Жанр: Научная фантастика
Я - инопланетянин
...долетел из леса, с другого берега реки.
Пальцы Фэй на моем плече затрепетали, и я накрыл их своей
ладонью. Потом сказал:
- Спрашивай.
- У тебя есть... женщина? Там, в России?
- Была. Очень давно. Теперь нет. Ни в России, ни в других
местах. Она вздохнула.
- Значит, ты одинокий. Совсем как я.
- Уже не одинокий, родная. Можешь представить, что
получится, если сложить два одиночества? Фэй благодарно потерлась
щекой о мое плечо.
- Кажется, могу. - Потом: - Расскажи мне о твоих родителях.
- Это непростая история. Мои земные отец и мать умерли,
однако...
- Почему ты так сказал - земные?
Она глядела на меня широко раскрытыми глазами, совсем
темными в ночном сумраке. Я знал, что отвечу ей. Пусть все будет
ясно - ясно сразу, полностью и навсегда.
- Потому, малышка, что на вашей Земле я пришелец.
Фэй кивнула.
- Все мы здесь пришельцы. Приходим, живем, уходим... Я
понимаю.
- Нет, не понимаешь.
- Чего же, Арсен? Разве ты не из России? Не из Петербурга?
- Нет.
- Значит, из Белоруссии или с Украины. Но это ведь тоже
Россия!
Я усмехнулся. Она прекрасно разбиралась в политике! Страны,
может, и разные, зато народ один.
- Слушай меня внимательно, Фэй, я не отсюда. Не с вашей
Земли, а из другого обитаемого мира, понимаешь? - Глубокий
потрясенный вздох. - Вселенная очень велика, и жизнь существует
не только здесь. Разумная жизнь, которой свойственны жажда знаний
и тяга к поиску себе подобных... - Молчание. С трепетом в сердце
я произнес: - Ты веришь мне?
- Я верю всему, что ты скажешь, Арсен. Я чувствую... нет,
знаю, что это правда.
"Все-таки непохожа на Ольгу, - подумал я. - Изумление,
любопытство, но не страх. И вера, всепоглощающая вера.
Доверчивость юности, которую не выбила, не растоптала даже
проклятая школа в Хэйхэ... Нелегкий крест, но разве не в
испытаниях и бедах крепнет мужество? То, чего не хватило
Ольге..."
Ладошка Фэй коснулась моей груди.
- Ты человек, Арсен... если я в чем-то уверена, так в этом.
- Человек, - подтвердил я. - Чтобы узнать людей, надо быть
человеком, как же иначе? Поэтому тот, кто пришел, слился с
рожденным на этой планете и превратился в человека. В меня,
Арсена Измайлова.
- Тот, кто пришел... Может быть, в тебя вселился гуй? [Гуй -
согласно китайским народным поверьям, дух, тень умершего,
привидение, даже бес преисподней] - Голос девушки дрогнул. - Я
сумела бы его изгнать. Мой прадед...
- Да, я помню, он был шаманом и властвовал над духами... Не
тот случай, девочка. Некого изгонять! Того, кто пришел, и того,
кто родился, больше нет. Они не существуют, понимаешь? Есть
только я.
- Ты... - Ее ладонь порхала над моими волосами, как
легкокрылая пичужка. - Ты... ты лун-ван, царь драконов,
прилетевший к нам из звездного чертога... Из какого же, милый?
Тай-и, Цин-лун, Чжу-цяо? Из Бай-ху или Сюань-у? [Драконы в
китайской мифологии делятся на определенные категории, и высшая
из них - лун-ван, царь драконов Существуют также пять звездных
дворцов, или гун, в которых обитают небожители; эти дворцы
соотносятся с символами направлений: Тай-и - срединный, Цин-лун -
восточный, Чжу-цяо - южный, Бай-ху - западный, Сюань-у -
северный].
- Мой дворец далеко, - сказал я, - в одном из галактических
звездных скоплений. Здесь, на Земле, вы зовете его звездным
кластером номер... Ну, не важно! Наше солнце все равно не
увидеть, тем более - планету. Только... - Она улыбнулась, когда я
перешел на китайский. - Только, милая, я не лун-ван, а мэнь-шэнь
[Мэнь-шэнь - боги - хранители дверей, привратники, охраняющие
дом]. Всего лишь скромный мэнь-шэнь.
- Тогда уж - Цзао-ван! [Цзао-ван - бог очага, наблюдающий за
порядком в доме].
Ей непременно хотелось повысить мой статус, и я кивнул:
- Да, малышка. Так будет точнее.
- Цзао-ван, Цзао-ван! - Радостно улыбнувшись, она соединила
ладони в бесшумном хлопке. - Я буду звать тебя Цзао-ваном!
- Зови. Какие возражения?
Я снова напомнил себе, что Фэй лишь по облику взрослая
женщина и этим обязана Анклаву и вуали. Но двадцать лет - это
двадцать лет... Каким бы тяжким испытаниям ее ни подвергали в
школе, к каким бы миссиям ни готовили, возраст брал свое; детское
прорывалось в ней, будто требуя компенсации за то, что отняли,
чего недодали, чего лишили. "Детство долго не расстается с
человеком, - подумал я. - В самом счастливом случае, до зрелых
лет, если память о нем не сотрут грехи, которые творятся
взрослыми: зависть и корысть, ложь и злоба, предательство и
убийство".
Цзао-ван, хранитель очага... Для Аме Пала я тоже был
Хранителем - не потому ли, что я неравнодушен к бедствиям мира
сего? И не по этой ли причине я попал в Анклав?
Не знаю, не могу сказать. Но что бы ни подвигло меня на
труды, награда оказалась щедрой.
Я думал об этом, прожимая к себе горячее тело Фэй.
Утром, переправившись через реку, мы углубились в джунгли.
Странноватый лес; казалось, что неким волшебством нас превратили
в крошечных сантиметровых человечков, отправив затем в луга,
поросшие травой, осокой и папоротниками. Обычную траву здесь
заменяли мхи, воздух был душным, грунт - влажным, хотя до болота
не дотягивал, пышная серо-зеленая растительность поднималась на
высоту пятнадцати метров, не слишком препятствуя движению, -
дистанция между стволами солидная, подлеска вовсе нет. Однако
пришлось замедлить темп: мох и сыроватая почва - гораздо худшая
опора для ноги, чем камень и та асфальтная поверхность, что
встретилась нам у границы Анклава. К тому же незнакомые дебри
всегда таят опасности - во всяком случае, их больше, чем на
открытом месте: обзор невелик, масса помех для метательного
оружия, ну, и, конечно, хищники. По счастью, псевдокактусы и
легионы насекомых нам больше не попадались, но лес не был
безжизненным: что-то копошилось во мху, тут и там ползали твари,
похожие на огромных мокриц или кошмарную помесь омара и паука, а
временами мы давили червей - больших, размером с руку, мягких,
безглазых и отвратительных. Впрочем, вся эта живность не
проявляла агрессивности, тогда как вопль, который мы слышали
ночью, не шел у меня из головы. Глотка у той зверюги была
здоровая, а где большая глотка, там и большие зубы.
Я велел приготовить дротики, и мы проникли в лес, двигаясь
ромбом: Сиад и Джеф - слева и справа от меня и сзади на десять
шагов, Фэй - в арьергарде, в самой безопасной позиции. Хотя кто
мог сказать, что тут опасно, а что - нет? Оставалось лишь
надеяться, что испускавшая вопли тварь не обладает интеллектом
тигра и не имеет привычки прыгать на последнего из путников. Так
мы двигались пару часов в полном молчании и тишине, нарушаемой
лишь шелестом листвы да чавканьем почвы под ногами.
До возвышенности на юго-западе, которая, согласно моим
подозрениям, была Тиричмиром или его руинами, оставалось
километров пятьдесят-шестьдесят. Минимум два дня пути, а это
означало неприятную ночевку в джунглях, под странными деревьями
без веток, на коих не соорудишь помост, а древесину не сожжешь в
костре. Я ощущал, что эта растительность переполнена влагой, как
трубы водозаборника; ток жидкости пронизывал огромные стволы,
питая их жизненной энергией, не столь мощной и чистой, как у
секвойи и дуба, зато бушевавшей рядом и вполне доступной.
Впитывая ее на ходу, я предавался размышлениям о Равновесии,
главном законе Мироздания, которому следуем и мы, его
возлюбленные чада. Мир - это упорядоченный хаос, закономерная
игра случайностей, и потому идеал, понимаемый как полное счастье
или набор абсолютных истин, недостижим; знание и неведенье, добро
и зло, позитивное и негативное - теза и антитеза, две объективные
сущности, между которыми, однако, должен поддерживаться паритет.
В природе и в человеческом обществе, в масштабах галактики и
атома, в большом и в малом... Как, например, сейчас: джунгли,
духота, опасности, вязкая почва - плохо, но отсутствие вуали и
флер, светлеющий с каждым днем, - это, разумеется, хорошо.
Добавим взгляды моей феи, которые я чувствовал спиной, а также
наше приближение к эоиту, и можно считать, что принцип Равновесия
соблюден. Пожалуй, хорошего даже больше, чем плохого, а это
значит: жди какой-то гадости.
К полудню мы сошлись в кружок, отдохнули и перекусили
галетами, запив их водой из фляг. Сиад, как обычно, выглядел
невозмутимым, Фэй, посматривая на меня, пыталась скрыть
счастливую улыбку, Макбрайт был напряжен и хмур. Возможно,
потому, что утром мы опять повздорили, когда он начал мучить Фэй
вопросами о пережитом на переправе и ее нынешних ощущениях. Ему
хотелось знать, иссяк ли процесс, инициированный вуалью, или еще
продолжается, но с меньшей скоростью - в общем, стареет ли Фэй
или нет. Она вздрогнула, испуганно сжалась, и я, пробормотав
"sermo datur cunctis, animi sapientia paucis" ["Дар речи дан
всем, душевная мудрость - немногим" (лат.)], велел Макбрайту
заткнуться.
Сейчас, дожевав галету, он мрачно огляделся по сторонам и
пробурчал:
- Мезозой... как есть мезозой, дьявол меня побери! Вот что
случится, приятель, когда нас прихлопнут. Половина мира -
каменные пустоши, половина - гнусное болото с червями и
мокрицами... Впрочем, гнусное для нас, а им, возможно, рай.
- Кому - им?
- Вы не догадываетесь? - Макбрайт ткнул пальцем в небеса. -
Мерзавцам, сыгравшим эту шутку! Сидят себе где-то, посмеиваются и
прикидывают, сколько Анклавов придется устроить, чтобы от всех
нас остались лишь черепа да кости. По моим расчетам, примерно сто
пятьдесят [Макбрайт получил эту величину, разделив площадь земной
суши (около 150 млн. кв.км) на площадь Анклава (около 1 млн.
кв.км, из которых 652 тыс. кв.км составляет территория
Афганистана)].
Глаза Фэй округлились в недоумении.
- О чем это вы?
- Макбрайт считает, что Тихая Катастрофа - дело рук
пришельцев, - пояснил я. - Рук, клешней или щупальцев... В общем,
парни из космоса санируют Землю, уничтожая двуногих тараканов.
- Но ведь... - Фэй поглядела на меня и осеклась.
- Все это чушь, милая, - сказал я ей на китайском. - Чушь,
ерунда и невротические комплексы.
Он помешался на своей идее. Все в вашем мире помешались -
лидеры ЕАСС, мусульманские шейхи и твои отцы-командиры. Думают,
что здесь испытали какое-то новое оружие... Думают так и мечтают
до него добраться.
- А что думаешь ты?
- Еще не знаю, и потому я тут. Чтобы разобраться.
Макбрайт дернул меня за рукав.
- О чем вы толкуете, сэр? Юная леди вдруг перестала понимать
английский?
- Я сообщил ей благие вести, которые понятнее на китайском.
В первую очередь пришельцы уничтожат белых, всю индоевропейскую
расу, самых задиристых, несговорчивых и хорошо вооруженных. Людей
Востока, быть может, пощадят, вернув к занятиям мирным и тихим.
Скажем, к созерцанию цветущих вишен и лотосов в пруду.
Фыркнув, Макбрайт раздраженно уставился на меня.
- Шутки, шуточки... Делаете вид, будто вам неясна подоплека
событий... Ну-ну!
- А вам уже ясна?
- Тут и кретин поймет, в чем дело! Мы не умеем ускорять
распад, деструкцию, разложение... то есть, конечно, умеем, но не
в таких масштабах и другими способами, более зримыми и грубыми.
Взрыв, радиация, тепловое воздействие, активные химические
реагенты... Тут - ничего подобного! - Он покачал головой. - Нет,
это не мы порезвились. Не мы, приятель! Нам мезозой не устроить -
в лучшем случае пепелище.
- Здесь не мезозой, - заметил я. - Мезозой - эра гигантских
ящеров, но ими тут не пахнет. Здесь фауна другая, а флора
представлена хвощами, плаунами и древовидными папоротниками. Это,
Джеф, карбон, палеозойская эра, и от нее до мезозоя добрая сотня
миллионолетий.
- Карбон? - Густые брови Джефа сошлись у переносицы.
- Каменноугольный период. Такие леса, - я повел рукой, - за
триста миллионов лет превратились в уголь.
- Эти залежи достанутся не нам, - буркнул Макбрайт, и мы
отправились в дорогу.
Джунгли действительно напоминали лес неимоверной древности,
но это впечатление было расплывчатым и смутным. Часть растений
казалась мне похожей на каламиты, лепидодендроны и огромные
папоротники с резными листьями [Каменноугольный период
палеозойской эры длился 55-75 млн. лет и закончился около 260
млн. лет тому назад Растительность этого периода была
представлена гигантскими хвощами (каламитами), плаунами
(лепидодендронами) и древовидными папоротниками В конце карбона
появились первые голосеменные (хвойные) - кордаиты], другие были
совсем незнакомыми, да и за сходство я поручиться не мог.
Возможно, природа не повторяла прежних форм или причиной являлся
недостаток информации - ведь ни один человек из ныне живущих не
посещал такого леса и не гулял под сенью хвощей и плаунов. Какими
были эти джунгли? Какие монстры населяли их? Ответ неполный и
туманный. Во всяком случае, нам не встречались стегоцефалы,
первые земноводные, и меганевры, гигантские стрекозы, которые,
если верить палеонтологам, кишели в лесах девона и карбона.
Солнце перевалило за полдень, когда мы услышали крик -
протяжный стонущий вопль, уже знакомый нам, но прозвучавший с
гораздо большей силой. Крик доносился с юго-востока, с дальнего
конца прогалины, ведущей к небольшому озерцу; его окружали мхи и
папоротники в два человеческих роста. Я передвинул кольцо на
дротике на три деления, кивнул Макбрайту и Сиаду и повернулся к
Фэй.
- Что скажешь?
- Крупное существо. Голодное, быстрое, но глупое.
Мои впечатления были такими же. Здесь, на Земле, я могу
договориться с большинством животных, если только ими не владеет
ярость или панический страх, но тварь, которая приближалась к
нам, не проявляла склонности к контакту. Слишком крохотный мозг и
слишком неразвитый... Зато сил и злости побольше, чем у суукского
катраба.
Мы сняли рюкзаки, сложили их у толстого ствола и двинулись к
прогалине.
- Я с ним справлюсь, - произнес Сиад, раскачивая дротик. -
Аллах укрепит мою руку.
Я кивнул. В конце концов, Сиад - наш страж и защитник,
почему бы и ему не отличиться? На всякий случай есть еще три
дротика, гранаты, ледорубы и мачете... Впрочем, гранаты хотелось
бы поберечь
- Учти, что яд подействует не сразу, - заметил я. - Эти
древние чудища были на редкость живучими.
- Почему?
- Медленное кровообращение. Пока отрава парализует мозг,
пройдут секунды.
- Сколько? - спросил Макбрайт, всматриваясь в чащу.
- Пять... десять... Не знаю, но, думаю, хватит, чтоб
разорвать нас на куски.
- Я справлюсь, - повторил Сиад.
Папоротники в конце прогалины зашевелились, тварь выбралась
на открытое место. Массивный корпус с длинным хвостом, мощные
лапы, тупая широкая морда с жабьей пастью, бронированная голова и
гребень вдоль спины... Глаз почти не видно под нависающими
кожными складками, но зубы различимы - солидные зубы и, кажется,
в три шеренги. Стегоцефал? Пеликозавр? [Пеликозавр -
пресмыкающееся пермского периода]. Потом я заметил солидный
бивень или шип на кончике хвоста и перестал гадать. Такого оружия
у стегоцефалов и пеликозавров не имелось, как и таких повадок, -
эта тварь была, без сомнения, плотоядной. Огромная жаба с хвостом
и клыками... Веса на первый взгляд в ней было с тонну.
Монстр присел, ворочая огромной головой, и тут же взвился в
воздух, одним прыжком преодолев десяток метров. Ствол хвоща,
попавшийся ему по дороге, треснул и переломился, верхушка с
пучком серо-зеленых листьев рухнула, истекая соком, а вслед за
ней со звучным шлепком приземлилась жаба. Двигалась она
удивительно быстро, растения ей не мешали, и водоемы тоже не были
преградой для земноводного хищника. Царь и бог карбона...
неокарбона, если придерживаться строгой терминологии.
Мы ждали, Сиад - в центре прогалины, я и Макбрайт - по обе
стороны от него, Фэй - шагах в двадцати от меня, у наших мешков
под большим каламитом. Страха в ней не было - ни страха, ни даже
испуга перед грядущей схваткой и возможной гибелью.
Сосредоточенное внимание, готовность броситься вперед, метнуть
копье со смертоносным ядом... Такая же решимость исходила от
Макбрайта, разум его тревожили тени и призраки, а зримых
опасностей он не боялся.
Тварь мчалась к нам огромными скачками. Кожные складки
приподнялись, раздвинулись, и теперь я видел ее глаза - две
щелки, подпертые с боков костяными щитками. Хвост волочился за
ней, словно какая-то лишняя часть тела, соединенная шарниром с
туловищем.
- Сиад! Бей в глаз!
- В пасть, - отозвался суданец.
- Потеряем дротик. Тварь перекусит древко.
- Понял. Помоги Аллах!
Стальной метровый стержень сверкнул в воздухе. Вопль,
исторгнутый чудищем, был оглушителен; казалось, рядом с нами
спускает пар старинный паровоз, а машинист, аккомпанируя, пилит
рельсы. Дротик, вошедший в череп твари на ладонь, еще
раскачивался, когда Сиад бросился к ней с поднятым клинком. Его
движения были так стремительны, словно он каким-то чудом
превратился в ноосферный луч; миг - и мачете взметнулось над
головой, миг - опустилось, перерубая связки на задней лапе. Сиад
отскочил, не пытаясь выдернуть оружие, и замер за стволом хвоща.
Отличная работа! Я сам не выполнил бы лучше.
Тварь билась на земле, не в силах опереться на изувеченную
ногу, прыгнуть, ухватить добычу. Я считал секунды, потом -
минуты. Ее агония была нескончаемой, и Макбрайт, подняв оружие,
шагнул вперед.
- Не надо, Джеф. Она издохнет. Не тратьте зря отраву.
Мы провели на этом месте с четверть часа, потом Сиад
выдернул клинок и дротик, очистил их от крови комьями мха, а я
заполнил контейнер образцами. Шкура у хвостатой жабы едва
поддавалась лезвию, а костяные щитки на голове пришлось сокрушить
ледорубом. Поверхностный осмотр ничего не дал - во всяком случае,
каких-то новых сведений: огромное тело, мозг с кулачок, остатки
экзоскелета, рудиментарные жабры... Я закрыл контейнер с
консервантом, сунул его в мешок и приказал трогаться в дорогу.
К началу сумерек, как утверждал мой шагомер, мы одолели
только восемнадцать километров и трижды столкнулись с
бронированными жабами. В первый раз судьба нам улыбнулась, и
тварь нас не заметила; вторую и третью прикончил Сиад, действуя
со все возрастающей сноровкой. Последнее чудище - самое крупное,
тонны на полторы - встретилось нам у оврага с обрывистыми
склонами и ручейком, струившимся по каменистому дну. Овраг,
широкий и глубокий, с темными провалами пещер, был превосходным
укрытием на ночь, если бы удалось его обследовать до наступления
темноты. Сиад, разумеется, это знал и несколько раз порывался
шагнуть к бьющейся в конвульсиях твари и выдернуть клинок и
дротик. Всякий раз я останавливал его; какое-то имманентное
чувство, рожденное смутным предвидением, подсказывало, что
приближаться к чудищу нельзя.
Наконец жаба застыла горой окаменевшей плоти, позволив Сиаду
забрать оружие. Вырвав копье из окровавленной глазницы, он
ухватился за рукоять мачете, врубившегося в кость, потянул,
упираясь ногой в заднюю лапу твари, и в этот момент шевельнулся
хвост. Фэй вскрикнула, Джеф тоже завопил, а я метнулся к Сиаду с
альпенштоком, пытаясь отвести удар.
Но не успел. Хвост изогнулся, словно змея, полуметровый
бивень вошел Сиаду под ребро, тварь дернулась, отбросив
безжизненное тело; затем последняя вспышка иссякла. Мы ринулись к
товарищу, лежавшему на окровавленных мхах; Фэй потащила из мешка
аптечку, Макбрайт выхватил клинок, чтобы разрезать ткань
комбинезона, а я склонился над огромной раной.
Хватило секунды, чтобы понять: люди после таких ранений не
живут. Вся брюшная полость была вскрыта от правого до левого
ребра; в алой страшной яме темнели остатки печени, разорванный
желудок и еще какие-то лохмотья, каша из почек, кишечника и
поджелудочной железы. Наш спутник был уже мертв, спасенный от
мучений болевым шоком; глаза его остекленели, язык запал в
полуоткрытом рту. Я потянулся, чтобы снять с него шлем, но Джеф
меня опередил: разрезал ремень у подбородка, быстро приподнял
Сиаду голову и ткнул согнутым пальцем за ухом.
- Что вы де... - начал я и замер.
На губах Сиада вздулся и лопнул кровавый пузырь. Кожа его
начала стремительно сереть, потом побледнела, достигнув
снежно-белого оттенка; течение крови, хлеставшей будто из
порванных труб, тотчас прекратилось, а вместо нее, пенясь и
заполняя брюшную полость, полезла губчатая розоватая масса. Он
хрипло выдохнул, закрыл глаза и вытянулся на спине, словно
покойник, ожидающий, когда его положат в гроб. Но грудь его едва
заметно шевелилась, ноздри трепетали, а розовый коллоид закрыл
чудовищную рану и колыхался над ней в такт дыханию.
Фэй охнула и уронила аптечку. Я встал, похлопал ее по спине
и отодвинулся на пару шагов, чтоб обозреть картину целиком:
дохлая тварь, ее хвост и бивень, покрытый темной кровью,
Макбрайт, зачем-то шаривший под ухом у Сиада, и сам Сиад,
распластанный во мху, недвижный, но, несомненно, живой. Во всяком
случае, живой наполовину.
"Ну, что ты скажешь, когда очнешься? Как объяснишь свои
фокусы, мой чернокожий брат? - подумал я. - Или не чернокожий? И
не брат?"
Его дыхание стало размеренным, и на губах больше не лопались
алые пузыри.
Глава 12. Сохраненное в памяти
Таких полуживых, как Сиад, мне доводилось видеть часто -
можно сказать, с пугающей регулярностью. Истерзанных и
окровавленных, лишенных рук и ног, опухших или высохших от
голода, покрытых ранами и язвами, больных, полубезумных,
обожженных, вдохнувших яд или вколовших наркотическое зелье...
Жертвы войн и гангстерских разборок, апартеида и геноцида,
недоедания и нищеты, собственной небрежности, религиозного
фанатизма, случая, жестоких пыток... Лучше уж мертвые, чем
полуживые! Трупы не столь угнетают, как вид искалеченного
человека, проклинающего все и всех или молящего о милости, о
помощи и снисхождении. Трупы безгласны, им нельзя помочь, а этих,
попавших на смертную грань, нельзя оттолкнуть, пока не угасла или
не возродилась жизнь. Одних необходимо исцелить, других - спасти
от палачей или от их собственной глупости, а третьих - проводить
в дорогу, сказав им слово утешения... Я сделал бы это, если бы
сумел, но этих несчастных - мириады, и мне не дарована власть над
их телами и душами. Я - не Старейший, я - Наблюдатель и должен
слушать и смотреть. По временам - помогать, хотя бы в малом, и
мучиться, коль не могу помочь.
Случается, я забываю, как примитивен этот мир и как далек от
совершенства, - забываю и думаю: чего им надо? Они, казалось бы,
так многого достигли: пищи и жилищ - с избытком, машины надежны и
многочисленны, труд уже не изнуряет, природа щедра, и есть
приоритетные цели - сохранить нажитое, ничего не разрушить, а
приумножить драгоценное наследие. Добавить что-то свое к чудесам,
полученным от предков: великолепные картины, умные книги, новую
музыку и новое знание, дворцы, музеи, храмы, города, чистые воды,
наконец, и чистый воздух... Это не фантазии о вечной жизни и
полетах к звездам, это возможно в настоящем или в ближайшем
будущем - мир, где нет голодных, где не льется кровь, где женщины
прекрасны, старики мудры, ну а мужчины - те хотя бы пребывают в
трезвости. Готов признать, что трезвый мужчина - достойная
личность: вьет семейное гнездо, пишет стихи или пашет землю и не
хватается за автомат.
Женщины, дети, земля и стихи... Чего еще им надо? Зачем
страдания и кровь, религиозные распри и грязные игры политиков?
Зачем бесконечные войны, насилие, жестокость, нелепые проекты,
свалки на месте лесов, могильники, забитые ядами и радиоактивным
шлаком? Зачем Чернобыль, зачем Афганистан?
Если бы только Афганистан!
Две тысячи седьмой, Иерусалим. Июльский Джихад, он же -
Трехнедельная Война, как называют эту бойню в мире, где
поклоняются Христу, а не Аллаху. Сражение, почти разрушившее
древний город... На севере - отряды палестинцев и две дивизии
наемников, люди аль'Бахра, Льва Ислама; на юге и западе -
израильтяне. Тут и там - солдаты; все остальные бежали или
погибли в руинах, под ливнем ракет и снарядов. ЕАСС еще не
существует, НАТО уже нет, но на подходе войска ООН, сводный полк
из австралийцев, шведов, испанцев и русских. Рота медиков уже
здесь, они развернули палаточный госпиталь в долине Кедрона,
бродят по городу, ищут раненых и гибнут под пулями сами...
Затишье. Противники окопались, молятся своим богам и
собирают силы; меж ними - обугленная Храмовая гора, Стена плача,
чьи древние камни иссечены осколками, и накренившийся золоченый
купол мечети Куббат ас-Сахра. Вокруг - Святая земля, одно из
сокровищ этого мира. Еврейский квартал, Армянский, Христианский,
Мусульманский, Голгофа, Гроб Господень, крестный путь... Жарко,
пыльно, душно. Ветер с Мертвого моря разносит клубы дыма и запахи
пожарищ, разложения, нагретой солнцем стали. Вечный и неизбежный
аромат войны...
Я (тогда еще - Даниил Измайлов) прибыл на Св
...Закладка в соц.сетях
