Жанр: Научная фантастика
Я - инопланетянин
...и невозможно прожить ее без привязанности... Ты
любишь, и любят тебя, но это ведь не Уренир, мой мальчик! Кто-то
гибнет, кто-то умирает, и ты, бессмертный, горюешь о них и
помнишь во всех своих существованиях - не важно, рыбы они или
птицы... Потом уходишь, покидая тех, кто дорог, своих подруг,
детей... уходишь в тревоге об их благополучии и жизни. - Он
вздохнул и произнес после долгой паузы: - Это синдром
Наблюдателя, Асенарри, и он неизбежен и горек. Мы не ведаем
страданий, смертной тоски и ужаса потерь, но на других мирах об
этом не забыли. И тебе придется вспомнить... А если вспомнишь, то
не забудешь никогда.
Я был слишком молод и слишком неопытен, чтобы его понять, и
потому безмолвствовал, отзываясь лишь волнами сочувствия и
приязни. Зилур благодарно похлопал меня по колену, усмехнулся и
произнес:
- Ну, не будем печалиться и грустить... Итак, мой мальчик,
ты решил, что наступила пора поговорить со Старейшими? Что ты
достаточно взрослый, чтобы представиться предкам и сказать: вот
я, Асенарри, сын Рины, Наратага и Асекатту, мне уже четырнадцать,
и я хочу стать Наблюдателем в чужих мирах... Так?
- Так. - Я кивнул, испытывая некоторую неуверенность.
Грядущее меня не пугало, но я понимал: говорить со Старейшим - не
то что с отцом, с моими матерями, приятелями и Наставниками.
Старейший - это...
- Будь внимателен. - Зилур снова коснулся моего колена. -
Будь внимателен, Асенарри, ибо есть вещи, которые не принято
повторять. Ты пришел в это место, чтобы тебе помогли, направили и
поддержали твой разум и укрепили контакт - первый, которого ты
удостоишься, и самый важный в твоей жизни. Потом ты сможешь
говорить со Старейшими во всякое мгновение, как говорят все
взрослые; ты сможешь советоваться с ними, просить поддержки и
обсуждать любые темы, какие будут интересны для тебя. Ты будешь
сам решать, когда обратиться к Старейшему и по какой причине, и
ты поймешь, что часто делать этого не стоит. Хочешь спросить,
почему? Да, вижу, хочешь... Подумай сам: какая цена человеку,
который тревожит других по каждой мелочи и перекладывает на них
ответственность за все свои поступки? Он никогда не достигнет
зрелости и совершенства - ведь к этому можно прийти, лишь
руководствуясь собственным разумом, а не чужим, пусть более
мудрым. Что же касается советов... Да, совет ты можешь попросить,
когда не в силах разобраться сам. Но, как было сказано, не очень
часто.
- Один из Старейших беседует с моим отцом, и с дедом, и с
прадедом, - сказал я с невольной робостью. - Отец говорит, что
это наш предок и хранитель рода.
- Все, кто общается с нами, - наши предки, далекие и
близкие, - отозвался Зилур. - Люди уходят а Уренира сотни тысяч
лет, и древние Старейшие связаны узами родства со всей планетой.
Но они, мой мальчик, только частица межзвездного содружества;
есть иные существа, иные расы, и нам их тяжело понять. Слишком
велики различия... гораздо больше, чем, например, между талгами и
уренирцами.
- Но Старейшие...
- О, Старейшие! За них не беспокойся, они отлично понимают
друг друга. Они единый галактический народ, следующая ступень
эволюции, но это не значит, что нужно спешить приобщиться к ним.
Все в свой черед, Асенарри, все в свой черед... Сейчас, при
первом контакте, ты должен лишь убедиться, что они есть и что они
живые, такие же, как ты и я или обитатели Рамессу-Кор, планеты
рами... Конечно, тебе об этом говорили, но собственный опыт -
лучший из учителей и самый мудрый из наставников. Ты убедишься,
Асенарри, что жизнь твоя беспредельна и облик, который дан тебе
природой, лишь ее начальный дар. Будут и другие! - Зилур
запрокинул голову, всмотрелся в небо, где плавали, лучась теплом,
два солнца, и повторил: - Да, будут и другие! Старейшие ведь не
конец и предел... по их понятиям, предела вообще не существует.
Величие этой мысли ошеломило меня. Озеро с кораблями,
деревья, здания, холмы вдруг растворились в солнечном сиянии, а
вслед за этим распахнулось небо.
- Что я увижу, Наставник? Что почувствую?
- Мощь. Красоту. Единение с Вселенной. Беспредельность
жизни, всесилие разума... Достаточно, мой мальчик?
- Да.
- Ты готов?
- Готов.
- Не тревожься, Асенарри, я с тобой. Я твой проводник среди
небесных сфер, твой первый и верный вожатый. Я здесь, я рядом...
Ты не одинок!
Темная космическая пустота, и в ней - светящийся туман,
подобный межзвездному газу, рассеянному в необозримом
пространстве... Я плыву, не ощущая холода, я поднимаюсь все выше
и выше, и нечто, какой-то внутренний порыв или беззвучный голос
подсказывают мне, что это туманное облако - всего лишь мираж,
иллюзия, что-то подобное чадре из кисеи, скрывающей облик
человека. Не совсем человека, почти божества, могущественного и
прекрасного, мудрого, всезнающего, но главное - родного... Оно,
это создание из галактических бездн, говорит со мной, шепчет,
зовет, и я подчиняюсь его настойчивому призыву, чувствую, что
меня принимают как равного. Я уже не крохотный, ничтожный,
уязвимый; я - великан, повелитель Галактики, владыка звезд, царь
Вселенной...
Что говорит мне новый друг, что шепчет? Одно усилие, и я
различаю слова:
"Асенарри, сын Рины, Наратага и Асекатту... Добро
пожаловать, новая жизнь! Приветствуем тебя и ждем... Придешь,
когда наступит срок".
Это не вопрос, а утверждение, но я все равно отвечаю:
"Приду... Приду!"
Глава 19. Бактрийская пустыня.
Вечер четырнадцатого дня
Когда я вернулся в лагерь, Фэй была уже свободна. Трос,
которым ее связал Сиад, валялся на земле, у плоского камня-стола
тихо гудела спиртовка, какое-то варево булькало в котелке,
распространяя знакомый упоительный аромат. Я втянул ноздрями
воздух. Чай! Зеленый чай! Напиток богов и людей из Поднебесной...
- Как ты освободилась? - спросил я, подсаживаясь к котелку.
Лукавая улыбка скользнула по губам Фэй.
- Моя женская тайна. Мы, девушки из Хэйхэ, всякое умеем.
- Кажется, наша семейная жизнь не будет скучной, - заметил я
и отхлебнул из кружки. Кружку мне поднесли с церемонным поклоном.
- Безусловно, - подтвердила Фэй.
Мы пили чай, поглядывая друг на друга, на маленький огонек
спиртовки и на небо. Смеркалось, но воздух был прозрачен, а
небеса ясны. На востоке висел лунный диск, и с каждой минутой
узоры созвездий проступали отчетливей и ярче. Флер исчез, и
теперь я знал, в чем причина этой стремительной перемены.
- Ты возвратился один, - сказала Фэй.
Это был вопрос, заданный в вежливой форме, которая принята
на Востоке. Можно ответить или просто кивнуть - последнее было бы
знаком, что я не желаю касаться данной темы. Но я ответил.
- Макбрайт лишился разума. Такие затмения бывают в зоне
эоита... Он захотел меня убить. Брови Фэй взлетели вверх.
- Тебя? Но ты же бессмертен, Цзао-ван!
- Бессмертен мой дух, но не тело. - Я сделал паузу,
наслаждаясь вкусом и запахом чая. Он был великолепен; поистине
девушки из Хэйхэ умели многое!
Фэй чуть слышно кашлянула.
- У него был боевой имплант, не лазер, а метатель на сжатом
воздухе. Выбрасывает стрелки... вот такие... - Я отмерил фалангу
мизинца. - Иглы с ядом, таким же, как в наших дротиках. Он
выстрелил в меня.
- И?.. - Щеки девушки побледнели.
- Между нами встал Сиад. Зарубил хозяина и умер. Их тела -
за той расселиной, где мы были утром. Я завалил их камнями.
Фэй долго молчала, хмуря брови и навивая на палец темный
локон. Потом губы ее дрогнули, и до меня донеслось:
- Он был достойным человеком. Ты мог спасти его, Цзао-ван?
Мог что-то сделать с Макбрайтом?
- Мог. Убить или забрать его жизненную энергию... Но этого
мне не хотелось. Убийство - смертный грех, а лишение жизненной
силы - гнусный поступок. Взять энергию у живого, даже у деревьев,
можно лишь с согласия того, кто отдает, иначе превращаешься в
вампира... В общем, я ждал, что Макбрайт утихомирится, и
просчитался.
- Никто не застрахован от ошибок, - сказала Фэй. - Даже
мудрый пришелец из космоса.
- Никто, - подтвердил я.
Мы молчали, сидя у крохотного язычка пламени, нашего очага в
этой бесплодной пустыне. Небо расцвело звездами, луна карабкалась
к зениту, прохладный ветер играл волосами Фэй, то разбрасывая их
пушистым облаком, то свивая в тонкие пряди. Ветер стихал и
поднимался вновь, словно пустыня дышала нам в спины, напоминая о
своем присутствии, о стертых в пыль горах, исчезнувшем Тиричмире
и миллионах людей, павших под косою времени. Нынче к ним
прибавились еще двое...
Фэй пошевелилась.
- Тот дух, что прилетал к тебе... Старейший... он еще здесь?
- Да, милая. Я говорил с ним. Это мой брат. Риндо, сын Рины,
старшей из моих матерей.
Мои слова не вызвали удивления - она привыкала к необычному
с поразительной быстротой.
- Он молод, этот Риндо? Рано ушел, да?
- Рано. Но люди разные, моя фея, и мудрость, определяющая их
поступки, не исчисляется годами. К одним она приходит на склоне
лет, к другим - едва они достигнут зрелости. Риндо был из числа
последних.
- Скажи, Цзао-ван, объясни мне... - В голосе Фэй вдруг
зазвучало волнение, - Сделаться Старейшим - это навсегда? Если бы
Риндо захотел... если б возникло такое желание... мог бы он
превратиться опять в человека? Обрести новое тело, прожить жизнь
на Уренире или в одном из других миров, встретить женщину и
полюбить ее, оставить потомков? Мог бы или нет?
- Старейшие умеют создавать любые формы и орудия, милая.
Сотворить себе новое тело, прожить в нем сто или тысячу лет?
Конечно, это в их власти, но я не уверен, что тело - вернее, мозг
- вместит их разум. По этой или по другой причине никто из них к
нам не вернулся... - Помолчав, я тихо прошептал: - Может быть,
они не покидали нас, а затаились в какой-то частице сознания,
объединяя и храня живое во Вселенной? Хотелось бы, чтобы это было
так... Но я не знаю, моя фея.
Глаза Фэй сверкнули отблеском лунного света. Она кивнула,
отбросила локон со лба и одарила меня улыбкой.
- Ничего, Цзао-ван, узнаешь, когда превратишься в
Старейшего. Будешь летать среди звезд и вспоминать обо мне, а я
попробую устроить так, чтоб память эта была не горькой. - Ее
улыбка погасла, милое личико сделалось серьезным. - Риндо сказал
тебе что-нибудь? Об эоите, катастрофе и Анклаве? Что-то, чего ты
не знал?
- Очень немногое. Мои догадки оказались верными... догадки и
слова Аме Пала. Бушует ненависть... - произнес я, вытянув руку на
запад. - Там она бушевала много лет, волны ее текли к эоиту и
извергались в космос, в ноосферу Вселенной, струями зла.
Представь занозу под ногтем - крохотная, а болит... Ее выдернули,
и ранка сейчас исцеляется. Риндо пришел сюда, чтоб исцеление было
надежным и быстрым. Видишь, - я поднял глаза к небесам, - флер
уже рассеялся, и, полагаю, от вуали не осталось ни следа. Скоро
это обнаружат и ринутся в Анклав со всех сторон, искать причину
катастрофы, делить незанятые земли... Ну а дележка, сама
понимаешь, без споров не обходится. Как бы не вогнали новую
занозу!
Вздрогнув, Фэй пробормотала:
- А те, кто ее выдернул, сгубив миллионы людей... это
Старейшие? Или твой Вселенский Дух? Или другая сознательная сила?
- Нет. Всего лишь инстинктивная реакция вселенской ноосферы.
Смотри, - я кивнул на пламя спиртовки, - вот крохотный огонек, но
он обжигает. Ты поднесла к нему руку - случайно, ненамеренно - и
ощутила боль. Что ты делаешь? Отводишь руку... Но огонек остался,
ты можешь обжечься опять и обжигаешься - раз, другой, десятый,
пока не сработает инстинкт: отдернув руку, ты дунешь на пламя.
Дунешь несильно, огонь погаснет, получится Анклав... А если
непроизвольно шевельнешь рукой и опрокинешь спиртовку, исчезнет
Земля или Солнечная система... Понимаешь?
Фэй кивнула, зачарованно глядя на спиртовку.
- Пламя ненависти, жгучая заноза, кара небес... Выходит, мы
сами виноваты? В том, что случилось?
- Во всех бедах, которые постигают человека, виновно его
неразумие и непочтительность к предкам - так, кажется, у
Конфуция? Ну, бог с ними, с предками... А в остальном все верно.
- Но время, почему время?.. Ты говорил, что здесь случилось
времятрясение... Ход времени ускорился, за секунды пролетели годы
или века, в разных местах по-разному... Что это значит, Цзао-ван?
Почему так, а не...
- ...огонь с небес? - подхватил я. - Не потоп, не извержение
вулканов, не солнечный протуберанец, не комета, павшая на Землю?
Это формы Апокалипсиса, который придумал человек. Мироздание -
если хочешь, Вселенский Дух - действует без грохота и шума, но
инстинктивно выбирает самый верный способ. Ты ведь дунешь на
маленький огонь, а не зальешь его ведром воды, не втопчешь в
землю, не сожжешь из бластера... Только дунешь, и воцарится хаос
времени и сотрет помеху. Принцип минимального воздействия, милая,
великий закон, который правит Вселенной...
Фэй вздрогнула, прижала ладошки к губам. Глаза ее стали
огромными.
- Ты говоришь, Арсен, они все ринутся сюда? ЕАСС, Восточная
Лига, мусульмане, Индия, Россия... Наверное, ты прав... и это
значит, что все повторится... Что же нам делать, дорогой? Что
делать?
- Не грызть друг другу глотки хотя бы рядом с эоитом. Риндо
сказал, что в следующий раз все будет хуже, много хуже... Такие
конвульсии ноосферы случаются в других мирах, Старейшие их
наблюдали и поняли, что предотвратить их невозможно. Вот случай,
милая, когда бессильны боги, а все в руках людей, в моих, в
твоих... Ты ведь мне поможешь, маленькая фея? Девушки из Хэйхэ -
они ведь все умеют?
Она слабо улыбнулась.
- Я помогу, Цзао-ван... Но как? Что я должна делать?
- Быть рядом со мной, - сказал я, поднимаясь, - ибо лишь
любовью спасется мир.
Кажется, Фэй это устраивало. Повеселев, она вскочила на
ноги, кинула взгляд на наши мешки, бесшабашно махнула рукой и
повернулась ко мне.
- Куда теперь, Цзао-ван? Куда ты меня унесешь?
- Куда захочешь. В Петербург, в Калифорнию или Австралию, в
Скалистые горы или на нильские берега... Впрочем, я знаю! Знаю
одно место, где растут дубы и скоро расцветет сирень. Тебе там
понравится, девочка.
Мы стояли под звездным небом, и я, запрокинув голову,
отыскал неяркий огонек, светивший в полутора парсеках от Земли.
Совсем небольшое расстояние в космических масштабах, а для
Старейшего просто ничтожное... Там, у этой звезды, плыло во тьме
и холоде огромное живое облако - Риндо, мой мудрый брат; оттуда
он говорил со мной, вселяя уверенность и надежду. И, думая о нем,
послав ему привет, я почему-то вспомнил о словах Наставника
Зилура: ты любишь, и любят тебя, потом уходишь, покидая тех, кто
дорог... Но я еще не собирался уходить и не грустил о неизбежной
разлуке. Ибо есть время для всего, для встреч и расставаний, для
счастья и печали, для любви и памяти о ней.
Фэй нерешительно шагнула ко мне.
- Я должна взять тебя за руку, Цзао-ван? Или обнять?
- Нет, родная, необязательно. Просто встань поближе.
- Все-таки я обниму, - сказала она. И обняла.
_________________________________________________________________
АНДРЕЙ БАЛАБУХА
НА ЧЕМ МИР ДЕРЖИТСЯ, ИЛИ БЕЗЫСХОДНОСТЬ ОПТИМИЗМА
Послесловия можно писать столь же по-разному, как и сами
книги, - жанров тут, поверьте, не меньше. Можно живописать
жизненный путь автора, рассказывая, как вышло, что нормальный
вроде бы человек решил заняться не каким-нибудь почтенным и
достойным делом вроде авторемонта или астрофизики, а посвятил
себя изящной словесности. Можно академично анализировать книгу,
помещая ее в контекст жанра, отечественной литературы и даже
мировой культуры, а заодно прослеживая, кто тут как и на кого
влиял... Можно полностью сосредоточиться на описании жанра, в
котором книга написана, и сотворить его, так сказать, портрет на
фоне истории. Словом, вариантов если и не бесконечно, то
достаточно много. И всякий раз, оказываясь перед подобным
выбором, невольно ощущаешь себя в положении небезызвестного
длинноухого парнокопытного, принадлежавшего некоему Буридану.
Однако на этот раз никаких раздумий не было: с дивной
очевидностью сразу же предстал тот единственный способ, каким
можно и должно говорить о романе петербуржца Михаила Ахманова "Я
- инопланетянин". И потому без малейших колебаний предлагаю тем
из вас, кому это интересно, порассуждать о некоторых мыслях и
ассоциациях, которые возникают при чтении этой книги, - по
крайней мере, возникали у меня. Несомненно, они не являются
единственно возможными (не говоря уже, разумеется, о
правильности), но ведь тем интереснее: представляется шанс
сопоставить свое мнение с чужим, обретая тем самым бинокулярность
видения. Что ж, как было сказано в классике, "за мной,
читатель!".
Уже название заключает в себе достаточно явную отсылку к
литературной традиции, неизбежно заставляя вспомнить блестящий
исторический роман англичанина Роберта Грейвса "Я, Клавдий" и
несколько других, менее, может быть, известных, но столь же
интересных и с названиями, построенными по вышеозначенной
формуле. И неявное это обещание не обманывает - роман и впрямь
глубоко традиционен. Прежде всего это классическая "твердая"
научная фантастика, которая мало-помалу стала возвращаться на
отечественный книжный рынок, где на протяжении нескольких лет
почти безраздельно правили бал разномастная фэнтези, всякого рода
ужастики, а более всего - просто-напросто дурновкусие. Многим
казалось, что "твердая НФ" и вовсе приказала долго жить, причем
связывали это не только с причудами издательских и читательских
предпочтений, но и с общим разочарованием в позитивном знании (а
оно таки действительно имеет быть!). Ан нет, жив курилка! И слава
богу, что жив. Но если бы только в жанре дело - и внутри него
ахмановский роман также традиционен до высокой степени
предсказуемости. Предсказуемость, правда, явление обоюдоострое:
если предвидеть и предощущать можно абсолютно все, читателя это
мало радует, нашему брату ведь остренького, свежего,
оригинального подавай.
Впрочем, сугубо в меру: новизна-то ведь суть не яство, а
пряность, каковую надлежит дозировать с превеликой осторожностью.
Ведь читательское и зрительское восприятие базируется не только
на упоении от познания нового, но и - главным образом - на
радости узнавания знакомого, на оправданности ожиданий (в поэзии,
кстати, даже термин такой есть - рифменное ожидание, обманывать
которое никоим образом не рекомендуется)... Ведь если входишь в
сотворенный автором совершенно новый, чужой, мало коррелирующий с
окружающей реальностью мир, где знакомишься в придачу с какими-то
мало-представимыми существами, а те вдобавок участвуют в уже и
вовсе невообразимых событиях - оторопь берет; устаешь, да и
откладываешь книгу: неинтересно это, к нам, грешным, отношения не
имеет... Даже для эскапизма: ведь и бежать-то хочется в мир
обжитой, уютный, а главное - давно сроднившийся какими-то гранями
с твоими душой и воображением. Хватит, однако, теории. Говоря о
традиционности ахмановского романа, я прежде всего имею в виду
главный его прием - путь, тот самый, что издревле равно манил и
страшил. Уже первый памятник художественной литературы, дошедший
до нас из глубины не веков даже, но тысячелетий - шумерская
"Песнь о Гильгамеше", - содержит непременный этот сюжет. Герой
без дороги - почти что и не герой (в классическом, разумеется,
понимании слова).
И не важно, какою дорогой он следует: той ли, с детства
знакомой, что вымощена желтым кирпичом; дорогой ли славы; дорогой
ли в никуда... Или - вьющимся через Бактрийскую пустыню
маршрутом, в конце которого неизвестность, руины буддийского
монастыря и осознание истины. Кстати, об осознании. Дорога в
литературе - вовсе не просто способ попасть из точки А в точку Б.
Это еще и неизменный символ развития и обогащения: и в самом что
ни на есть прямом смысле, реальном и материальном,
прагматическом, том, что влек купеческие караваны по Великому
шелковому пути и иже с ним; и в смысле более высоком,
подразумевающем развитие, самосовершенствование и духовное
прозрение. И Ахманов не обманывает ожиданий - в его романе все
именно так и обстоит. Ну, а кто же на дороге? Как заведено,
полный джентльменский набор: герой-супермен и антигерой; героиня,
причем опять же вполне классическая: и красавица, и коня на скаку
остановит, и тонкостью чувств не обделена... И даже заколдованное
чудище, которое в финале, конечно же, расколдовывается, есть -
полуискусственный магрибец Сиад Али ад-Дагаб. А поскольку
фантастика всегда сродни сказке, то вокруг и зачарованная страна
простирается, хотя тут уже все всерьез, не волшебством
объясняется, а исключительно добротными квазиправдоподобными
научно-фантастическими допущениями. Словом, все ожидаемо, все
узнаваемо, и потому сосредоточиться можно на главном. Впрочем,
коли призадуматься, так не только ведь дань традиции (хотя и не
без того, причем, убежден, не только сознательно, но и
неосознанно - ведь сила традиций в том и заключается, что они нас
исподволь формируют, и мы потом в их русле идем, того даже не
замечая, а искренне считая, будто сами выбираем путь).
И то сказать: коли уж задуман такой герой - инопланетный
наблюдатель, резидент на Земле, - ему никак нельзя не быть хоть
отчасти суперменом. Ведь не надели его автор хоть какими-нибудь
сверхчеловеческими способностями да возможностями - и доверия он
не вызовет, не правда ли? Вдобавок, ежели разобраться, и не
супермен ахмановский господин Измайлов вовсе - тот ведь,
комиксово-лубочный, в сущности до невероятия примитивен и скучен.
А наш с вами Асенарри из другого теста. Он скорее отзвук героя
романтического, графа Монте-Кристо - с его загадочностью,
потаенным могуществом, несметным богатством, обильными познаниями
и умением проникать в самую глубь человеческих умов и сердец.
Одновременно небожитель - и один из нас, хотя никому, разумеется,
такая судьба не суждена, но ведь в глубине-то души каждому пусть
чуть-чуть, пусть самому себе не признаваясь, но хочется такой
жизнью пожить (в воображении, а потому и не платя теми
трагическими потерями, коими расплачивались за свою
исключительность хоть Эдмон Дантес, хоть Даниил-Арсен-Асенарри).
Потому и живуч в литературе этот тип, и долго, долго еще жить
будет... И Ахманов это учуял. А вот противостоит герою, заметьте,
не человек - ну, или не совсем человек. И это тоже весьма
показательно и символично. Потому как Макбрайт-клон материализует
собой не столько зло в человеке, сколько ту бесконтрольную силу,
которую человечество, собственными знаниями и умениями упиваясь,
сотворило по неразумию. Не доктор Виктор Франкенштейн, но
Чудовище Франкенштейна. Опять-таки вполне в духе традиций.
А теперь несколько слов о мире, в котором герои обитают, -
земном, разумеется, поскольку инопланетные к делу прямого
отношения не имеют. Само собой, на мой взгляд и вкус: помнится, в
азимовском романе "Сами боги" я с удовольствием не только читал,
но и перечитывал "земную" и "лунную" части, а вот события,
происходящие в паравселенной, странная тамошняя жизнь, все эти
пестуны и крошки-эмоционали меня как-то не зацепили... То же и
здесь: вся космическая линия являет собой лишь символическую
попытку вписать человечество в галактический контекст - по
существу, в неведомое. Будущее близкое и потому вполне
представимое, даже четко датированное: 2037 год; не доживу скорее
всего, но для мысли и даже чувства дистанция вполне доступная.
Не знаю, почему Ахманов избрал именно эту дату, никаких
аллюзий с 1937 годом в тексте или подтексте не проступает. Мне,
честно говоря, любопытно было другое - лет двадцать назад, пишучи
роман "Нептунова арфа", я отчего-то тоже выбрал эту дату, и тоже
безо всяких исторических параллелей. Причем оба мы подошли к
картине будущего с одной и той же стороны: в общем и целом оно
оптимистичное; более или менее благополучное - никаких глобальных
тираний и диктатур, никакой Третьей мировой, никакого ядерного и
постядерного армагеддонизма. Рай, можно сказать. Но со своими
горестями и трудностями, ибо не было, нет и не будет Золотого
века, и человеку всегда было и будет очень трудно отыскать или
сотворить в мире радость; впрочем, если радость не редкостное
обретение, кто же ей радоваться-то будет... Так вот, описанное
Ахмановым геополитическое мироустройство любопытно.
Европейско-Американский Союз Сдерживания (кого? чего?), куда
входят США, Канада, Мексика, европейские страны, Турция и Россия.
Союз мусульманских государств, где главную роль играют Лига
арабских стран и Туранская Федерация, наследница среднеазиатских
республик СССР. Наконец, Восточная Лига, включающая Китай,
Японию, Монголию, Индонезию, Корею (судя по всему, объединенную
на немецкий манер), Филиппины и некоторые государства Индокитая.
Есть в этом и находки чрезвычайно интересные - вроде
территориальных уступок, которыми Россия не просто расплачивалась
за обретение определенного места и статуса в
Закладка в соц.сетях
