Жанр: Научная фантастика
Ливиец
... лет эдак восемьсот тому назад. Темная, цвета запекшейся крови древесина отлично
гармонирует с буро-кирпичным оттенком марсианской пустоши, спинки, ножки и
подлокотники покрыты тонкой резьбой, и у каждого кресла она своя. По словам Давида, это
еще один повод, чтобы собираться здесь, ибо выбор кресел обычно согласован с ментальным
обликом и настроением присутствующих. Сам он неизменно сидит в кресле с ручками в виде
голов драконов, чьи тела и хвосты переплетаются на спинке. Я в зависимости от настроения
выбираю "львиное" кресло либо то, которому мастер Самвел придал форму более
миролюбивого зверя тайсипаххи с планеты Нейл. Предпочтения Гинаха, как и Давида,
постоянны: "готическое" кресло, украшенное химерами и горгульями.
Сейчас, бросив взгляд на координатора, он спросил:
- Просят о встрече? Чего они хотят?
- Чтобы их выслушали старшие магистры и координаторы. Вместе с несколькими
видными ксенологами, специалистами по связям с Носфератами. Выбор специалистов - за
нами.
Гинах пожевал губами.
- Даже так?
- Именно так, коллега. Я полагаю, нынешнее совещание будет более конструктивным,
если мы обсудим ряд кандидатур, участие коих желательно или необходимо. Хотелось бы, -
Давид вежливо склонил голову перед изображением Павла, - чтобы наш новый друг почтил
нас своим присутствием. Если не ошибаюсь, лучшего знатока Носфератов нам не найти.
- Не ошибаетесь, - проворчал Павел. - Если угодно, я их полномочный представитель.
Не всех, конечно, но тех, кого вы зовете Асуром и Красной Лилией.
Так-так! - подумал я. Еще немного, и он признается! Но Павел замолчал.
Выждав несколько секунд, Давид приласкал ладонью драконий хребет и произнес:
- Жду ваших предложений, коллеги.
"Вы первый, Ливиец", - донеслась ко мне мысль Гинаха.
"Витольд, - подумал я. - Витольд, привкус моря, соли и сосны. Линда, аромат жасмина.
Еще Егор, пурпур и золото, и, разумеется, Георгий, блеск и сияние меди".
Давид поднял руку:
- Принято и зафиксировано! Мои предложения: Мэй, Фархад и Аль-Хани. Мэй еще
молода, но участие в совете будет для нее полезным опытом.
"Алая роза с шипами, конь, несущийся в степи, и ледяное безмолвие айсберга", -
добавил Гинах и вслух промолвил:
- Хороший выбор! Разные люди, разные темпераменты, что гарантирует нам
разнообразие мнений. Предлагаю еще Тенгиза и Вацлава.
Я усмехнулся. Лапа снежного барса и посвист летящей стрелы... Эти церемониться с
Принцем не будут!
- Принято и зафиксировано, - опять сказал Давид, и конструкт базы, подтверждая
команду, отозвался мелодичным перезвоном. - Кажется, вы, Ливиец, имеете связи среди
ксенологов? Двух, я думаю, будет достаточно.
- Саймон, мой друг, - вымолвил я. - Он только что вернулся из Воронки.
- Операция Чистильщиков в Рваном Рукаве? Кажется, они спасали Триолет, что на краю
Воронки? Удалось ли отстоять эти системы?
- С Триолетом всё в порядке, - отозвался Павел, слегка отодвигаясь. Теперь я видел
прозрачную стену за его спиной - там мелькали пестрые бартасы, лимнии в алую и желтую
полоску, омри с пятью глазами на длинных стебельках и прочие экзотические обитатели
венерианского океана. - С Триолетом порядок, - повторил Павел, - а вот о Принце я этого
не скажу.
- Почему же? - вскинулся Давид, сверкнув янтарными глазами. - У вас есть
сомнения? Что конкретно?
- Конкретно - ничего, - заявил мой криптолог-психолог и инженер человеческих
душ. - Хотя он пользуется защитой, я мог бы читать его мысли, но это было бы неэтичным.
Впрочем, волей-неволей я взвесил... хм-м, да, "взвесил" вполне подходит... взвесил его
размышления на заднем и переднем планах. Простите за дилетантскую терминологию, но
мысли, которые он желает скрыть, имеют приоритет над сказанными словами. Проще говоря,
он лжет. Или чего-то недоговаривает.
Наступило молчание. Потом Гинах многозначительно хмыкнул и пошевелился в кресле.
Давид, сдвинув густые брови, сказал:
- Хорошо. Мы учтем ваше мнение, коллега. - Он повернулся ко мне: - Итак, Саймон.
Кто еще из ксенологов?
- Декстер. Человек очень знающий, специализируется на контактах с Носфератами.
С Декстером мы были приятелями - встречались в период работ в Кольце Жерома.
Полноватый широколицый крепыш, очень добродушный на вид, но с острым, как бритва умом.
Он славился своими чудачествами, одним из которых являлось коллекционирование древних
инопланетных артефактов неустановленного назначения - они, по словам Декстера, бросали
вызов его проницательности. Ему принадлежал ряд любопытных публикаций на эту тему:
"Сепульки в половой жизни аборигенов Энтеропии", "Жезлы с Панто-5 и мистерии культа
плодородия", "Назначение вибраторов Гальпари" и другие в том же духе. Помимо этого
скромного хобби он занимался разработкой метаязыка для связи с Носфератами.
- Слышал о нем, - Давид одобрительно кивнул. - Личность почти гениальная! Но он,
вероятно, занят... Удастся ли его уговорить?
- Удастся. Он любит поразвлечься.
- Тогда всё. - Координатор поднялся. - До встречи, коллеги.
Откланявшись, я возвратился в свой бьон. Павел, словно тень, последовал за мной,
по-прежнему в окружении экзотических рыбок.
- Полагаешь, Гинах прав? - спросил я. - Что там с этим Принцем? Что-то посерьезнее
ловушек?
Павел молча кивнул, пристроив свое изображение на полке камина. Казалось, Принц и
тема нашего совещания вдруг перестали его интересовать; нахмурившись, поглаживая
седоватые волосы, он напряженно размышлял о чем-то.
- Гм-м... Скажи, Андрюша, ты с Октавией своей давно знаком?
Вопрос был столь неожиданным, что я опешил. История нашего с Тави знакомства была
простой: однажды Койн Продления Рода пригласил меня в Антард, на занятия с подростками.
Меня просили рассказать не о древних цивилизациях, не о ливийцах и египтянах, а вообще о
работе психоисторика: что мы исследуем, как и зачем. Интерес вполне понятный: в глазах
молодежи наша профессия очень романтична, о чем сообщила мне Лена, подопечная моей
подруги. Через несколько лет после этих занятий к нам пришли сразу трое: юная Мэй и
братья-близнецы Диего и Иван. Но был у этих встреч и личный результат - после одной из
лекций на меня взглянула Наставник-Воспитатель с серо-зеленоватыми глазами. Только
взглянула и всё, однако я понял, что погиб. Впрочем, как оказалось в ближайшую ночь,
погибель была приятной.
- Чтоб мне, манки трахнутому, на компост пойти! - выругался Павел. - Прости мою
бестактность, дружище! Я что-то не так сказал?
- Всё так, ничего страшного, - пробормотал я. - А с Тави мы знакомы сто сорок лет,
четыре месяца и девятнадцать дней. В реальном времени, конечно. Если же приплюсовать годы
мниможизни...
- Бог с ней, с мниможизнью! Ты мне лучше скажи, - Павел понизил голос, - верно ли
то, что говорят о женщинах с Тоуэка?
- А именно? - Я улыбнулся; его вопросы напомнили мне недавний разговор с Леной и
Лусией.
- Ну, о том, что они выбирают мужчин раз и навсегда?
- Это правда. Видишь ли, Павел, за три-четыре последних тысячелетия люди
расселились по множеству миров Галактики, и временами их природные условия влияют на
человеческий организм так удивительно... Меняются облик, рост, телосложение, черты лица,
случаются метаморфозы и с генетическим аппаратом, даже с функциями мозга. Кельзанги
сильны и высоки, у обитателей Ваасселя уши без мочки, а глаза вытянуты к вискам, кожа
астабцев синеватая, жители Альгейстена способны к точным наукам, на Ниагинге у людей
развито обоняние... Тоуэк одарил переселенцев особой чувствительностью. Стоит ли
удивляться, что у женщин это свойство развито сильнее?
Павел склонил голову к плечу, уставился в пространство, будто внимая не моим словам, а
прислушиваясь к информационным потокам ноосферы.
- Значит, правда... - прошептал он. - И что мне теперь делать? Не знаю, хоть до
купола подпрыгни!
- Ты о чем? - с недоумением спросил я.
- О Джемии. Саймон имел на нее виды, но, кажется, она его отшила и положила глаз на
меня.
- Что сделала?
- Отшила. Ну, отвергла грязные домогательства, с которыми Сай к ней подкатился, дала
от ворот поворот и переключилась на меня. Со всей силой женского очарования!
Разобраться без пояснений с этими старинными оборотами было непросто. Где Павел
нахватался их? Конечно, не в том месте мощи, силы, блеска и полной свободы! Я не помнил в
точности, когда разработали психоматрицу, искусственную душу, но это случилось через много
веков после Большой Ошибки, в шестом или седьмом тысячелетии. Только тогда мы стали
уходить к Носфератам... и возвращаться обратно, мелькнула мысль. Возвращаться, как бы
странно это ни казалось! Лично я не слышал ни об одном таком случае.
- Большое счастье, если тоуэка удостоила тебя вниманием, - сказал я. - Особенно
такая восхитительная девушка! Чем ты огорчен?
- Вдруг это у нее серьезно? Крысиный корм! Я же не могу ответить ей взаимностью! Я
говорил тебе, что должен уйти, и говорил о своей подруге. Она отчасти бестелесна, но это не
мешает мне ее любить. Она пожертвовала многим, чтобы остаться со мной... - Сделав паузу,
Павел грустно вздохнул и поведал: - Я по природе однолюб, Андрей. Другие женщины для
меня не существуют, даже такие прекрасные, как Джемия. Да и я ей не пара. Она ведь, знаешь
ли, художница, а я - древний глупый пень.
- Художница? Я думал, она из Койна Продления Рода.
- Оттуда, не сомневайся! Я спросил ее, рисует она, или лепит, или, возможно, творит
картины в Инфонете... Она засмеялась. Она, понимаешь, генетический художник, который
планирует и исправляет внешность будущих детей. Потом сказала, что хочет от меня ребенка.
- Это не требует телесного контакта.
- Знаю. Знаю и потому не хочу. Чтобы мой ребенок рос в пробирке, в инкубаторе или как
там у вас называется... Это мы уже видели! - добавил он с внезапным ожесточением. -
Видели!
- Все растут, как ты выразился, в пробирке. Я - ребенок из пробирки, и Тави, и Саймон,
и Егор... В тебе говорит мужской эгоизм. Ты считаешь, лучше, когда женщина в тягости девять
месяцев и рожает в муках?
- Ну, у женщин на этот счет свое мнение.
Он откинулся назад и понурил голову. Прямо барельеф печали на каминной полке!
- Наверное, я слишком старомоден, Андрей. Как было сказано выше, древний глупый
пень...
- Насколько древний? - спросил я.
- Из двадцатого века, - ответил Павел и разорвал связь.
Я стоял как громом пораженный.
Его появление из Рваного Рукава было чудесным, однако вполне объяснимым событием
- ведь даже человек владеет тайнами души и тела, так что уж говорить о Носфератах! В
техническом плане всё было ясно и понятно, и оставалось лишь гадать о побуждениях - было
ли это капризом Галактического Странника или преследовало некую цель. Возможно, он
делегировал Павла, желая лучше разобраться в людях? И Павел, возможно, не первый архангел,
слетающий с небес, чтобы успокоить нас или в чем-то переубедить? Такая гипотеза не
исключалась, ибо многие из рода людского нуждались в успокоении - те, чье отношение к
Носфератам двойственно: с одной стороны, понимают ограниченность человеческого разума и
неизбежность перехода на высшую ступень, с другой - страшатся этого.
Но личность из двадцатого столетия никак не могла быть таким посланцем! В те времена
разум ютился в сером коллоидном веществе, которое питала кровь; смерть была явлением
окончательным и необратимым, мозг погибал, сознание гасло, и никакая душа не отлетала в
вечность, ни в рай, ни в ад. Душа, та психоматрица, что составляет индивидуальность человека,
образование реальное, а значит, нуждается во вместилище, данном природой, или каком-либо
ином. Но это иное - псионное поле, ментальное пространство ноосферы: в двадцатом веке
только прозревали и даже не относили к сфере науки, считая прерогативой мистики и религии.
Понимание пришло позднее, много позднее, после Большой Ошибки, после эпохи
восстановления, после того, как нашли Носфератов. Или они обнаружили нас...
Нет, Павел не мог быть их посланником и уроженцем двадцатого столетия! Или-или!
Но если даже он родился в той глубокой древности, то как попал к нам, в сто десятый век?
Не будучи специалистом по Эпохе Взлета, я тем не менее был уверен, что в те времена еще не
знали способов консервации разума и тела. Ни долгого криогенного сна, ни путешествий в
пространстве со световыми скоростями, ни, разумеется, экстракции психоматрицы с ее
переносом в псионную среду. Кроме того, в утверждениях Павла имелось противоречие:
раньше он определил срок своего отсутствия в три тысячи лет, а не в девять. Огромная разница!
Человек восьмого, даже седьмого тысячелетия являлся нашим современником, тогда как
двадцатый век во всех отношениях был эрой древности. Не такой глубокой, как времена
фараонов и строительства пирамид, но всё же весьма почтенной и отделенной от нас зияющим
провалом - разницей в технологии, психологии и мировоззрении.
Может быть, он сочиняет? Сочиняет, но для чего, с какими целями? Я не видел в этом
смысла и к тому же чувствовал, что его слова правдивы. Невероятно, но истина: он родился в
двадцатом веке, жил в восьмидесятом и пришел к нам снова, явился из гибельной Воронки
посланцем Асура или Красной Лилии... Последнее было известно не только мне, но,
разумеется, Саймону, его коллегам-ксенологам и Констеблям, а также Принцу - либо он
догадался о природе Павла, либо получил информацию с помощью личных контактов. Это
объясняло столь разительную перемену в нем, переход от высокомерия к изысканной
вежливости - ведь слово посланца Носфератов было веским, очень веским!
Эти мысли вызвали у меня головокружение. Я словно бы окунулся в бездну, полную тайн,
что копятся от самого Большого Взрыва до грядущего коллапса Вселенной, который переживут
лишь Носфераты. Странствовать там было опасным занятием; более того - бесплодным.
Одним из достижений нашей эпохи является понимание природы человеческого
интеллекта и осознание его пределов. Древние полагали, что, если не случится чего-то
страшного, чего-то вроде ядерной зимы или другой глобальной катастрофы, людям с течением
лет удастся постичь все тайны Мироздания. Такой оптимизм был распространен в Эпоху
Взлета, когда рост знаний шел по экспоненте, и даже столетия Большой Ошибки не очень
сказались на этом мнении - едва цивилизация выбралась на поверхность, как наука и
технология стремительно двинулись вперед. Однако постулат о беспредельности познания
оказался коварным, истинным в одном смысле и ложным в другом. Могло ли быть иначе? Ведь
в конце концов всякий метод познания мира зиждется на опыте и логике, а логические
структуры, которые способен измыслить коллоидный мозг с пятнадцатью миллиардами
нейронов, неизбежно ограничены. По каким-то дорогам ему дозволено мчаться с такой
скоростью и столь далеко, что предел незаметен и движение кажется вечным, но есть пути,
мгновенно приводящие в тупик. Скажем, в космологии, науке неразрешимых проблем и
безнадежных парадоксов. Ограничена ли Вселенная в пространстве, и если так, то что
находится за ее рубежами? А если она беспредельна, то как, и можно ли это представить?
Конечна ли Вселенная во времени? Если ответ положительный, то что же было до Большого
Взрыва и что случится после Великого Коллапса?
Решения у нас не имеется, как не имели его предки восемь-девять тысяч лет назад. Но
ничего трагического в этом нет, ибо люди и другие твари, наделенные самосознанием,
ютящиеся на планетах, около стабильных звезд, не исчерпывают разум Вселенной. Мы знаем
больше предков, знаем, что на вопросы космологии нельзя ответить "да" или "нет" и что
ответы существуют, однако непредставимые в системе нашей логики, на порожденных ею
математических языках. Мы знаем, что динамика Мироздания и его циклическое развитие
связаны с разумной жизнью, но эта жизнь не нашей, а более высшей ступени, с иными задачами
и целями. Нам не всегда понятны эти связи, мы не способны их точно описать, но в этом нет
необходимости - так же, как детям нет нужды взрослеть до времени. Ведь между нами и
ступенью Носфератов не разверзлась пропасть, не поднялась стена: они - это мы, и в нас
источник их силы и мощи, а в них - наши бессмертие и мудрость. Но стоит ли спешить, чтоб
приобщиться к ней? Стоит ли проявлять торопливость? Правильно, не стоит! А что до
неразгаданных тайн... Тайны пусть останутся, ибо они украшают жизнь.
С мыслью о неразгаданных тайнах я приблизился к Окну, ведущему в бьон Октавии.
Женщина ведь тоже тайна, непостижимая для мужчины, но так интересно попытаться разгадать
ее! Не только интересно, но и приятно...
Я сделал шаг, и синева сомкнулась за моей спиной.
16
Руки Октавии обнимают меня, волосы над ухом шевелятся от ее теплого дыхания, грудь,
обтянутая тонким шелком, приникла к моей груди. Золотой цветок с запахом шиповника...
Лицо ее стало таким, как прежде: зеленоватые глаза, жемчужно-розовая кожа, милые ямочки на
щеках и губы, похожие на лепестки тюльпана. Должно быть, я забыл Небем-васт - вернее, не
забыл, а спрятал в один из дальних ларцов своей памяти, куда в такие минуты не добраться...
Наш скутер, частичка тепла в ледяной пустыне, застыл среди торосов, такой же угловатый
и блестящий, как их отшлифованные ветром поверхности. Вокруг, куда ни кинешь взгляд,
холодная равнина с торчащими в снегу иглами, шпилями, конусами, пирамидами; одни
ледяные фигуры по колено, другие выше головы, а третьи возносятся к темному звездному небу
точно башни старинного замка. Тишина. Только слышно шуршание гонимых ветром снежинок
да тихая музыка, Симфония Пустоты Аль-Инези, включенная Октавией. Еще - частые удары
ее сердца.
Панто-5, мертвая, холодная, насквозь промерзшая планета... Зато какое здесь полярное
сияние!
- Сейчас... - дышит Тави мне в ухо, - сейчас...
В небесах вспыхивает огненный фейерверк. Такое не увидишь даже в Долине Арнатов в
дни праздника! Гигантские полотнища одно за другим плавно и безмолвно разворачиваются
над нами, колышутся, трепещут, играют переливами цветов, которым нет названий в
спектральной шкале. Разве можно сказать - красное? Не красное - алое, пурпурное,
багровое! Не просто зелень, а малахит и изумруд! Еще лиловое, сиреневое, бирюзовое, охра и
киноварь, лазурь и аметист, изгиб темно-коричневого бархата, жемчужная ткань из нитей
астабских пчел, оттенки пышных цветов ниагинги, волна земного океана...
Тави глубоко вздыхает:
- Как восхитительно, Ливиец!
- Восхитительно, - говорю я, обнимая ее гибкий стан, вдыхая аромат шиповника. Нам
не тесно в кресле скутера; прижимаясь друг к другу, мы глядим на полярное сияние, на
вершины торосов, отсвечивающих алмазным блеском, на звезды и летящий снег. Шшш-шуу...
шшш-шуу... - поет метель, вплетаясь в мелодию флейт и скрипок.
Нам тепло, но за большим выпуклым иллюминатором скутера - минус шестьдесят. Не
люблю холод, не люблю глядеть на снежные равнины, не люблю вспоминать об этом мире, но
небесный спектакль искупает всё. К тому же Тави нравится это место. Она говорит, что танец
красок всякий раз подчиняется другому ритму, который надо угадать. Сегодня это симфония
Аль-Инези, художника звуков с Альгейстена.
Я обнимаю ее хрупкое тело. Я так соскучился! Ведь для нее прошло пять дней, а для меня
- год и восемь месяцев. Шесть воскрешений, шесть смертей, шесть странствий из самого
центра Сахары к океану... Я обнимаю ее в полумраке, в тесной кабине скутера, думая лишь о
том, как чудесно пахнут ее волосы, как сладки губы. Она гладит меня по щеке.
Фейерверк в небесах угасает.
- Ты ведь бывал здесь раньше? - спрашивает Тави.
- Да, милая. Но в южных широтах, где установлены порталы. На станциях Амундсен и
Пири.
- Там тоже холодно?
- На этой планете холодно повсюду. Под Амундсеном, где стоял наш купол, минус
тридцать. Мы отогревали землю и раскапывали с роботами храм, очень маленький, не больше
твоего бьона. Зарылись на двенадцать метров...
Брови Тави удивленно приподнимаются.
- Храм? Я не знала, что здесь кто-то жил!
- Это было давно, два с четвертью миллиона лет тому назад. Небольшие существа,
хвостатые, похожие на кенгуру... Они только-только вышли из бронзового века и, очевидно,
были очень мирными - оружия мы не нашли, но обнаружилась масса предметов для всяких
ремесел. Мы думаем, для обработки камня, дерева, металла, но в точности никто не знает, даже
Носфераты. Они пропустили этот мир.
- И эти, - печально шепчет Тави, - эти создания, похожие на кенгуру, они...
погибли?..
- Да. Пантос, их светило, нестабильно, то разгорается, то пригасает. Сейчас здесь
великое оледенение, и длиться оно будет еще триста или четыреста тысяч лет. Долго, очень
долго!
- Мы могли бы подвесить над этим миром энергетические щиты...
- Зачем, моя ласточка? Живых планет в Галактике хватает, а умерших не воскресишь...
Тави сплетает тонкие пальцы на моем затылке.
- Если бы ты мог... представь, Ливиец... если бы то было в твоих силах, ты бы их
воскресил?
- Наверное, нет, - отвечаю я после минутного раздумья. - Не стоит тревожить
ушедших и наполнять наш мир призраками. К тому же есть одна простая истина: если не
уверен, что деяние правильно, не делай ничего. Мы знаем об этих существах так мало... Но
впечатление такое, что они смирились с гибелью. Воспроизводство потомства прекратилось -
может быть, они не размножались в холоде или сознательно прервали этот процесс. Мы не
знаем, Тави.
Она зябко передергивает плечами:
- А этот храм... Он какой?
- Небольшое строение из почти необработанного известняка в форме шестигранной
призмы, без крыши, без окон и без дверей, с двумя наружными лестницами. Я не уверен, что
это храм. Внутри, до половины высоты - темные окаменевшие шарики и листья размером в
ладонь. На листьях, похоже, письмена, а шарики - органического происхождения, как янтарь и
уголь. Мы решили, - я усмехаюсь, - решили, что это экскременты. Во всяком случае, такой
была гипотеза Саймона.
Небеса над нами вновь полыхают яркими красками, и Тави в восторге замирает. Алое
переходит в оранжевое, оранжевое - в сиреневое, потом - в темно-фиолетовое. И вдруг,
словно невидимая рука задернула занавес, всё угасает. Снова полярная ночь, тьма, тишина и
тусклые угольки звезд в черном небе. Наш скутер около Северного полюса, и в этих широтах
Пантос исчезает на пять с половиной земных лет.
- Ливиец, - произносит Тави, - я никогда не спрашивала прежде... Почему ты ушел из
Койна Ксенологов? Из-за той женщины, да?
Надо же! Оказывается, она знает про Кору и нашу неудавшуюся любовь! Я ей об этом не
говорил.
- Нет, она тут ни при чем. Вернее, наш разрыв был толчком к какой-то перемене.
Наверное, в те дни я повзрослел... повзрослел и решил, что люди мне интереснее инопланетных
созданий, и мертвых, и живых. Пусть ими занимаются другие.
- Саймон? - спрашивает Тави. - Но разве Саймон - дитя?
- Нет, разумеется, нет. Но мы взрослеем по-разному.
Тьма в вышине опять разверзлась, небо засияло пурпуром, затем - сразу, без перехода -
кобальтом и индиго. В этом призрачном свечении ледяные глыбы казались выточенными из
гигантских кристаллов сапфира, разбросанных по голубым снегам. Это было красиво, хотя для
меня, странника пустынь, привычна другая гамма - желтое, бурое, серое. Впрочем, какого бы
цвета ни были земные, пустыни, небо над ними всегда отливает синевой.
- Кстати, о детях, - говорю я, склоняясь к ушку Тави. - У этих девчонок, Лусии и
Лены, есть отец и мать?
Моя любимая фея смеется:
- Что, понравились? Но они уже большие, Ливиец, и взяли их давно. Детей берут не в
десять-одиннадцать лет, а в два-три года. Разве ты не знал?
- Знал когда-то, но забыл. Детство кажется таким далеким... столько столетий прошло...
Мой отец Шамиль и мать Селина давно у Носфератов. Я был у них единственным и проводил
их, когда вернулся с Панто. Ушли они вместе.
- Мы тоже так уйдем, - говорит Октавия с уверенностью тоуэки. Потом шепчет, щекоча
горячим дыханием шею: - Кого ты хочешь - мальчика, девочку или сразу двоих?
- Не знаю, милая. Но хочу определенно.
- Возраст зрелости. - В ее эмоциональном спектре появляется нечто новое, строгое, и я
понимаю, что со мной говорит Наставник-Воспитатель. - Ты, Ливиец, не тогда повзрослел,
когда перебрался в Койн Реконструкции, а сейчас, в эти вот дни и месяцы. Тот, кто хочет взять
ребенка, уже не юноша, но муж. Правильно? Так говорили в старину?
- Так, - подтверждаю я.
Она покачивает пальчиком у меня под носом. Новая вспышка света делает ее волосы
нефритовыми.
- Ребенок - это ответственность, Ливиец, большая ответственность. Мы отказываем
каждой третьей паре. Причины разные - бывает, что союз непрочен, или кто-то из двоих
незрел, или хотят дитя поталантливей ради престижа...
- Но наш союз прочен, я, как ты утверждаешь, созрел, и вопросы престижа меня не
волнуют. К тому же моя подруга - тоуэка. Это будет учтено?
- Возможно. - Она чуть заметно улыбается. - Как тоуэка и Наставник-Воспитатель я
имею некоторые преимущества... очень-очень маленькие, но всё же...
Лицо ее становится невинным, но я ощущаю лукавство и насмешливость - будто язычок
огня пляшет над рдеющими углями, появляясь там и тут и сразу исчезая. Вместе с этим я
чувствую и другое - облегчение, которое она таила, быть может, долгие годы, дожидаясь,
когда я первым начну разговор. Наверное, это было нелегко - видеть каждый день детей,
дарить им свою душу и мечтать, что один из них когда-нибудь станет твоим. К женщинам это
приходит раньше, чем к мужчинам, и проявляется сильней.
Я крепче обнимаю свою фею.
- Ты хитрая малышка... Признайся, кого-то уже присмотрела?
Она кивает и смеется счастливым смехом. Цвета полярного сияния на этот раз нежны -
розовое, голубое, золотистое. Тави щелкает пальцами, я ловлю ее ментальный импульс, и новая,
тихая мелодия наполняет кабину. Колыбельная... Кажется, ее напевала Селина, когда
приходила через Туманное Окно в мою комнату в Антарде... Вспомнив об этом, я спрашиваю:
- Не пора ли нам включить детский портал? Кто он? Или она?
- Он. Его зовут Антон. Он с Артемиды, и ему сейчас два года и два месяца. Самый срок!
- Хорошее имя, - одобряю я. - Древнеримское. Антоний -
...Закладка в соц.сетях
