах. Этот - полуливиец,
полуегиптянин: чистая смуглая кожа, темные глаза и волосы, но рост и фигура не такие, как у
сынов Та-Кем. Египтяне мелковаты, а юноша в бело-синем высок и двигается с гибкостью
пантеры.
Бело-синее - цвета фараона...
- Урдмана... - Хасса почтительно склоняет голову. - Тахос, и ты, Анх-Хор, господин
мой...
Взгляд зеленых глаз на темнокожем лице пронзителен. Урдмана ниже великана Хассы, но
кажется, что смотрит на него сверху вниз.
- Лазутчики вернулись, родич?
- Еще нет. - Хасса задирает голову, смотрит на небо. - Вернутся скоро. Светлый Ра не
успеет подняться на две ладони.
Тахос, муж, облаченный в доспехи, задумчиво хмурится.
- Пекрур хитер и ждать нас у озера не будет. Нужно послать еще лазутчиков. Послать в
холмы!
- Стоит ли? У нас больше воинов, чем у этих голозадых обезьян. Поздно менять дорогу,
если попал в зыбучий песок. Пошли, как сказал Тахос! И еще одно... - Лоб Урдманы
прорезает морщина. - Пусть найдут Пемалхима, сына ящерицы, пусть высмотрят, где он
встал, посередине войска или с края. Это не трудно - чем выше пальма, тем заметнее.
Царевич Анх-Хор кладет ладонь на рукоять меча:
- Ты хочешь биться с ним, Урдмана? Отомстить за сына? Но в Нижних Землях нет воина
сильнее, а ты уже не молод. Позволь, это сделаю я. Клянусь Амоном, я справлюсь с ним!
- Ты же сам сказал, господин, что в Нижних Землях нет воина сильнее, - с усмешкой
произносит Хасса. - Возможно, кроме меня.
Тахос тоже усмехается, а наследник фараона высокомерно вздергивает подбородок.
- Запомни: мой отец - Гор! От зари до заката крылья его и мощь его необоримы! Он
мне поможет!
- Помог крокодил утке, - насмешливо бормочет Хасса, но Урдмана резко прерывает
его:
- Пустой спор! Зачем носить песок в пустыню? Боги еще не лишили меня разума, и
биться я с ним не буду. Но отомщу! - Лицо Урдманы искажает злобная гримаса. - Ты,
Анх-Хор, пришлешь мне трех своих лучших стрелков, а твои лазутчики, Хасса, пусть
разведают, где их поставить. Ясно?
Тахос молчит, Хасса и Анх-Хор кивают. Лицо у сына фараона недовольное - он,
вероятно, рвется к подвигам и славе. Хасса отступает, и я прерываю связь с внедренной в его
сознание ловушкой.
Мой отряд, восемь десятков бойцов, затаился у подножия холма. Травы тут высокие;
крестьяне-роме, устрашенные нашим нашествием, уже неделю не выгоняют на пастбище коров
и овец - тех, которых мы еще не съели. Прямо перед нами поле овса, а за ним деревня:
хижины со стенами из тростника, крытые пальмовым листом, дворики с очагами, общинный
колодец и амбар. Амбар - самое высокое строение и самое в данный момент пустое; верно
говорят - где побывали воины, мышь и зернышка не сыщет.
Дорога рассекает поле надвое и скатывается в низину меж холмов. Их пологие склоны,
куда не достает разлив реки, заросли кустарником и годятся лишь для выпаса коз. Козы, в
отличие от коров и овец, сглодают всё - и кору, и листья, и редкие пучки травы. Но коз в
селении уже не осталось, козы съедены в первую очередь - к козлятине у ливийцев
национальное пристрастие.
На холмах, в кустарнике по обе стороны дороги, прячется главная часть нашего воинства;
там дружины Пекрура, Петхонса и других вождей. В засаде под холмом мои люди, а также
воины Баклула и другого князька, Тари, сына Такелота. Место подходящее; обходить холмы по
заболоченной низине тяжело и трудно, а лезть на них как будто ни к чему, если имеется дорога.
Но похоже, что Урдмана не меньше Пекрура искушен в междоусобных стычках -
заподозрил-таки неладное. Если убедится, что на холмах его ждут, возможны осложнения.
Разного рода: может занять деревню и сидеть в ней месяц, может всё же обойти холмы или
атаковать вершины, но без большой надежды на успех - слишком велик перевес в
численности. Я, учитывая свой богатый опыт, распорядился бы иначе - провел разведку боем
или рассредоточил бы войско и ударил ночью. Но это сложная операция, не то что нагрянуть на
спящих и пьяных дружинников Пемы. Успех ночного сражения зависит от согласованности
действий всех отрядов, от умения биться мечом и секирой, от хорошей связи с предводителем,
от сигналов, подаваемых огнем и трубами. Стрелы, копья, колесницы, всадники - всё
бесполезно во тьме, кроме клинка, кинжала, быстрых ног и отличной выучки. Всё это будет, но
не сейчас. На ближайшие два-три тысячелетия военная доктрина такова: легионы ночью не
воюют.
Правда, в воинстве Урдманы есть лучники, и это может привести к иным тактическим
решениям.
Я подозвал Баклула и Иуалата. Они подползли, струясь, словно змеи в траве.
- Откройте уши свои и слушайте. Ты, Иуалат, возьмешь моих людей и расставишь по
двое по обе стороны дороги. Пусть затаятся в овсах и следят за всяким шевелением. Если
заметят лазутчиков - убрать их по-тихому. Когда увидят воинство Урдманы, пусть
возвращаются назад.
- Да, господин.
- Иди! И да будет с тобой милость Амона. - Я повернулся к Баклулу: - Дошло до
меня, что среди твоих людей и воинов Тари есть меткие метатели дротиков. Пусть
приготовятся. Еще отправь гонцов к Пекруру и Петхонсу. Надо известить вождей, что у
противника есть лучники.
- Откуда ты это узнал? - Его губы недоверчиво скривились.
Я вытян
...Закладка в соц.сетях
