Жанр: Научная фантастика
Я - инопланетянин
...нате роликовый карабин. Это было простое, древнее,
но надежное приспособление, с петлей, которая закреплялась под
мышками, и тормозом для регулировки скорости спуска. Но ни петля,
ни тормоз не нужны; Фэй не полетит, а поплывет, и потому...
В следующее мгновение я окаменел: Фэй пропустила петлю под
мышками, с силой оттолкнулась и понеслась над водопадом. Ее
оранжевый комбинезон был как язычок огня на фоне сумрачных небес;
казалось, что под облаками вспыхнула комета и мчится теперь ко
мне, с каждым мгновением набирая скорость. Вниз, вниз, вниз! Не
притормаживая, все быстрее и быстрее, прямо в вуаль! Она
преодолеет стену за секунды, мелькнуло в моей голове; затем -
легкое усилие мысли, и я получил точный ответ. Три целых и
двенадцать сотых... Ничтожное время, но как посмотреть: пересекая
вуаль у городских руин, мы пробыли в ней гораздо меньше - меньше
на порядок, подсказала память.
Я замер, не в силах пошевелиться; завеса времени отдернулась
на миг, позволив мне заглянуть в грядущее. Ничего хорошего,
ровным счетом ничего! Плотно сжатые губы Фэй и помертвевшие глаза
- лишь это я увидел в приоткрывшуюся щелку. Но, кажется, она
дышала... Или мне почудилось, что ноздри ее трепещут?..
Мое оцепенение прошло. Мысленно проклиная Макбрайта, я
бросился к реке; камни скрипели и стонали под подошвами башмаков.
Фэй уже была в опасной зоне, мчалась, будто чайка над волнами.
Обойдется?.. Нет?..
Тонкий звон лопнувшего каната был почти не слышен в шуме
падавшей воды. Вуаль, подумал я, вуаль! Слишком долго провисел в
вуали! Как действует она на полимер? Разъедает? Инициирует
процесс старения? На миг мелькнула безумная мысль: может, вуаль
каким-то образом повязана с законом Мэрфи - все, что способно
ломаться, ломается, а заодно ржавеет и гниет? В самом
стремительном темпе?
Выбросив эту идею из головы, я с ужасом следил за Фэй. Ее
полет прервался; раскинув руки, она устремилась вниз словно
планирующая птица, но вдруг тело ее обмякло и, взметнув фонтаны
брызг, девушка рухнула в воду. За грядой камней в кипящих
бурунах, и это было хорошо; но плохо, что ее потащило в среднюю
протоку. Под вуаль! Если вынесет к дальнему берегу озера, тоже
прикрытому вуалью, как до нее добраться? Но я уже знал, что не
брошу ее, не оставлю - погибну, но загляну ей в лицо хотя бы
один-единственный раз.
Сжатые губы и помертвевшие глаза... Не так уж приятны вести
из будущего! Любые, хорошие или дурные - не важно; получив их и
зная, что произойдет, мы покоряемся обстоятельствам. Река событий
уносит нас, словно безвольную щепку, тащит и направляет к тому,
что должно случиться, лишая главного - надежды. Прозрение
будущего полезно лишь тогда, когда представляешь его как
многовариантный и управляемый процесс; неумолимые тиски
детерминизма противны человеческой природе.
Я уже плыл, сражаясь с течением и энергично загребая воду. С
того момента, как рухнула наша переправа, прошло совсем немного
времени, минуты две, но Фэй провела их в потоке, который нес ее
через вуаль - возможно, мертвую или израненную, но я надеялся на
лучшее. Комбинезон и каска были хорошей защитой, да и камней в
нижнем течении нет - плыви и только старайся не задохнуться. А
вот вуаль... В мозаике, которую я терпеливо складывал, зияли
слишком большие прорехи, чтобы ответить на главный вопрос: что
происходит с живым организмом? С одной стороны, быстрое - очень
быстрое! - пересечение вуали нам не повредило, с другой - останки
китайской экспедиции и Лашт, заваленный костями... Возможно, дело
в сроках? Малый не опасен, большой ведет к летальному исходу...
Но что это значит - большой? Месяц? Сутки? Час? Тридцать три
минуты - срок, за который износился трос?
Оранжевое пятнышко мелькнуло среди волн, и я устремился к
нему с надеждой в сердце. Течение вынесло Фэй из-под вуали и
толкало теперь к берегу, к лабиринту утесов и глыб, где
находились наши рюкзаки. Она, очевидно, была в сознании и
дрейфовала на спине, чуть пошевеливая руками, стараясь, чтобы не
заливало рот; шлем ее был целым, даже бинокль не поврежден - знак
отсутствия серьезной травмы. Приблизившись к ней, я нашарил
маленький насос у пояса и подкачал немного воздуха в комбинезон.
Она протяжно вздохнула.
- Командир?
- Да. Как ты, девочка?
- Не вижу... ничего не вижу... все мелькает... кружится...
- Чувствуешь боль?
- Нет. Но...
- Тогда помолчи.
Я поплыл к скалам, подталкивая ее перед собой и ощущая
странную ауру покоя, которая окружала девушку. Покой, но не тот,
что приходит на смену усилию, напряжению, схватке за жизнь и, к
счастью, не вечный - умирать она явно не собиралась. Скорее
апатия, сонное безразличие, какое охватывает контуженых...
Ударилась о воду? Или все-таки протащило по камням?
Пришлось повозиться, пока мы выбирались на берег: дно тут
было глубоко, а накат течения - жестокий и сильный. Наконец я
справился с ним, поднял Фэй на руки и зашагал к той нише, где
было сложено наше имущество. Кажется, этот момент явился мне в
видении - ее лицо с плотно стиснутыми губами, и глаза, глядевшие
вверх, но, вероятно, не замечавшие ничего. Была еще какая-то
странность, к которой я не присматривался - путь по камням был
нелегок и поглощал меня целиком.
В нише я вытряхнул вещи из рюкзака, надул его и перенес Фэй
на это упругое ложе. Потом осмотрел, освободив от башмаков,
комбинезона и шлема. Их яркий цвет поблек, но вмятин и разрывов
не нашлось; на теле тоже ничего, ни переломов, ни открытых ран,
лишь пара синяков. Однако ее сонливость и апатичный вид внушали
опасения. В наших аптечках имелись всякие бодрящие снадобья, и,
будь мы не одни, я вколол бы ей адреналин с глюкозой или дал
таблетку алеф-стимулятора. Но в это время и в этом месте таиться
не было нужды.
Я прикоснулся к ее вискам, провел по нежной коже пальцами,
нащупывая контактные зоны, почувствовал едва заметное тепло и,
дождавшись, когда оно перейдет в покалывание, что было признаком
резонанса, послал энергетический импульс. Не очень мощный, но
достаточный, чтобы справиться с ее апатией, восстановить
истраченные силы и подстегнуть обмен. Фэй вздрогнула; черты, до
той поры расслабленные, вялые, внезапно отвердели, и я,
отшатнувшись в изумлении, на миг закрыл глаза.
Потом открыл и посмотрел в ее лицо.
Знакомое и будто без особых перемен: брови, приподнятые к
вискам, густые, загнутые вверх ресницы и вертикальная морщинка
над переносицей, яркие, изящных очертаний губы, ямочка на
подбородке, глаза, словно темный янтарь, бледно-смуглая гладкая
кожа... Но детская припухлость щек исчезла, а вместе с ней - та
мягкость, неопределенность черт, которая свойственна юности и
околдовывает многих, скрывая, как полупрозрачный туман, будущую
красоту и Тайну. Многих, но не меня; мне нравятся формы зрелые и
завершенные, пришедшие в гармонию и обещающие тайны не в
грядущем, а сейчас.
Я смотрел на Фэй, она смотрела на меня. Уже не девочка -
женщина, каким-то чудом шагнувшая за две минуты к порогу
тридцатилетия.
Она пошевелилась и села, прикрыв ладошками нагие груди.
- Что? Что-то не так с моим лицом?
- Не так, - подтвердил я. - Ты стала много краше. Это бывает
с девушками, когда они взрослеют.
- Но разве я...
- Не волнуйся. Ничего плохого с тобой не случилось. Даже
наоборот.
Я поднялся и вылез из расщелины. О том, что произошло с Фэй,
могли быть разные мнения: то ли она потеряла годы жизни, то ли
нет. Останется такой, как нынче? Или механизм перемен, запущенный
вуалью, будет раскручиваться все быстрей, от зрелости - к
увяданию, от увядания - к дряхлости?
Впрочем, маловероятно; слившись с Фэй в момент резонанса, я
не нашел никаких патологий. Ровным счетом никаких, кроме
одной-единственной: в биологическом смысле она постарела лет на
восемь-десять.
Внезапная мысль кольнула меня. Быть может, все дело во
времени? Нет никакой субстанции, ни газа, ни силового поля, ни
коллоида, которые могут ускорить процессы распада, а просто в
вуали оно течет иначе? Десять лет за две минуты... Месяц за
секунду... Шагнув через вуаль у Лашта, мы потеряли несколько
дней, чего, пожалуй, не заметишь, но трос, провисевший полчаса,
состарился на полтора столетия и лопнул... И все эти люди, что
жили в Анклаве или пытались его исследовать, погибли естественной
смертью, состарившись так же стремительно, как наш канат... Люди
и животные, дома и техника, и кости, и тот ковер в мечети...
Вспомнив про кости и ковер, я решил, что в разных зонах время
может течь по-разному - или, возможно, этот процесс связан с
плотностью вуали. Кто ведает? Высокие звезды! Время - такая
тонкая материя! Даже на Уренире оно остается тайной, полностью
открытой лишь Старейшим; мы, существа из плоти и крови, кое-что
знаем о времени, но не умеем им управлять.
Смеркалось. Я уже не различал цветов, и две фигурки над
обрывом были одинаково темными: побольше - Сиад, поменьше -
Макбрайт. Увидев меня, он замахал руками, подавая сигналы в
принятом у экстремальщиков коде, - спрашивал, как Фэй. В порядке,
ответил я и погрозил ему кулаком. Руки Джефа снова пришли в
движение - теперь он интересовался, должны ли они с напарником
форсировать преграду. Я сделал отрицательный жест, потом уточнил:
"Слишком темно. Переправитесь завтра. Ночуйте на плоскогорье".
С вершины скалы, служившей нам убежищем, свисал канат.
Большая часть его полоскалась в воде, унесенная течением, и я
потратил несколько минут, чтобы вытянуть ее, уложить аккуратной
бухтой и осмотреть место разрыва. Трос был диаметром в пять
миллиметров, но кончик его утончался, словно прочнейший полимер
растягивали год за годом, десятилетие за десятилетием, пока он не
лопнул, сбросив в пропасть непосильный груз. Не стоило на него
обижаться; он честно отслужил нам больше века.
Вытащив нож, я обрезал подвергшийся старению конец и
вернулся в нишу. Фэй, по-прежнему нагая, сидела на
матрасе-рюкзаке, скорчившись и уткнувшись лицом в колени. Ее
дыхание было неровным; кажется, она старалась не разрыдаться, но
всхлипы и стоны, едва слышные, все же нарушали тишину. У босых
ног девушки лежало зеркальце - круглое, маленькое, в треть
ладони.
Я опустился рядом и обнял ее за плечи.
- Командир... - Долгий протяжный всхлип.
- Зови меня Арсеном. И говори на русском. Это ведь наш
родной язык, твой и мой.
Фэй приникла ко мне, дрожа. Но не от холода; я знал, что
полученный ею импульс живой энергии бодрит и согревает.
- Что со мной, Арсен? - Она произнесла мое имя так просто,
так естественно, что не было сомнений: произносила его не раз, но
лишь в мечтах и снах. - Что с моим лицом?
Я погладил ее шелковистые волосы.
- А как ты думаешь?
- Я постарела, да? Я совсем дряхлая и некрасивая?
- Ну, я бы не сказал. Ты стала ближе мне по возрасту, хотя
бы внешне. Это плохо?
- Не знаю. Еще не знаю. - Она помолчала, шмыгнула носом,
вытерла глаза ладошкой. - Вы... ты... ты понимаешь, что
случилось? Воздействие вуали?
- Вероятно. Что ты почувствовала?
- В первый момент - ничего. Потом темнота... Нет, не так!
Все будто расплылось перед глазами, размазалось, замелькало...
серый фон и тишина... такая тишина, будто умерли все звуки... Я
знала, что плыву, дышу и шевелю руками, но это было знание, не
ощущение... - Фэй откинула головку и посмотрела на меня. - Я
ничего не чувствовала, понимаешь? Ни тела, ни воды, ни ударов о
камни... Потом ты меня выловил. Это все.
- Уже немало, - заметил я. - Совсем немало! Выходит, я
удачливый рыбак - выловил жемчужину из моря жизни, такого
обширного и бурного. Большая редкость, славная добыча!
- Смеешься... Знаешь, ты повторил сейчас слова моих
наставников в Хэйхэ. Они говорили, что жизнь - служение, долгое
унылое служение, и радости в ней редки, как жемчуг в море...
Разве не так?
Она прижалась ко мне еще тесней, словно боясь, что я
разомкну объятия. Кожа девушки пахла водой, текущей с гор, и
ветром, что носился над ковыльной степью.
- Не так. Твои наставники лгали, Фэй; жизнь - не служение, а
праздник, и радость в ней частая гостья. Просто бывают радости
большие и малые. Такие, как жемчуг, и такие, как скромное колечко
из перламутра.
Слезы ее высохли, дыхание сделалось жарким. Щекоча губами
мое ухо, она прошептала:
- Я - твоя большая радость? Да, Арсен?
В голосе Фэй было столько надежды, такое желание найти тот
самый драгоценный жемчуг, что я невольно вздрогнул. Я одинок, но
в этом мире одиночество не исключение, а правило; лишенные
связующей телепатической сети, мои земные соплеменники не в силах
разделить ни горя, ни тоски, ни радости друг друга. Этот грех
отчасти искупается любовью, но и она - редкостный дар, который
скудные сердцем и разумом путают с похотью, физиологией или
инстинктом продления рода. Любовь совсем иное чувство, синтез
красоты и веры, ума и искренности, самоотверженности и отваги, а
это даровано не всем. Одним - одно, другим - другое, и вечно
чего-то не хватает...
Ольга, моя радость, моя боль... Был ум, была красота, и были
самоотверженность и искренность... Чего же не хватило? Смелости и
веры?..
Хватит ли у этой девочки?
Я поцеловал ее. Губы Фэй, сухие и горячие, обжигали. Я видел
ее лицо в наступающих сумерках - повзрослевшее, полное жажды
понять и разделить. Ее аура обволакивала меня любовью, теплом и
желанием.
Но нет, еще не сейчас, не сейчас...
- Скажи, о чем вы спорили с Макбрайтом? Был приказ не лезть
в вуаль, но ты его нарушила. Как он тебя уговорил?
Она виновато моргнула.
- Хитрый, словно змей... Сказал, что мы прошли через вуаль у
Лашта и ничего плохого не случилось... сказал, что ты напрасно
осторожничаешь... сказал, что мы еще пересечем вуаль, пересечем
не раз, если не сегодня, так завтра... - Фэй стиснула руки, и я
почувствовал, как тело ее напряглось. - Когда-нибудь придется
пересечь, - пробормотала она, - и ты это сделаешь первым, меня не
пустишь... Тем более что ты не слеп. Зачем тебе мои глаза?
"Ловко!.. - подумал я. - Не вышло с Спадом, так сыграл на
чувствах девушки, чтобы отправить ее в вуаль! Но с какой целью?"
Ответ был прост: Макбрайту хотелось собрать побольше
информации. Тем или иным путем, правдой или неправдой, даже
рискуя жизнью Фэй, нашего проводника в этой гибельной пустыне.
Как ни удивительно, меня он считал большей ценностью - чем-то
наподобие компьютера, который все запоминает, раскладывает по
полочкам и может сделать выводы из собранных фактов. Мне казалось
- нет, я был уверен! - что нежелание делиться с ним моими
гипотезами и наблюдениями раздражает Макбрайта; он, несомненно,
привык, что всякий смертный, удостоенный беседы, будет горд
подобной честью.
Такова психология миллиардеров, королей, народных
избранников и прочих власть имущих, одна из их божественных
прерогатив... Но они, как правило, лишнего не болтают, не выдают
секретов фирмы и, контактируя со смертными, излучают
харизматическую силу и уверенность, чего о Макбрайте не скажешь.
Странная личность и странные комплексы...
Стемнело. Небо придвинулось к нашему убежищу, накрыв его
темным сукном, кое-где истертым до дыр, - и, приглядевшись, я
понял, что вижу силуэты созвездий. Свет встававшей на востоке
луны казался более ярким, чем вчера, и, значит, с флером
действительно что-то происходило: он таял, редел, расплывался.
Вуаль подрагивала в отдалении, словно колеблемая ветром кисея,
мертвые речные воды бились о берег, долгий протяжный вопль
донесся с равнины за лабиринтом скал.
- Что-то живое, - промолвил я. - Чувствуешь? Фэй кивнула. Ее
дыхание грело мой висок.
- Арсен?
- Да, милая?
- Я хочу сказать... Я...
Она замерла в нерешительности, сжалась, будто испуганный
зверек. Выбор, схватка между любовью и долгом, мелькнуло в моей
голове. Но что она должна Великому Китаю? Не больше, чем я -
России или любой другой стране в этом нелепейшем из миров. Долг
за право родиться на определенной территории, впитать идеи, что
выгодны властям, и получить толику знаний? Нонсенс! Бессмыслица в
сравнении с реальными долгами - перед любимым человеком, своим
потомством, будущим и всей планетой, наконец.
Судорожный вздох. Мне не хотелось выпытывать ее тайну, но
дело могло закончиться слезами.
- Тебе что-то поручили? Следить за мной? За Макбрайтом и
Дагабом?
- Следить, да... И еще... Еще, если узнаю что-то важное,
уйти. Бросить вас в Анклаве.
- А если не узнаешь?
- Тоже бросить и уйти. Я должна вернуться одна. Так велели.
Кто велел, выспрашивать не стоило - ясно, что не Жиль Монро,
координатор. "Вот тебе и сбалансированный состав участников
экспедиции! - подумал я. - Каждый подводит свой баланс, и если с
Фэй мы разобрались, то остальная бухгалтерия темна, словно доходы
мафиози".
Фэй всхлипнула - переживала совершенное предательство.
Любовь и государственные интересы... "Да здравствует любовь!" -
подумал я и отыскал ее губы.
Спустя минуту, задыхаясь, плача и смеясь, она спросила:
- Ты не сердишься? В самом деле, не сердишься?
- Нет, моя фея.
- И я тебе нравлюсь? Нравлюсь такой, как сейчас? Правда?
Был лишь один способ доказать ей, что я не притворяюсь и не
лгу.
Моя рука потянулась к застежке комбинезона.
Глава 10. Сохраненное в памяти
Не бойся предателей и убийц, сказал мудрец, бойся
равнодушных, ибо с их молчаливого согласия в мире свершаются
предательство и убийство.
Конечно, он был не прав. Равнодушие - смерть разума, гибель
ноосферы, но, если она еще цела, это означает, что на Земле нет
равнодушных людей; каждый преследует те или иные цели, каждый
обуреваем чувствами, возвышенными или низкими, каждый кого-то
благословляет или проклинает, любит или ненавидит, а если и
притворяется равнодушным, то исключительно из страха. Страх, не
равнодушие, плодит насильников, убийц, предателей; страх, что не
успеешь урвать кусок, страх, что тебя опередят другие, страх
перед властью, начальниками, богатыми, бедными, умными, глупыми и
просто непохожими на тебя, боязнь унижения, недугов, пыток,
смерти. Разумеется, страх перед собственной неполноценностью,
который побуждает к глумлению над красотой, над существами
беззащитными, как репликанты в раю элоев на тверской дороге или
как в прошлом над рабами. Мне могут возразить, что страх
функционален и полезен, ибо хранит популяцию от вымирания; в
древности люди страшились холода, голода, безвластия и беззакония
и потому сумели выжить. Но это наивный подход к проблеме, так как
неясно, о людях ли речь или всего лишь о сырье, которое
преобразуется в людей в далеком будущем.
Прежде чем толковать о пользе страха, надо задаться основным
вопросом: что есть человек? Задаться им, отбросив земной
антропоцентризм и ссылки на разумность двуногого бесперого:
насильник, терзающий детей, бесспорно, разумен и двуног, но
человек ли он?
Я определяю человека как существо разумное, свободное в
своих желаниях, не ведающее, что такое страх. Эта формула - как
генератор с обратной связью: если желания благонамеренны, то
страха нет, а если страха нет, то, значит, и желания
благонамеренны. Иными словами, ваша личная свобода не вредит
другим разумным существам; они вас не боятся, а вы не боитесь их.
Примерно так, как на Сууке.
Из всех разновидностей страха я понимаю - и оправдываю -
лишь одну: страх перед неведомым. Страх перед тем, что ждет нас
за гранью земного круга, трепет перед непонятной силой, перед
крушением реальности - той, которая была незыблема, как три кита,
держащих Ойкумену. Этот страх дано изведать всем, кто
приближается к концу пути, но в молодые годы он настигает
немногих. Мечтателей, фантазеров, отшельников или людей, которые
чувствуют остро и тонко и потому, узрев необъяснимое, приходят в
ужас...
Случается, что шок, испытанный ими, очень силен. Настолько
силен, что угасает разум и рвутся жизненные нити.
Ольга...
Мы встретились в начале восьмидесятых. Не самые плохие
времена, но душноватые, как воздух перед бурей, - а в том, что
буря близится, я не сомневался. Реальность наступала, мифы
отступали вместе с мечтами пожить при коммунизме или хотя бы в
отдельной квартире; не хватало мяса и хороших книг, но угля и
нефти было вдоволь; диссидентов почти не сажали, а клеймили всем
трудовым коллективом и высылали за рубеж; в космосе летали
спутники, в Афганистане шла война, Берлинская стена еще стояла, и
на прилавках - не очень часто, чтоб не разбаловать народ, -
желтели апельсины и бананы. Верхи еще могли, низы еще терпели, и
ситуация была не хуже обычной. Правда, не в египтологии, к
которой я прикипел всеми печенками и селезенками. Согласно
державной установке, за первобытно-общинным строем следовал
рабовладельческий, и мы, из российского далека, из эры цветущего
социализма, пытались найти мириады рабов, строителей храмов,
пирамид, каналов [В Египте времен Древнего и Среднего Царств на
протяжении почти полутора тысяч лет рабы были немногочисленны, в
сфере производства не использовались, не работали на земле и не
строили пирамид. Рабовладение начало развиваться только в начале
Нового Царства, после походов Тутмоса III, захватившего сотни
тысяч невольников в Нубии, Сирии и Палестине], стонавших под
пятою фараона и угнетателей-рабовладельцев. Пытались, не находили
и черной завистью завидовали генетикам и кибернетикам - их науки,
продажные девки империализма, давно перешли в разряд солидных
дам, каких не насилуют партократы. Но история - дело другое;
история связана с идеологией, а значит, не допускает
компромиссов.
Мне, ассистенту восточного факультета, было двадцать восемь,
Ольге, физику с геологического, - двадцать шесть. Она трудилась
на кафедре кристаллографии - как говорили в те годы, "выпекала"
атомные структуры на дифрактометре. Это серьезный прибор; не
синхрофазотрон, но все же внушительная установка, почти вершина
земной технологии. Киловольтовый источник питания, две стойки с
автоматикой, сверкающий круг гониометра, компьютер,
графопостроитель... Компьютер нас и обвенчал. Досталась мне
британская программа для прорисовки демотики и иероглифов [Кроме
иероглифического письма, включающего более тысячи
иероглифов-картинок (им писались священные тексты), в Древнем
Египте существовала скоропись - демотическое письмо; именно его
использовали при составлении гражданских документов], что было
прекрасным подспорьем в трудах, если б нашелся к ней компьютер.
Но на востфаке о таких роскошествах не слышали и не мечтали, а
вычислительный центр университета уже перебрался в Петергоф. Не
слишком большая помеха для меня; чтоб не толкаться в электричках,
я мог обзавестись машиной, использовать телепортацию или,
наконец, перенестись в свое калифорнийское поместье, где
недостатка в компьютерах не наблюдалось. Но в ситуациях обыденных
нельзя прибегать к подобным мерам; отлучки и дефицитные предметы
вроде "Жигулей" лишь привлекают внимание автохронов, а
телепортация стоит изрядных энергетических затрат. Словом, я
двинулся самым обычным маршрутом, на биофак и геофак, чтобы найти
доброхотов с нужной техникой. И нашел.
Кое в чем мы с Ольгой были схожи, это привело нас к быстрому
сближению. Когда-то она увлекалась спортом, скалолазанием - и тут
нашлись общие темы и даже общие знакомцы; еще она любила гулять,
бродить по городу и по музеям, обожала музыку и полагала, что ей
повезло: ведь вместо Северной Пальмиры она могла бы очутиться в
каком-нибудь совсем неподходящем месте, в Тамбове, Лондоне,
Чикаго или - страшно представить! - в Москве. Как и я, она
потеряла родителей, и это вкупе с неудачным замужеством, разводом
и разменом жилья поубавило в ней жизнерадостности; она казалась
цветком, свернувшимся с приходом сумерек в плотный и тугой бутон,
застывший в ожидании тепла. Но я был уверен, что роза
распустится, если ее обогреть и понежить, - распустится и явит
счастливому садовнику свои чарующие краски и дивный аромат.
Словом, не прошло и месяца, как Ольга перебралась ко мне, в
дом на углу Дегтярной и Шестой Советской, покинув убогую
коммуналку с тараканами и мрачными соседями. Мы прожили вместе
пару лет, и я вспоминаю об этом времени с тоской, как о
прекрасном даре, как о сокровище, посланном мне Вселенским Духом,
которое не удалось сберечь. Две одинокие души, два существа вдруг
обрели любовь и пестовали ее с трепетом, стараясь защитить,
укрыть и одарить друг друга, соревнуясь лишь в щедрости ласки...
Что важнее во Вселенной? Пожалуй, ничего - даже тайная миссия, с
которой я явился в этот мир.
Помню, что облик ее меня пленял. Внешностью Ольга не
походила на бледных светлоглазых северянок; кожа ее была
розово-смуглой, лицо - скуластым, глаза - чуть-чуть раскосыми,
доставшимися от татарских предков. Чарующие глаза! Того
колдовского оттенка, какой заметен в меде или янтаре, а еще - в
темных полированных панелях из бука или ду
...Закладка в соц.сетях
