Жанр: Психология
Век толп (исторический трактат по психологии масс).
...ют больше важности, чем причины физические и
Век толп
социальные. Но каким бы неприемлемым он ни был, его ну
жно принять:
"Если мы поступим по-другому, то не сможем сделать ни
шагу больше по дороге, по которой начали двигаться, ни шагу в
анализе и в психологии масс. Это неизбежная дерзость'*."
Сделаем одно очень простое, но важное замечание. Под
писаться под этим постулатом нас обязывает не столько воз
можность того, что это прошлое сохраняется в ментальной
жизни, сколько его последствия. И особенно самое порази
тельное: История есть движение циклическое. И толпы тоже
проходят циклы. Они возвращаются в места, уже посещав
шиеся, повторяют прежние действия, не отдавая себе в этом
отчета. Харизма из их числа. В ней можно видеть одну из тех
материй, что существовали в архаические времена. Периоди
чески она возрождается, когда колесо общества выносит ее на
вольный воздух, а потом исчезает вновь. Забудем же наши
колебания и спросим себя: каков механизм этого явления.
Лица и ситуации прошлого принимают в нашей психике фо
рму imago - наглядных представлений. По аналогии с кар
тинками Эпиналя'", они дают эффект присутствия отсутст
вующему, упрощая его черты. В основном, речь идет о лицах
и ситуациях, с которыми мы идентифицируем себя, о наших
родителях, ношен нации, о воине или революции, с которыми
связываются наши особенно сильные эмоции:
"Имаго, - пишут Лапланш и Понталис, - может рав
но объективироваться как в чувствах и поведении, так и в
образах'*."
Большинство имаго, запрещенные по моральным, поли
тическим или культурным причинам, хранят след факта, ко
торым они некогда были. Это следствие отбора, который пы
тался стереть их из истории народа. Осуждение Годился или
казнь Людовика XVI, преследование евреев или распятие
Христа имели определенное предназначение: помешать наро
ду идентифицировать себя с ними или с их идеалами. Эти
акции преследовали цель уничтожить их раз и навсегда. Од
нако, не торопясь исчезнуть, эти запрещенные и отобранные
элементы перегруппировываются и восстанавливаются в па
мяти. В душераздирающих сценах Сельском врача Бальзак с
"' Эпиналь - город во Франции, прославившийся народными
картинками. - Прим.пер.
358
Психология харизмати-ческого вождя
прозорливостью гения показывает, как разрозненные бывшие
солдаты великой армии тайно и с любовью в сердце собирают
обрывки воспоминаний о Наполеоне и создают легенду о че
ловеке, чье имя в период Реставрации было запрещено прои
зносить.
Да, с ужасным упорством память сначала конвенционализирует
малейшую мысль, малейшую данность реальности,
равно как и любой персонаж. Я имею в виду, что она освобо
ждает их от контрастов, от их комплексов, превращает их в
стереотипы, чтобы воспроизводить согласно определенным
типическим схемам. Смерть героев всегда будет трагической и
грандиозной, великие вожди будут иметь величественное ли
цо строгого и беспристрастного отца, пророки - длинную бо
роду и нотки гнева и справедливости в голосе и т.д. Они ста
ли нам близкими и привычными, похожими одни на других.
Работа идентификации автоматически замораживает персо
нажи и оправляет их в рамки. И те доблестно все это выно
сят.
Затем память снабжает их поглощающей эмоциональной
силой. Назовем ее, за неимением лучшего, соблазном нос
тальгии. С помощью игры контрастов между настоящим и
прошлым наша память противопоставляет лицам и реалиям,
которые у нас перед глазами, имаго их эквивалентов, восста
новленных нашим сознанием. Избегая всего, что неприятно,
отрицательно или невыносимо, мы стремимся запомнить
приятные, положительные, выигрышные аспекты. И даже
если речь идет о самых кровавых тиранах Истории или если
мы вызываем в памяти плачевные периоды нашей жизни, мы
всегда возрождаем воспоминания в более удовлетворительном
виде, более соответствующими нашим желаниям.
Чаще всего этот соблазн ностальгии делает менее резки
ми конфликты прошлого, все равно, думаем ли мы о нашем
детстве или об истории нашей страны. Он совмещает вещи
несовместимые, делает правдоподобным неправдоподобное.
Он рисует имаго, следуя принципу coincidentia oppositorurn,
слияния противоположных идей, чувств и персонажей. Собы
тия прошлого, таким образом, никогда не кажутся нам таки
ми, какими были на самом деле. Но, профильтрованные че
рез великие темы нашей собственной истории или культуры,
к которой мы принадлежим, они кажутся всегда более блис
тательными или более мрачными, чем были. Памяти не су
ществует. Существуют множество памятей, похожих на па
мяти авторов, что создают их, оправдывая свое существование
Век толп
и стремясь очаровать читателя рассказом о своей жизни, бу
дучи уверенными, что говорят чистую правду.
Соблазн ностальгии тем более непреодолим, что речь
идет о наиболее эфемерных и наиболее удаленных периодах:
"Отдаленные эпохи, - констатирует Фрейд, - окутаны в
воображении живым и таинственным очарованием. Как только
люди становятся недовольны настоящим, что бывает доста
точно часто, они обращаются к прошлому и в очередной раз на
деются найти никогда не забываемую мечту о золотом веке.
Без сомнения, они продолжают испытывать магическое очаро
вание их детства, которое пристрастное воспоминание предс
тавляет как эпоху безмятежного блаженства'*."
То, что передается от поколения к поколению с идолопо
клоннической верностью, есть продукт воображения, приви
тый на стволе неизменной психической реальности.
Эти запрещенные и отобранные имаго сохраняются в
форме мнестических следов. Время от времени они достигают
уровня сознания. Согласно Фрейду, мысли, имаго, воспоми
нания, связанные с влечением, запрещаются, деформируют
ся, душатся волей индивида, его стремлением держать их в
области бессознательного. Однако, несмотря на это вытесне
ние, они имеют тенденцию возвращаться, выбирая окольные
дороги снов, невротических симптомов и недомоганий, наз
ванных психосоматическими. Возвратившись без ведома соз
нания, бессознательное содержание оказывает на "Я" навяз
чивое влияние, которого оно не может избежать. Этот
волнующий процесс именуется возвращением вытесненного.
Но, строго говоря, он свойственен психологии индивида и
плохо применим к психологии толп.
Прежде всего, он предполагает существование фонда бес
сознательного. Этот фонд не существует у масс. Психоанализ
отказывается его признать**. К тому же возвращение вытес
ненного касается большей частью подавления эротических
влечений. Именно к этой области относится по большей части
забытое и подавляемое содержание бессознательного. Но пси
хические остатки отдаленных эпох, наследие масс, имеют
скорее миметическую природу. Они имеют отношение к иден
тификации с нашими предками, с великим человеком, Эйнш
тейном или Наполеоном, с нашим родным городом и т.д. Они
возвращаются с каждым поколением. Когда Фрейд на заклю
чительных страницах Моисея и монотеизма, принимается в
последний раз излагать эволюцию человечества, он утвержда360
Психология харизматического вождя
Вт, что эта эволюция могла бы быть описана как медленное
"возвращение вытесненного". Но он тут же добавляет:
"Я не употребляю термина "вытесненное" в его прямом
смысле. Речь идет о чем-то в жизни народа, что прошло, поте
рялось из вида, и что мы пытаемся сравнить с вытесненным в
психической жизни индивида'*."
Чтобы избежать подобного неопределенного переноса из од
ной психологии в другую, мы можем предположить следующую
специфическую конструкцию: воскресение имаго. Оно проявля
ется во внезапном и почти сценическом, но, в лкбом случае,
глобальном, оживлении ситуаций и персонажей прошлого. Это
му известно много аналогий. Когда стимулируют височную кору
больного эпилепсией, наблюдают внезапный полный возврат пе
режитого ранее: образов и ситуаций, поступков и чувств. Также,
когда некто переживает эмоциональный шок, он начинает гово
рить на забытом языке, реагирует на архаический обр.аз, ужедавно
вышедший из употребления. Наконец, то, что некогда
происходило и относится к первичной групповой идентифика
ции, стремится к неустанному повторению, к навязыванию оп
ределенной принудительной модели. Например, все происходит
так, как будто участники одной революции воспроизвели и пе
режили другую: Французская революция просматривается
сквозь Советскую революцию. Или же как будто во всех импера
торах непрерывно возрождается один - единственный. Цезарь
или Наполеон.
Отметим важное следствие: во всем, что принадлежит
настоящему, мы не просто видим копию прошлого, но мы
переживаем его, испытывая чувства, связанными с источни
ком. Так, можно в будущем обществе видеть претворение со
вершенного архаического сообщества или в папе - Христа, в
Де Галле - Наполеона или Людовика XIV и т.д. Вспомина
ются слова великого арабского философа Саади:
"Велико число женщин, которые кажутся прекрасными в
тени шатров и под покровом вуали. Но подними вуаль, и ты
увидишь мать своей матери".
Я называю это воскресением, поскольку сама идея очень
древняя. Во всех культурах есть верования, имеющие к нему
отношения, церемонии, облегчающие его осуществление и
обозначающие его результаты. В особенности, когда речь идет
о харизматическом вожде.
"Обладание магической харизмой. - пишет Макс Вебер, -
всегда предполагает возрождение". Возрождение образа, который
масса узнает.
Век толп
Кроме того, в подобном случае вспоминают идентичность
с другим персонажем. Главным образом мертвым. Ученики
Пифагора представляли его похожим на шамана Гермотима,
позже в Сталине находили Ленина. Римляне сделали из этого
механизма политическую формулу. В каждом императоре
воскресала личность основателя. Он и носил титул redivivus*"'.
Октавиан Ромул rediviuus. С той поры эта практика не прек
ращалась. Когда советские люди объявляли: "Сталин - это
сегодняшний Ленин", они делали это под давлением все той
же социальной и психологической необходимости. Все вожди
поддерживают свою власть, взывая к имаго прошлого, кото
рые, однажды воскреснув, зажигают былые чувства. Бодлер
это очень точно заметил:
"Феномны и идеи, которые периодически, через годы, восп
роизводятся, при каждом воскресении заимствуют дополни
тельную черту варианта и обстоятелъстаа".
Все эти замечания должны показаться вам тяжеловесными
и лишенными правдоподобия. Нелегко поверить, что персонажи
и события консервируются нематериальным образом в памяти
поколений. Что после какого-то промежутка времени они неиз
бежно возвращаются, воплощенные в новом физическом и соци
альном существе. И, наконец, что причины даже самого незна
чительного события, самого легкого волнения масс лежат в их
прошлом, а их результаты в будущем, в котором воссоздается
прошлое. Короче говоря, что будущее всегда из прошлого. Итак,
мы представляем воскресение имаго как гипотетический и даже
условный механизм, сравнимый с фантомными полями в физи
ке. Он дает нам возможность рассматривать преемственность
идентификаций в ходе истории, ничего более.
Первобытный секрет
Массы, не желая этого, хранят следы своей древней жи
зни и первобытных времен. Они повторяют их. Важно, преж
де всего, уточнить, что именно возвращается и повторяется:
связь харизматического вождя с народом. В искусственных
Воскресший, обновленный (лат.), - Прим.пер.
Психология харизматического вождя
толпах - церквях, корпорациях, античных римских collegia."
- можно наблюдать одни и те же церемонии, знаменующие
уход и возвращение привязанностей в казну верований и об
щих чувств к членам толп. О каких церемониях идет речь?
Согласно Тарду,
"это, в особенности, акт совместной еды и общий культ по
отношению к одному предку. Запомните эти оба явления, так
как они объясняют нам, почему касты, корпорации, античные
города придают такое важное значение комменсализму*', пери
одическим товарищеским братским банкетам и выполнению
погребальных ритуалов".
Эта трапеза, называемая некоторыми тотемической, не
сомненно чествует отца-основателя толпы, которого его пос
ледователи имитируют и с кем они себя идентифицируют.
Канонизированный после смерти, он живет в их сознании,
как Христос в сознании священнослужителей и Пифагор в
сознании всех вождей его секты. Мы можем допустить это без
большой натяжки. Но тотчас же возникает множество вопро
сов. Почему мертвый основатель сливается с харизмой его по
следователей? Как может он оказывать на них столь сильное
влияние, когда в действительности он уже не существует?
Что же беспрестанно обновляет его могущество и не дает ему
исчерпать себя? Даже сегодня, в век науки и техники!
Решение Фрейда просто. Я резюмирую его несколькими
словами. Трапеза, вкушаемая сообща, и погребальные обряды
отмечают первостепенное событие: убийство первобытного от
ца его сыновьями-заговорщиками. Всякая человеческая эво
люция начинается этим доисторическим событием, которое
она продолжает искупать и воспоминание о котором периоди
чески возвращается. В конечном счете, это единственное, что
обнаруживается в нашей психической жизни. Оно образует
ядро психологии масс.
"После этого объяснения, - заявляет Фрейд, - я не замед
лю сказать, что люди - особым образом - всегда знали, что у
них был первобытный отец и что они убили сот*.''
Вот этот первобытный секрет. Мы скрываем его, маски
руем его в наших религиях, в харизме наших вождей и в це
ремониях чествований. Таково точное содержание постулата
психологии масс. Вопреки, а может быть, и по причине рез
кого отпора со стороны ученого мира, Фрейд до конца своей
" Коллегиях (лага.), - Прим-пер.
"i Сотралезничество. - Прим, пер.
Век толп.
жизни был убежден в его истинности и последние страницы,
опубликованные им, были посвящены этому.
Почему это преступление было совершено? Согласно
Фрейду, в доисторические времена люди жили в орде, образо
ванной всемогущим отцом, окруженным сыновьями и жен
щинами. Благодаря своему могуществу он наводил на них
постоянный ужас. Он не выносил никаких, даже робких, по
пыток автономии, никакого утверждения индивидуальности,
соперничающей с его собственной. Не заботясь об их нуждах,
об их чувствах, об их мнениях, он требовал от своих сыновей
и женщин полного подчинения. Его мнение и персональное
желание имели смысл приказа для всех. Единоличный прои
звол был возведен в систему социальных обычаев.
В то же время, отец был любим, даже обожаем своими
детьми по вполне очевидным причинам. Он представлял со
бой все, что было наиболее могущественного, и воплощал в
себе идеал для каждого. Он должен был обладать, по словам
Кафки,
"тем таинственным свойством, присущим всем тиранам,
право которых основано не на идее, а на их личности".
Его царство было царством деспотизма и жестокости од
ного в отношении всех. Этот отец, вероятно, охотник, просто
и однозначно подавлял путем внешнего физического насилия
всякую попытку удовлетворения эротических желаний у
всех, кроме него. Не трудно вообразить, что в подобных усло
виях накапливалась ненависть. За спиной архаического дес
пота назревал мятеж. В союзе, придающем им силу, сыновья
объединились против него, чтобы его убить. Но, несомненно,
их подбадривали, им покровительствовали униженные мате
ри, которые с детства разжигали их враждебность. Нужно
было, чтобы их коалиция включала и их, потому что они то
же желали определенной свободы. Тем более, что именно к
этому времени женщины изобрели земледелие**.
Результат всего этого заговора очевиден: один из братьев,
вероятно, самый младший, от которого меньше всего этого
ожидали, довел до конца неблагодарную задачу. Отец, долж
но быть, упал под ударами, вскричав, как Цезарь "И ты
тоже, мой сын!" В нашей истории Врут хорошо представляет
образ сына, который замышляет и совершает преступление во
имя освобождения. Убив своего отца, сыновья съели его вмес
те, скрепив свой союз его кровью, поскольку ничто так не
связывает людей, как преступление, совершенное сообща. С
Психология жаризматического вождя
того времени пища, принимаемая вместе тотемическими соб
ратьями, корпорациями и другими искусственными толпами,
возрождает эту первобытную трапезу. Но они заменяют тело
отца животным, их тотемом.
Так рождается первая ассоциация, сформированная из
свободных и равных индивидов, не имеющих ни бога, ни по
велителя: братство.
Можно было бы опасаться, что однажды, преодолев за
поры отцовского подавления, каждый даст свободный ход
своим инстинктам, брат станет волком для брата. Но тайный
заговор уже подготовил их к кооперации, к созданию других
связей между ними. С другой стороны, они наделали долгов
сотрудничества по отношению к женщинам, их матерям. Еще
один довод не возвращаться к прошлым отношениям. По
этим двум причинам сыновья обязаны ограничить свои инс
тинкты и соединяться с женщинами только при определен
ных условиях.
Так то, что было ставкой в борьбе между полами и поко
лениями, центром раздора, короче говоря, сексуальное обла
дание, трансформируется в род союза между мужчинами и
женщинами. Одни оставляют всякие поползновения стать
коллективными тиранами. Другие перестают Быть объектами
и становятся партнерами. На месте первобытного коммуниз
ма в отношении женщин появляется экзогамия. Она дает
свободу изменения и возможность выбора. Если инцест и ис
ключается, то не из-за репрессий отца, а по причине внут
реннего отказа, необходимого для коллективной жизни. Знак
соперничества с отцом преобразуется в союзническое согла
шение с матерью. Сыновья могут открыто идентифицировать
себя с ней вместо того, чтобы обладать ей, так же, как они
идентифицировали себя с архаическим отцом вместо того,
чтобы бороться с ним. Как бы то ни было, братский союз из
менился. Инстинктивные и жестокие отношения уступают
место отношениям ценности и права. Таким образом, "мы ви
дим, что право есть власть сообщества"'*.
Закон кладет конец произволу и деспотизму, которые
свирепствовали во времена господства отца. Закон дает каж
дому долю самостоятельности. Но тотчас же обязывает бра
тьев снова передать эту часть сообществу, так как, по словам
Робеспьера, брат как гражданин "должен передать общей
массе часть публичной власти и самостоятельности наро
да, которой он владеет, или же должен быть исключен из
общественного договора". Именно в этих условиях родилась
первая форма социальной организации, основанная на приз365
Дек толп.
ионии взаимных обязательств, отказе от инстинктов и уста
новлении закона и морали. Они требуют глубокого взаимопо
нимания и добровольного согласия.
Можно видеть, как на месте коллектива, базировавшего
ся на господстве, устанавливается другой, основанный на
дисциплине. Она включает запрещение инцеста, допуская
союз мужчин и женщин и идентификацию с кланом, с братс
твом, подготавливая объединение людей, поколений. Предпо
ложим, что понятие закона было изобретено матерями, чтобы
направить в нужное русло инстинкты их сыновей, положить
конец стремлению к тирании и узаконить борьбу с ней. В са
мом деле, кто больше чем женщины был заинтересован в
прекращении бесконечного насилия, в ограничении физичес
кой власти психологической и социальной контр-властью? И,
вероятно, освоив сельскохозяйственные ресурсы сообщества,
они нашли способы заставить уважать себя.
Закон, как вы видите, есть признак отсутствия отца. И
каждый раз, когда отец вновь возникает в качестве вождя, он
лишает его содержания и подчиняет своему собственному
произволу. Все же я вижу здесь дополнительное доказательс
тво того, что первый кодекс, установленный после мятежа
сыновей, - это кодекс матриархальный. Фрейд пишет:
"Большая часть могущества, высвобожденного в результа
те смерти отца, перешла к женщинам, и это было время мат
риархата**."
Революционные массы записали на своих знаменах: Сво
бода, Равенство, Братство или Смерть. Отец, ненавидимый и
любимый деспот, однажды раз убитый, но не исчезнувший,
тревожит сознание своих убийц. Перестав быть над толпой,
он стремится вернуться а нее. Никто из сыновей не выполня
ет его функции. Но каждый, если можно так сказать, усвоил
вместе с частицей его тела часть его власти. Теперь никто не
является отцом, но все стали им. Отцовство из индивидуаль
ного превратилось в коллективное. Со временем забылась
грубость отца, вспоминались лишь его позитивные черты, хо
рошие стороны прежней жизни. Ностальгия детства, сме
шанная с чувством вины, успокаивает ненависть и умеряет
недовольство. Понемногу появляется тяга к исчезнувшему.
Начинают любить образ и память того, кого ненавидели, ког
да он был живым.
В конце концов, его обожествляют. Вокруг него рожда
ется какая-нибудь религия, точнее, определенная религия.
Психология харизматииского вождя
Она таит убийство и, добавлю я, его провал. Так как, если
сыновья убили своего отца, чтобы заменить его около жен
щин, радоваться той же свободе инстинктов, как и он, то они
не достигали своей цели. Не должны ли они были отказаться
от того же, что он им запрещал, - от промискуитета? И они
оказались вынужденными заменить жестокость, порожден
ную силой одного, на жестокость, порожденную законом
всех. Так сыновья одновременно пытаются замаскировать
убийство отца и бесполезность своего восстания, любого кро
вавого восстания, призванного удовлетворить их желание.
В итоге, к этому приходит любая религия. Теперь она
создает имаго идеального отца, бога, которого любили все сы
новья и которому, после сопротивления, они подчинились.
Живой, он был тираном. Мертвый - становится символом
сообщества, гарантом морали и закона.
'То, иму мешал отец, теперь сами же сыновья и защища
ют в силу этого "ретроспективного повиновения*', характери
зующего ситуацию, которую психоанализ сделал обычной**'."
Отец становится голосом совести, пронизанным угрозами
и воспоминаниями о виновности, которые ничто не может
стереть. Когда они провозглашают, как шотландские горцы
Шиллера, только что убившие своего тирана: "Мы хотим
быть единым братским народом", голос отвечает им как эхо:
"Вы народ сыновей-заговорщиков и убийц своего отца".
Таково возможное объяснение свойств, которые Тард и
Фрейд приписывают искусственным толпам, причина их под
чинения высокочтимому и богоподобному вождю. Отсюда
следует, что отношения между членами толпы, братства опи
раются, с одной стороны, на фундамент матриархата, на цо
коль закона, с другой стороны, на религию, мирскую или са
кральную, созданную сыновьями вокруг отца, чтобы скрыть
свое преступление и успокоить совесть. Двойственность мира
реальности и мира иллюзий, обычаев и мифов, закона и влас
ти отражает двойственность двух полюсов, между которыми
бьет ключом культура: полюс матриархальный и полюс пат
риархальный. Все организованные массы - церковь, армия и
т.д. - эволюционируют от одного полюса к другому. Они на
ходят необходимые способы, чтобы переносить давление этой
двойной лояльности.
Мы только что подошли к одному важному наблюдению:
убийство вождя - цареубийство, человекоубийство - это ме
ханизм перехода от естественной толпы к толпе искусствен
ной, так же, как убийство отца есть механизм перехода от
первобытной орды к организованному обществу. Другими
Дек толп
словами, это предыстория истории. Нам остается увидеть, по
чему воскресение имаго отца раскрывает перед нами природу
харизмы. Третий, и последний, эпизод пробуждения челове
чества объяснит нам это.
Стоит предположить, что общество не переносит отсутст
вия отца так же, как природа не терпит пустоты материи.
После его свержения сыновья сожалеют о нем, и каждый по
мышляет заменить его. С течением времени, силы раздора
берут верх над силами единения. Это превращает заговорщи
ков в братьев-врагов, а их соперничество - в скрытую вой
ну. До тех пор, пока один из них не осмелится потребовать
возвращения отца и не возьмет на себя его защиту с аплом
бом Марка Антония, напомнившего римлянам, собравшимся
вокруг останков Цезаря о его добродетелях. Обращаясь скорее
к сердцу, чем к разуму, он пробуждает у всех чувство привя
занности к покойнику. Он возрождает сыновнее почтение их
детства. В то же время, он провозглашает необходимость воз
вращения отца в лице его наследника. И с тем большей си
лой, чем больше чувствуется его отсутствие.
Это верный признак воскрешения имаго: после своей
смерти предок, воспоминание и представление о котором оп
ределенное время сохранялись в тайниках памяти, возвраща
ется, чтобы занять свое место и вернуть свои права. Но в ли
це одного из своих сыновей, участвовавшего в его убийстве и
ставшего поэтому героем. Каждый признает его и видит в нем
хранителя места отча. Однажды в те далекие времена он
заставляет своих братьев искупить общее убийство; с упорст
вом Марка Антония, преследующего Крута и других загово
рщиков, с жестокостью Сталина, унижающего, а затем ист
ребляющего своих соратников по революции. Таким образом,
он освобождается от чувства вины, которую теперь возлагает
на них. Он уничтожает в зародыше любое поползновение его
убить, как они убили настоящего отца.
"Надо сказать, что отец, - пишет Фрейд, - восстанови
вшись в своих правах после того, как его свергли, жестоко
мстит за свое давнее поражение и устанавливает власть, ко
торую никто не осмеливается оспаривать, подчиненные же сы
новья используют новые условия, чтобы еще вернее снять с себя
ответственность за совершенное преступление*'."
Связанные союзом они склоняют головы, некоторые те
ряют их, , который обязывает одного играть против всех ос
тальных. Став властелином равных, отцом ровни, как Не368
Психология харизматииского вождя
ларь, Сталин или Мао, он делает им внушение: "Вы так же
хорошо, как и я, знаете, что произошло. Если бы мы стали
ворошить старые истории, то к чему бы это привело? Ду
маете ли вы, что толпа хотела бы их знать? Вовсе нет'
Ей нужна вера в наше отцовство, нужно повиновение отцу,
которого я представляю". И он провозглашает перед всеми:
"Знаете ли вы, что наш общий предок возродился во мне?"
Таким образом, он заявляет о себе и присваивает себе черты
несравненного и незабвенного основателя сообщества: Мои
сея,
...Закладка в соц.сетях
