Жанр: Научная фантастика
Я - инопланетянин
...тарались забыть о них или хотя бы не
вспоминать. Жизнь их была такой же, как когда-то у полинезийских
предков: труд - приятный, необременительный; пищи, солнца и
воздуха - вдоволь; вечером - пляски у костра да всякие истории,
которыми старшие тешили младших. Оматаа и кое-кто еще помнили о
радио и телевизорах, косметике, тканях и всяких побрякушках из
лавок Энкора, но не жалели о дарах цивилизации; это была не
потеря в ряду постигших их потерь и бед Одни из этих бед ушли,
отправившись на дно, другие остались, и было естественным
бороться с ними и превозмогать судьбу. Скажем, так: выйти на
утлом суденышке в море в поисках мужчин.
Я провел с ваине больше месяца, стараясь их понять. Понять -
это было важнейшим, даже необходимым условием, чтобы не
повторилось минувшее; мужчины, с их жаждой насилия, могли
устроить здесь новый ад, и я не сомневался, что в этом случае все
кончится кровавой баней. Одних насильников ваине уничтожили; не
присылать же им других? Значит, надо разобраться, какие им нужны
мужчины, что было делом непростым; все они помнили о погибших, о
братьях, отцах, мужьях, возлюбленных, и эта память -
приукрашенная, бережно лелеемая - служила как бы эталоном, мерой
того, что есть идеал. Я не мог ошибиться и обмануть их ожиданий.
В поселке я считался мужчиной Ивон, и ни одна из девушек не
добивалась моего внимания. Не потому, что Ивон была
предводительницей и самой храброй среди женщин, свершившей акт
возмездия, но в силу их понятий о справедливости и чести Ради них
Ивон отправилась в плавание - конечно, и ради себя самой, но это
не уменьшало риска расстаться с жизнью в море, высохнуть от жажды
или пойти на корм акулам. Ergo, то, что она выловила из волн
морских, принадлежало ей, и никому иному. Тем более что этот улов
так перспективен - не просто какой-то мореплаватель, а мсье Дени,
чудак-благотворитель. Кажется, богатый и порядочный... Вдруг
действительно поможет?
Эта надежда их вдохновляла, перерастая в симпатию к Жаку
Дени, который оказался свойским парнем и вел себя как праведник в
раю. В самом деле, чем не рай? Двадцать восемь гурий,
великолепная рыбалка, купания в море с визгом и хохотом, танцы у
костра, долгие беседы и жаркие ночи с Ивон... Идиллия! И только
одно ее нарушало, некая неясность, связанная с мердерс. Не с
теми, что пошли в распыл вместе со своей посудиной, а с теми, что
оставались на берегу. Об их судьбе Ивон сказала кратко: остались
шестеро... перепились... мы их связали и бросили акулам... Конец
вполне определенный, но я подозревал, что были тут какие-то
нюансы.
Неудивительно, что двадцать восемь разъяренных женщин
связали шестерых мерзавцев, - странно, что предали их скорой
смерти. Это было не совсем в земных традициях; принцип "аз
воздам" с надеждой на господа тут не очень популярен, и каждый
старается воздать обидчику лично и по мере сил. Являлись ли мои
ваине исключением? Хороший вопрос! С одной стороны, их счет к
обидчикам был так обширен, что пробирала дрожь: погибшие отцы и
матери, дети, братья и мужья, поруганное женское достоинство,
младенцы, убитые в чреве, замученные подруги... С другой, они не
казались искусными палачами, способными пытать и наслаждаться
муками казнимых. За долгие годы, прожитые на Земле, я понял, что
пытка и кара - разные вещи; пытку вершат спокойно и деловито,
кара же чаще импульсивна и быстра. А что стремительней стаи акул,
терзающих жертву? Страшная смерть, но скорая... Как от зубов
левиафана-убийцы на Рахени...
В одну из последних ночей, покинув спящую Ивон, я вышел из
хижины, пересек темную полоску пляжа, прыгнул в лодку и
переправился к рифу. К тому, где торчало странное сооружение из
старых брусьев - то ли купальня, то ли клетка, то ли нелепый,
доступный всем ветрам сарай. Не могу объяснить, в чем заключалась
его притягательная сила и почему я оказался там; у нас,
уренирцев, бывают озарения, когда бег мысли не подчиняется
логике, и, опуская "если, то...", забыв о причинах и следствиях,
мы видим конечный результат. Или хотя бы его тень, пусть смутную,
но ощутимую, как дуновение морского ветра в знойный полдень...
Я сел на камень, опершись спиной о деревянный брус, шершавый
и прочный, хранивший вчерашнее тепло. Волны тихо рокотали у моих
ног, небо светлело, звезды таяли в рассветной дымке, и на востоке
разливалось розовое сияние - великий Ра, бог солнца, готовился
выплыть в своей золотой ладье в небесную синеву. Чарующая
картина, но этим утром я был не склонен любоваться полинезийскими
зорями - я рассматривал купальню. Или клетку. Или сарай.
Риф, как оказалось, был выщерблен с внешней стороны, и
непонятное сооружение возвышалось точно над этой щербиной, над
чем-то вроде открытого к морю бассейна восьмиметровой длины,
овального и довольно глубокого. Две стойки слева, две - справа;
сверху и снизу - длинные брусья, связавшие конструкцию, а вместо
кровли - тоже брусья, шесть основательных поперечин с обрывками
веревок. Кроме того, обгоревшие палки, валявшие тут и там, -
десятка два, не меньше. Еще - рассохшаяся корзина...
"Вялили рыбу?.. - подумал я - Но почему не на пляже? Там
вроде бы удобнее..."
Глаза мои закрылись, мышцы расслабились, теплая пелена
забвения окутала разум. Я плыл куда-то, не сознавая, что плыву, я
оставался неподвижен и в то же время двигался, но не в
пространстве, а в том измерении вселенского континуума, в которое
мы все погружены и над которым, в сущности, не властны. Нелегкий
труд - подняться или спуститься по реке времен... Здесь, на
Земле, я способен на это нечасто; транс прозрения будущих или
минувших событий приходит помимо моей воли, и я не в силах
объяснить, с чем это связано. Какая-то смутная тревога?
Беспокойство? Стремление к истине или желание помочь?
Озабоченность судьбами мира или конкретных людей, нуждавшихся в
предостережении? Не знаю, не знаю... Все эти чувства я испытывал
не раз, но озарений не наступало. Даже тогда, когда им полагалось
наступить...
Воспоминание об Ольге обожгло меня, заставив содрогнуться в
смертном ужасе. Я, не выходя из транса, словно перевоплотился в
нее - в тот проклятый миг, когда она падала под электричку; руки
хватают воздух, рот раскрыт в последнем крике, беспомощное тело
напряжено, и в голове одна лишь мысль: будет больно, страшно
больно!
И боль пришла - жуткая, чудовищная мука, что длилась месяцы,
годы, тысячелетия... Боль, тоска и ужас хлынули так яростно,
атаковали мозг с такой внезапностью, что я не сразу осознал: это
не чувства Ольги, не ее мучения и не ее смерть! Гибель ее была
скорой - край головного вагона разбил висок, тело отбросило на
платформу... Она не мучилась, не страдала, и жуткие чудища - там,
внизу!.. - ее не терзали, не дробили кости, не срывали кожу, не
перемалывали по кусочкам плоть... Это не Ольга, нет! Это чужие,
совсем незнакомые мне, явившиеся из прошлого в забытьи транса!
Кто?
Я очнулся с глухим стоном. Ивон, смуглая нереида, сидела
рядом со мной и, скорбно поджав губы, смотрела на воду, на
обгоревшие палки и поперечины с обрывками веревок. Их, этих
поперечин, было шесть.
- Зря ты приплыл на риф, - пробормотала она. - Плохое
место... Я говорила ваине: нужно сжечь! Не послушались, сказали:
пусть предки смотрят и радуются.
- Долго вы их... - начал я, но тут же, прикусив язык, избрал
иную формулировку: - Долго они висели?
Лицо Ивон омрачилось.
- Долго. Четыре дня... Мы убили свинью и бросили в воду -
здесь, под их ногами. Приплыла акула, за ней - еще и еще...
Сожрали свинью, оторвали им ступни... потом ноги до коленей...
потом...
Она смолкла.
- Если оторвать человеку ноги, он истечет кровью, - заметил
я.
- Не истечет. - Ивон покосилась на обугленные палки. - Нет,
не истечет, если прижечь ему рану факелом. Будет жив... какое-то
время... Мы давали им воду, чтобы они протянули подольше и могли
кричать.
- Вас радовали их крики?
Она ничего не ответила, только прикусила губу.
"Страшная штука женская ненависть, - подумал я, стараясь не
встречаться с Ивон взглядом. - Страшная и неестественная..." Но
мог ли я судить островитянок? Мог ли сказать, что сотворенное ими
- преступление? Или возмездие, жестокое, но справедливое? Я не
судья, я - Наблюдатель... Бывает, я выхожу из этой роли, чему
виной физическое сходство между землянами и уренирцами, однако в
очень редких случаях. Наверняка я перебил бы отребье, приплывшее
на мирный остров, но это - хвала Вселенскому Духу! - сделали без
меня. Кого взорвали, кого замучили, и те, кто мучил и взрывал,
сами являлись жертвами... Кто их рассудит? Пожалуй, даже
Старейший не мог бы ни обвинить их, ни оправдать...
Ивон пошевелилась рядом со мной, промолвила:
- Ты хочешь уйти, Жак? Теперь, когда ты узнал про это? - Она
показала взглядом на пыточный сарай. - Ты презираешь нас... меня?
Боишься?
- Нет. Я должен уйти, но не по той причине, какую ты
назвала. Просто ваш остров не для меня. Мир, в котором я живу,
другой.
Она кивнула.
- Я понимаю. Я могу подарить тебе так мало.... только себя и
этот клочок земли.
- Это царский подарок, Ивон. Целых два сокровища, и ты их
береги. Береги для одного из тех, кто скоро приплывет на этот
остров, чтобы прожить здесь всю жизнь. А я... я не могу.
Она подняла ко мне лицо, подставила губы, но я поцеловал ее
глаза. Прощальный поцелуй перед разлукой...
Больше я не встречался с Ивон, но выполнил обещание. Есть
люди, которым неуютно в мире - в том, каким он стал; люди,
стремящиеся к покою и любви, и это для них дороже благ
цивилизации. Их больше, чем принято думать. Юный врач, художник
средних лет, молодые парни из "зеленых", защитники дельфинов и
китов, норвежец-рыбак, садовник из Праги, мельбурнский профессор,
специалист по мифам Океании... Где они? Там, на Наори, и я
надеюсь, все они счастливы. Я охраняю их - незримо, осторожно,
так, как я умею охранять. Я защитил их даже от прошлого.
Тот проклятый сарай... Я его сжег, не спрашивая согласия
ваине.
Да, природа многолика, и женская не составляет исключения.
Они такие разные... Сельма, Ивон и другие, которых я знал, - Эва,
Джин, Мария, Гульнара... Нечасто я вспоминаю о своих женщинах,
заслоненных силуэтом Ольги, таящихся в ее тени. Но я им
благодарен; они дарили мне свою любовь и нежность или хотя бы
забвение. Я помню их лица и тела; я пробуждал их лаской и учился
покоряться им, учился слушать и понимать их души - они ведь иные,
чем мы, мужчины, отличаются от нас и обликом, и телом, и душой.
Так всюду, на любой планете, где есть разнополые существа и где
одним назначено трудиться, другим - вынашивать потомство. Две
расы, два полюса магнита, две сферы чувств... Столкнувшись, они
порождают любовь, особый вид любви и единения, и это великое
счастье, доступное в Галактике не всем. То, что привычно на
Земле, естественно на Уренире, в каких-то мирах представляется
чудом, в каких-то - божьим благословением или невероятной
щедростью природы. В самом деле, щедрый дар, и те, кто наделен
им, для нас понятнее и ближе. Можно сказать, почти родичи...
Небо цвета весенней травы, шарик ослепительного солнца,
фиолетовый, синий, пепельный лес, а между небом и равниной -
белый корпус неторопливо плывущей по ветру сентары... Воздушный
корабль с множеством кают и палуб, с залами для танцев и
банкетов, с маленьким озером и садом, с надстройками в форме
изящных башенок и колоннад, тенистых гротов и дворцов, увенчанных
остроконечными шпилями. Не корабль, летающий остров... Наполовину
живой, как утверждали рами, и я готов был с ними согласиться: все
его стены и колонны, полы и потолки на ощупь были теплыми и
нежными, словно нагретый на солнце шелк.
Рамессу-Кор, планета рами, - ближний мир, который находится
в нашем звездном кластере, совсем неподалеку, на расстоянии двух
с половиной светолет. Мы, уренирцы, охотно ее посещаем, а рами
бывают у нас; они гостеприимны, цивилизованны, щедры и отличаются
талантами в изобразительных и музыкальных искусствах. К тому же
эталоны прекрасного у нас совпадают, ибо мы сходны обликом - у
рами на пару ребер больше и сердце с правой стороны, но это не
помеха для общения. В том числе и самого интимного... Их красота
кажется нам экзотической, и, вероятно, они такого же мнения о
нас. Если пользоваться земной терминологией, мы рядом с ними -
великаны, темноволосые и темноглазые гиганты, они же - светлые
хрупкие эльфы и феи. Контраст, притягательный для той и другой
стороны... Вдобавок к этому - все удовольствия нового и
непривычного мира: чарующие зрелища, великолепные пейзажи,
странные города, одежды, пища и этот полет на сентаре, живом
воздушном острове...
Мне говорили, что в глубокой древности Рамессу-Кор была
таким же чудным миром. Возможно, еще удивительней: в те
давние-давние эпохи здесь, рядом с рами, обитал другой народ,
космические странники, пришедшие на их планету из глубины
Вселенной. Негуманоиды, но очень мудрые миролюбивые существа,
способные к симбиозу с любыми жизненными формами... Сейчас они -
Старейшие, но в отличие от нас вся их раса удалилась в ноосферу,
и произошло это пару миллионов лет тому назад. Будто бы была
построена машина, огромный искусственный диск-планетоид в системе
двух солнц с особым механизмом, который облегчал телесную
трансформацию... Рами этому верят и утверждают, что часть их
племени переселилась на этот диск вместе с теми мудрыми
существами и, вероятно, обитает на планетоиде до сих пор.
Забавная легенда! А может, и не легенда вовсе, а истина? Хотелось
бы мне найти тот планетоид!..
Мечты и желания юноши...
Мне семнадцать, и я - Асенарри, сын Наратага, Рины и
Асекатту; всего лишь юный Асенарри, не Аффа'ит, не Даниил
Измайлов и не то существо, которым буду на Рахени и чье имя не
могу произнести. Впервые я покинул Уренир, чтоб приобщиться к
жизни соседей; это, как объяснили мои учителя, своеобразный тест
на ксенофобию, к тому же полезный для расширения кругозора. Но
ксенофобией я не страдал и, вспоминая усмешки наставников, не
сомневался, что дело тут в другом. Наверное, в расширении
кругозора...
Сейчас я расширял его с помощью Диссы. Дисса - малое имя,
которым она разрешила себя называть; полное же звучало так: Дисса
Уто Кинелла д'Чейни Заренос-и-Мару. Разрешение было
свидетельством нашей дружбы, возникшей пятью минутами ранее,
когда Дисса, гуляя по кормовой галерее среди колонн, деревьев и
крошечных прудов, вдруг набрела на меня и соизволила окинуть
взглядом. Видимо, я ей понравился; привстав на цыпочки, она
коснулась моего плеча и сообщила свое имя. Рост у нее, как у
прочих рами, был невелик: макушка - на уровне моей груди, но в
остальном она была очаровательной девушкой. Золотые волосы, синие
глаза, белая, чуть порозовевшая на солнце кожа... Тип, необычный
для Уренира, но в этот момент я не думал о таких вещах. Девушки в
любом из гуманоидных миров были для меня загадкой; я смутно
чувствовал, что они могут даровать мне радости, каких я не
испытывал доселе. Если, конечно, захотят...
Дисса, кажется, хотела. Усевшись на высокий парапет - так,
что наши лица были вровень, - она погладила маленькие нагие груди
и улыбнулась, заметив мой смущенный взгляд. Из одежды на ней был
широкий поясок, охватывавший бедра, на шее - ожерелье из
серебристой проволоки с синими камнями, и маленький венец на
голове, тоже сплетенный из серебра; два камешка свисали на
цепочках у висков, покачиваясь в такт дыханию.
Склонив головку, она посмотрела вниз. В воздушной пропасти
под нами плыли вершины фиолетовых деревьев, карминовые и алые
скалы, озера, в которых зелень небес приобретала глубокий
изумрудный тон, а отражения облаков казались причудливыми рыбами,
скользившими в хрустальной глубине.
- Я могу упасть, - сказала Дисса, заглядывая мне в глаза.
- Не можешь. Компенсационное поле, которое...
Вздохнув, она повела рукой, отметая мои возражения.
- Думаю, ты очень молод... совсем не умеешь вести себя с
девушками... Если девушка сказала, что может упасть, значит, тебе
разрешается... ммм... в общем, ты можешь поддержать ее.
- За какое место? - поинтересовался я, стараясь не глядеть
на ее груди. Ни мы, ни рами не стесняемся наготы, но обнаженность
Диссы была иной, волнующей и обещающей. Сердце мое колотилось
неровно, и я вдруг понял, что не могу читать ее эмоции, не говоря
уж о мыслях.
Дисса снова вздохнула и провела ладошкой повыше пояска.
- Вот оно, это место... Называется талией. Ты знаешь, что у
девушек есть талия?
- Анатомию изучал, - буркнул я, обнимая ее, как драгоценную
вазу.
- Но не на практике, - заметила она. - Ну, ничего, ничего,
Асенарри... Ты симпатичный паренек, и случай еще представится.
Глаза Диссы смеялись, тело под моей рукой было гибким и
нежным, а от ее аромата кружилась голова. С трудом ворочая языком
во рту, я произнес:
- И долго ли ждать этого случая?
- Не знаю. Может быть... - Она положила ладошки мне на
плечи, ощупала мышцы тонкими пальцами, пробормотала: - Жесткий,
как деревяшка... Ты можешь немного расслабиться? Вот так, вот
так...
Ее соски коснулись моей груди, губы - моих губ, и этот
сладкий миг длился вечность и еще минуту. Кожа Диссы пахла
цветами, губы были то мягкими, покорными, то неожиданно упругими,
и вскоре я выяснил, что у нее имеется язык. Очень энергичный и
шаловливый...
Мой кругозор расширялся с пугающей быстротой. Быстрее, чем
мчится корабль в космической бездне, быстрее, чем странствуют от
звезды к звезде Старейшие.
Мы разомкнули губы, но не объятия. Я видел ее глаза,
уложенные башенкой волосы с серебряной диадемой, синие камешки у
висков, а дальше - небо, огромное, полное сияния и розовых туч,
скользивших по ветру вместе с сентарой. Палуба под моими босыми
ногами была прочна, но почему-то деревья и колонны, подпиравшие
свод, будто бы раскачивались и изгибались. Насмешничают? Ну, что
ж, не буду на них глядеть... Я закрыл глаза, опустил голову и
стал целовать груди Диссы.
- Совсем как рами, - прошептала она, - как мальчишка-рами...
А мне говорили, что уренирцы такие загадочные... что вы читаете
мысли и можете их внушать... и что любая девушка...
Я оторвался от ее груди.
- Нет, Дисса, не любая - только та, которой нравишься.
Только с ней можно делиться мыслями... такими, какие бродят у
меня сейчас... Делиться, не внушать.
Она негромко рассмеялась.
- Разве трудно понять эти мысли? Что мои, что твои? Ты
думаешь: не тот ли это случай? А я уверена, что тот. - Лукавая
усмешка скользнула по губам Диссы. - Впрочем, нет, не уверена. Ты
очень милый, Асенарри, но такой огромный... Ты меня пугаешь!
- Могу сделаться поменьше, - заверил я ее. - Могу изменить
цвет волос и глаз, оттенок кожи, стать таким, как рами. Ты этого
хочешь?
Она оглядела меня с задумчивым видом.
- Нет, пожалуй, нет... Останься собой, только чуть поменьше.
- Чуть?
- Да. Вот так. - Дисса вытянула руку на уровне плеча. - Это
не тяжело? Не слишком долго?
- Не тяжело и не долго. Если ты не испугаешься...
- Я не из пугливых.
Я рассмеялся.
- Ты, наверное, из любопытных!
- Очень! - Дисса насмешливо прищурилась. - Из тех, кто не
упустит случай. Это плохо, Асенарри?
- Нет. У нас говорят: там, где кончается любопытство,
кончается и человек.
На галерее росли деревья, но я не нуждался в их энергии. Она
была повсюду: струилась от леса и земли, от скал, озер и от
огромного тела сентары, падала сверху щедрым потоком и
разливалась в воздухе, текла среди туч и облаков, словно незримый
дождь, орошающий Рамессу-Кор веками, тысячелетиями, сотнями тысяч
лет - с той незапамятной поры, когда планетарная ноосфера
соединилась со Вселенной. Я раскинул руки и, ощутив трепет живой
энергии, впитал ее ничтожную частицу. Столько, сколько нужно,
чтобы убавить здесь, поправить там, что-то изменить, переделать,
привести в соответствие, гармонизировать... На миг меня охватила
сладкая истома происходящей трансформации, но это мгновение было
кратким, словно прыжок пантеры, настигающей добычу. Я услышал,
как вскрикнула и тут же смолкла Дисса. Видимо, ее кругозор тоже
расширился.
- Ты... ты...
Она уже соскочила с парапета и стояла рядом, касаясь
ладошками моей шеи, волос и плеч. Теперь она дотягивалась до них,
не поднимаясь на цыпочки, и казалась мне не девушкой-крошкой, а
просто девушкой, очень соблазнительной и милой.
- Как ты это сделал, Асенарри?
Я принял важный вид.
- Великая уренирская тайна, Дисса! Мы, уренирцы, такие
загадочные! Теперь я тебе больше нравлюсь?
Она расхохоталась. Аура ее сияла весельем и предвкушением
любви.
- Больше, больше! Но я не уверена, что силы твои не
иссякли... Отнесешь меня в свою каюту? Не споткнешься по дороге?
Я не споткнулся. Я мог перенести ее туда единым усилием
воли, но зачем? Этот летающий остров был таким обширным, и, пока
я нес на руках свою первую женщину, я мог ласкать ее и целовать.
Высокие звезды! Это было гораздо интереснее!
Глава 17. Бактрийская пустыня.
Четырнадцатый день
Я оставался на холме до утра и, возвратившись в лагерь,
обнаружил, что мои спутники уже проснулись. Фэй перетряхивала
свой мешок, стараясь разместить покомпактнее консервы, арбалет,
аптечку и прочее добро; Макбрайт, озабоченно хмурясь, о чем-то
расспрашивал андроида - тот молча кивал или с заметной неохотой
ронял пару-другую фраз. На плоском камне были расставлены банки и
выложена упаковка галет - наш завтрак, приправленный водой из
фляги. Рядом с этим импровизированным столом - мешки Макбрайта и
Сиада; их ледорубы и мачете лежали поверх рюкзаков, словно
напоминая, что путь наш долог и вряд ли закончится сегодня.
Присев на каменный обломок, я сказал:
- Остаемся здесь. После завтрака обследуем местность. Как
вчера, двумя парами.
Макбрайт встрепенулся.
- Вы что-то обнаружили, приятель? Вы поднимались на вершину?
Что-нибудь там есть? Кроме камней и трещин?
- Ничего. Все те же камни и трещины.
Он бросил на меня подозрительный взгляд.
- Вы уверены?
- Абсолютно. Поднимитесь и посмотрите сами.
- Что же мы будем искать?
Я пожал плечами.
- Не знаю. Все, что покажется необычным... Вы перевалите
через холм, направитесь к востоку и будете двигаться в течение
часа, затем повернете на юг и возвратитесь в лагерь. Я с Цинь
отправлюсь на запад от холма. Вуаль не близко, но все же не
удаляйтесь от нашей стоянки больше чем на восемь-десять
километров.
Странный приказ, если учесть, что, кроме пыли, трещин и
камней, тут не было ничего любопытного. Но я не собирался уходить
отсюда, пока не наступит ясность с пришедшим мне посланием. Тут,
вблизи эоита, я мог разобраться с ним быстрее, чем где-либо еще,
мог получить другие вести или какой-то многозначительный намек;
словом, я нуждался в том, в чем мы нуждаемся всегда - то есть во
времени. День-другой неторопливых размышлений, и, возможно, я
раскрою смысл послания либо доберусь до сути интуитивным путем.
Так или иначе! Бушует ненависть, и туча затмевает свет моей
обители... Я чувствовал, что найден последний камешек, и
оставалось лишь уложить его в мозаику.
Макбрайт глядел на меня с явным вопросом.
- Вы полагаете, мы что-то здесь найдем? Что-то такое, чего
не обнаружили прежде?
- Возможно, Джеф.
- Могу я спросить, на чем основана ваша уверенность?
"Время тайн прошло, - подумал я, - не всех, разумеется, но
тайны, что связана с Тиричмиром. Если я разгадаю послание, то
завтра или послезавтра мы будем маршировать не к югу, а на
восток, не к иранской границе, а к китайской. Или к индийской,
как получится... Следовательно, нужны объяснения - пусть не
совсем правдивые, но правдоподобные, и в том варианте, который
устроит Макбрайта и его андроида. В конце концов, не мог же я
тащить их силой! И бросить тоже бы не смог, хотя их статус - как
людей и полноправных граждан - был под большим сомнением. Один -
возможно, человек, возможно, робот, да и другой, похоже,
инкубаторский... Но, невзирая на подозрительную родословную, оба
- живые существа, и, значит, нет вопроса, бросать их или не
бросать".
Я вытянул руку к вершине холма.
- Здесь, на склоне Тиричмира, был древний монастырь.
Конечно, не христианский, а буддийский... Обитель Света... Думаю,
Джеф, вы никогда о нем не слышали.
Он покачал головой, буркнул:
- В мире тысячи монастырей, а может, сотни тысяч. Этот
какой-то особенный?
- Разумеется. Он находился в аномальной зоне, и вот о ней-то
вы слышали наверняка. Столь же известное место, как Бермудский
треугольник, хотя тут не было загадочных исчезновений и
непонятных катастроф. Искали его, правда, долго и упорно...
многие искали... Кое-кому повезло, и, возвратившись, счастливцы
говорили, что им удалось побывать в Шамбале.
- В Шамбале? - с недоумением переспросил Макбрайт. - Святые
угодники, вот это новость! Но если Шамбала не миф, она находится
не здесь, а в Гималаях!
Он оглянулся на Фэй, будто нуждаясь в подтверждении, но моя
фея с непроницаемым лицом
...Закладка в соц.сетях
