Жанр: Психология
Век толп (исторический трактат по психологии масс).
...ию, потому что наследование, противоречащее принципу
равенства, исключено, хотя и можно было видеть, как секре
тарь французской социалистической партии выбирает своего
преемника' Что касается подлинных выборов, они бы восста
новили свободную конкуренцию между кандидатами. Между
тем, каждый из них выбирается высшим органом
(руководящим комитетом, политбюро, секретариатом и т.п.)
согласно степени своего соответствия человеческому прототи
пу и своей лояльности по отношению к партии. Затем их
представляют на всенародное утверждение, которое часто бы
вает формальным и автоматическим, как в Мексике или в
Польше. Это определенный тип плебисцита, закамуфлиро
ванного под выборы всеобщим голосованием анонимного во
ждя, раздробленного на совокупность индивидов.
В обоих случаях степень свободы личностей, общнос
тей сокращается, и их возможности по своей воле контро
лировать ход дел в обществе сведены к нулю силовым или
лукавым способом. Все, что характеризует суть демокра
тии - согласие большинства, авторитет собраний и ува
жение закона, - сохраняется юридически, но хиреет фак
тически. Как и все общие понятия, она нуждается в
адаптации к реалиям каждой страны и каждой эпохи. И
мы почти не рискуем ошибиться, замечая, что массовые
общества варьируют от демократического деспотизма до
деспотической демократии. Они используют то одну, то
другую формулу в надежде со временем найти равновесие,
которого они не достигают в пространстве. С этой точки
74
Наука о массах
зрения, история Франции показательна и с эпохи револю
ции представляет собой классический образец. Повторение
одинаковых причин вызывает одни и те же следствия, это
очевидно по тому, как заразительны эти формы. То, что
некогда было исключением, теперь стало образцом и своего
рода наукой. Как Французская революция, призвавшая
массы к оружию, чтобы сразиться и победить, навязала
войну своему классическому веку, так и череда современ
ных революций и антиреволюций навязала деспотизм сво
ему классическому порядку вещей. Поэтому так и расп
ространилась сеть заведений и административных
учреждений, в которых человек добивается продвижения в
соответствии со своей компетенцией лишать людей их сво
боды.
Понятиям тоталитарной системы, культа личности или
авторитарного режима я предпочитаю понятие западного дес
потизма, как более откровенное. Но даже из того немногого,
что здесь было отражено, можно заметить ограничения его
аналогии* с восточным деспотизмом и то, что их различает.
С одной стороны, вместо того, чтобы заниматься средствами
производства, этот тип власти привлекает средства коммуни
кации и использует их как нервную систему. Они простирают
свои ответвления повсюду, где люди собираются, встречаются
и работают. Они проникают в закоулки каждого квартала,
каждого дома, чтобы запереть людей в клетку заданных све
рху образов и внушить им общую для всех картину действи
тельности.
Восточный деспотизм отвечает экономической необходи
мости, ирригации и освоению трудовых мощностей. Запад
ный же деспотизм отвечает прежде всего политической необ
ходимости. Он предполагает захват орудий влияния или
внушения, каковыми являются школа, пресса, радио и т.п.
Первому удается господствовать над массами благодаря контролированию
их потребностей (в воде, в пище, например).
Второй достигает этого контролем над верой большинства лю
дей в личность, в идеал, даже в партию. Все происходит так,
как если бы шло развитие от одного к другому: внешнее под
чинение уступает место внутреннему подчинению масс, ви
димое господство подменяется духовным, незримым господст
вом, от которого невозможно защититься.
С другой стороны, при древнем деспотизме вождь был хра
нителем неизменного порядка в обществе и в природе. Он пахо
та
Век толп
Лился наверху общественной иерархии в силу узаконенного не
равенства. Никто не оспаривал его позиции, даже если и бунто
вали против его личности. Его падение или смерть, аналогичная
смерти бога, рассматривалась как знак нарушения порядка ве
щей. Она вызывала ужас, искусно используемый его заранее оп
ределенными наследниками. В современном деспотизме, напро
тив, потребность в вожде определяется исключительными
обс*тагтельствами и крайней напряженностью ситуации. Таковы
ситуации экономических кризисов с их чередой инфляции, без
работицы, нищеты; таковы политические кризисы с их угрозой
гражданской войны и краха всей системы, со сменой революций
и контрреволюций, которые дестабилизируют аппарат управле
ния и мощно мобилизуют массы.
В эти периоды утверждаются новые силы. Власть перехо
дит в другие руки. Тюрьмы пустеют, а их прежние узники зато
чают туда своих недавних тюремщиков. С триумфом возвраща
ются изгнанники, а дорогой изгнания следуют другие.
Исключительная ситуация рождает исключительных людей.
Массы предоставляют им верховную власть, как римляне своему
диктатору. Они их выбирают, принимая в расчет годы, прове
денные ими в тюрьмах, за границрй, открытое сопротивление
врагу в сложные моменты, героический разрыв с их средой -
таково было 18 июня 1940 года призвание генерала де Гопля.
Все формы ереси, неповиновения и узурпации - а узурпатор
был почетным титулом, присвоенным Наполеону, тому прототи
пу, которому следовали все государственные мужи, оставившие
свой след в истории этого века, - эти формы одновременно яв
ляются источниками новой власти и атрибутами изгнанника.
Они лежат в основе того, что называется притягательностью или
харизмой, того, что непонятно каким загадочным образом вдруг
превращает никому не известного человека в личность, вызыва
ющую беспредельное восхищение. Эта притягательность застав
ляет умолкнуть все сомнения нравственного порядка, опрокиды
вает всякое законное противодействие лидеру и превращает
узурпатора в героя. Это можно видеть глазами Гегеля, когда он
13 октября 1806 года увидел в Йене Наполеона и с восхищением
написал: "Я видел императора, эту душу мира, пересекавшего
на лошади городские улицы- Поистине это колоссальной силы
ощущение - увидеть такого человека, сидящего на коне, сосре
доточенного, который заполняет собой весь мир и господству
ет над ним" Знаменитый философ чувствует то, что должны
были чувствовать все, служившие в наполеоновской армии, кто
посвятил свою жизнь этой душе мира. Он не видел ни их, ни веНаука
о массах
репицу миллионов смертей на полях сражений, без которых эта
душа не владела бы всем миром.
Сказанное подводит нас к очевидному выводу: вождь
масс - это всегда узурпатор, признанный ими. Это проис
ходит не только потому, что его действия шли вразрез с нор
мами законности и что его власть была порождена чрезвы
чайным положением. Это также объясняется необходимым
уважением принципа равенства. А он на самом деле не допу
скает, чтобы человек, кем бы он ни был, мог стоять неизме
римо выше сообщества. Так что всякий истинный лидер по
существу своему незаконен. Но, пока он занимает свои пози
ции, он безгранично распоряжается массой.
Мне возразят, что ни значимость средств коммуника
ции, ни могущество лидеров не имеют того веса, который я
им здесь приписываю. Будут называть другие действую
щие факторы, чтобы объяснить такое развитие истории. Я
и не думаю этого отрицать, так колоссальна ее сложность.
Но я сосредоточился на цели до конца проработать одну из
гипотез психологии толп: тенденцию современного общест
ва к деспотизму. Эта наука видела в ней симптом деграда
ции нашей цивилизации, поражение индивида перед ли
цом сообщества и отказ интеллектуальной и политической
элиты от их обязательств перед демократией. Есть много
средств будоражить души, восстанавливать против нее
умы. Но повсюду, где мы наблюдаем царящие, но неправящие
массы, без риска ошибиться можно предвидеть чер
ты западного деспотизма. Совсем, как встарь, везде, где
король царил, но не правил, можно было приветствовать
победу демократии. "Примечательно, - писал Поль Вале
ри, - что диктатура также заразительна сейчас, как
некогда свобода".
Историк Возрождения Burkhardt предполагал эту эво
люцию задолго до появления на свет психологии масс:
"Будущее принадлежит массам и тем личностям, которые
смогут доступно объяснить им некоторые вещи". Не наука
выдумала деспотизм и тип авторитарной личности в Европе,
как и не экономика выдумала прибыль или капиталистичес
кое предприятие, сделав их предметом изучения. А ее, одна
ко, этим попрекали. Это даже было причиной, почему ее под
вергали цензуре и держали на карантине. Тем самым, может
быть, надеялись укрепить демократию, обратить ее трагичес
кие поражения в триумфы.
Век толп
Это иллюзия, и психологи намеревались с ней бороться. Де
спотизм остается главной темой их работ, начиная с Ле Бона,
который видел в нем черту человеческой натуры, до немецкого
социолога Адорно, анализировавшего деспотическую авторитар
ную личность через Фромма и Рейха, нащупывая корни в семье,
от добровольного подчинения до тоталитарной власти. Они пы
тались преодолеть успокоительные речи и розовые обещания,
коснуться той глыбы, той части человека, которая заставляет его
отказаться от свободы, от того, что называют правами человека,
тотчас, как вождь возникнет на перекрестке истории. Потому,
что в конечном счете они озабочены этой конкретной црлью, они
дают науке миссию говорить обо всем, как есть, задумываясь о
том, какими вещи должны были бы быть, если стремиться их
изменить.
Это, понятно, нечто совершенно противоположное по
сравнению с отстраненной и нейтральной рефлексией. Тема
западного деспотизма ими одними воспринималась серьезно.
Если говорится о воздействии масс-медиа или авторитарной
структуры масс, это выбрано не случайно и не из простого
рассудочного любопытства. Эта тема возвращает к реальности
и именно с ней должны сражаться их теории. Они находятся
в полном соответствии с конфликтами эпохи, с драмами, ко
торые она породила, они соразмерны с ними. Действуя, как
необходимо действовать, когда сталкиваются с условиями
времени ( подъем нацизма - один из наиболее впечатляю
щих признаков), психология толп оказала и продолжает ока
зывать значительное влияние на политическое поведение и
мышление, и даже более того. Каждый в тот или иной мо
мент обращался к ней за поддержкой.
Поздно пришедший в эту науку, когда она уже опреде
лила свой путь, немецкий писатель Крох замечает:
"На всем предшествующем пути развития этой проблемы,
который вел нас через области этатистской теории, полити
ки, экономики, почти не было сферы, где мы не встречали бы
вопросов психологии масс. Следовало бы признать за психологи
ей масс Центральную позицию в современном знании о мире, что
давно стало ясно для меня, правда, только в виде предположе
ния*."
Для нее демократия масс - это подчержание боевой по
зиции против сил человеческой природы, которые противоре
чат ей. Она требует поколения людей, которые умели бы про
тивостоять давлению среды. Способные на настойчивые
усилия, служа разуму, эти люди должны быть в состоянии
совершить в определенной мере принуждение в пользовании
Наука о массах
благами и свободами. В этой боевой позиции всякая уступка,
всякое ослабление бдительности сурово наказуемы. Уступчи
вость и выживание любой ценой становятся наихудшими ра
злагающими факторами. Уступая даже в незначительной сте
пени, они подвергаются опасности оступиться в главном. Как
только тиски немного разжимаются, появляется риск погру
зиться в вялое течение повиновения.
В этой первой части работы я набросал план и чертеж
мысленного ландшафта психологии масс. Я стремился дать
представление о ее истоках, феноменах, которые она изучает,
и в целом о практических проблемах, которые она надеется
разрешить. Более того, я подчеркиваю ее суть, как науки в
первую очередь политической; науки, которая начала с этого
свое существование и никогда не переставала ею быть, в чем
вы сейчас же убеждаетесь. Отсюда две силовые линии, два
почти исключительных предмета, к которым она беспрестан
но возвращается:
1 . Индивид и массы;
2. Массы и вождь.
Первый позволяет ей поставить важнейшие проблемы
массового общества, второй - искать пути их практического
решения. В этом все дело.
Теперь мне нужно уточнить этот план, оживить краска
ми пейзаж, обращаясь к яркости самих этих теорий. Нам
представится случай воссоздать некую связную систему и
убедиться в возможности упорядочить огромный массив раз
розненных фактов.
Век толп
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Ас Бон и страх перед
толпами.
Кем был Гюстав Ле Бон?
Всем известно, что психология толп была создана Ле Бо
ном. Однако существует и загадка Ле Бона. Работы, публико
вавшиеся им по-французски, в течение пятидесяти лет не
оказывают большого влияния на науки об обществе, хотя
вместе с тем они сохраняют особое место среди трудов ученых
второго ряда и научных школ, сколь многочисленных, столь
и неопределенных. Так какова же причина столь несправед
ливого отношения? Как можно игнорировать человека, при
надлежащего к десяти или пятнадцати умам, идеи которых в
рамках социальных наук имели решающее влияние в XX
веке? Скажем прямо, за исключением Сореля и, несомненно,
Токвиля, ни один французский ученый не имел такого влия
ния, как Ле Бон. Ни один из них не написал книг, получив
ших подобный резонанс. Итак, обратимся к этой личности, к
тому положению, которое определила ей эпоха. Это поможет
нам понять, в каких обстоятельствах и почему именно во
Франции была создана психология толп.
Гюстав Ле Бон родился в 1841 г. в Ножон-ле-Ротру в
Нормандии. Умер он в Париже в 1931 г. Его жизнь замеча
тельна во многих отношениях. Его рождение случайно совпа
ло с моментом, когда появились первые ростки прогресса.
Зрелые годы проходили во времена второй империи, период
промышленной революции, военного поражения и гражданс
кой войны. Наконец, он прожил достаточно долго, чтобы зас
тать расцвет научного знания, кризис демократии и взлет со
циализма - той народной мощи, за которой он с тревогой
наблюдал и чье возрастающее влияние изобличал.
В его личности как бы воскрешается та давняя традиция
ученых-любителей, памфлетистов, выдающимися представи80
Ле Бон, и страх перед толпами
толями которых были Мирабо, Месмер, Сен-Симой. Он про
должает эту традицию, но в сфере, терзаемой резкими изме
нениями. Этот провинциальный врач небольшого роста, лю
битель хорошо поесть, вскоре оставил свою лечебную
практику и пустился в научную популяризацию. Успех его
работ позволил ему жить писательским трудом и проложить
свой путь в литературном мире, где он занял место в ряду
наиболее заметных его представителей. Чем же вызваны этот
успех и такое видное положение? Можно ли сказать, что его
исключительный талант заставил себя признать в среде, по
началу настроенной неблагоприятно и даже враждебно? Воз
можно, в его трудах просматривается сочетание новых и про
грессивных научных идей со старой литературной традицией?
Или же нужно признать в этом человеке исключительное чу
тье, позволившее ему почувствовать духовные движения эпо
хи и выразить эти подспудные тенденции? Несомненно, все
это можно сказать о Ле Боне, еще и обладавшем поразитель
ной способностью облечь в ясно выраженную и обобщенную
форму идеи, которые витали в воздухе и которые другие не
решались сформулировать или высказывали туманно. Кроме
этого и особое стечение обстоятельств, которое сделало каби
нетного ученого создателем науки, теоретиком новой полити
ки.
После унизительного поражения своей армии в 1870 г.
Франция, а особенно французская буржуазия на протяжении
нескольких месяцев обнаруживает свою несостоятельность и
неготовность управлять страной, владеть социальной ситуа
цией. При Наполеоне III она только что аплодировала оперет
там Оффенбаха, отдаваясь во власть очарования его музыки и
не вникая в тексты. Она сыграла свою роль вяло, не поняв ни
себя, ни симптомов грядущего взрыва, ни своей беспечности,
подготовившей крах. Арман Лону подчеркивает: "Сейчас, ко
гда смотришь Оффенбаха в исторической перспективе, нево
зможно удержаться от того, чтобы не назвать его произве
дения пляской смерти, приведшей к Седану". А от Седана к
Парижской коммуне, которая была его прямым следствием.
Пытаясь определить причину этих крушений, буржуазия,
как всегда, находит ее в уличных беспорядках, неповинове
нии рабочих, недисциплинированности солдат, бурлении об
щественных процессов, обрушившихся на Париж, как неког
да гунны на Европу. Тогда как это только слабость
Дек столп.
правительства, разобщенность политических группировок,
неспособных сдержать восставших.
Было бы логично, если бы решение исходило от сильно
го правительства, способного к установлению власти.
"Единственно разумная вещь, - писал Флобер Жорж Сайд
29 апреля 1871 г., - верхушечная власть, народ - это всегда
второстепенная фигура".
Каково! А Парижская коммуна с ее дерзкой претензией
изменить мир, с провозглашением будущего, которое воспева
ется в тот момент, когда Франция на коленях, территория
отрезана, армия потерпела поражение. Коммуна наглядно во
площает связь, существующую между поражением и народ
ным возмущением, падением государственной власти и бун
том граждан. Интеллигенция вибрировала в унисон с
буржуазией - разве это не ее сыны? - перед фактом нацио
нального унижения. В то же время она подняла голос против
опасности, исходящей извне - от постоянно враждебной Ге
рмании - и изнутри - от вечного врага. Французской рево
люции, не завершенной даже почти век спустя, но все же по
бежденной.
"Гак, французская история. XIX века в целом, - пишет
Франсуа Фюре, - была историей борьбы между Революцией и
Реставрацией, вехи которой 1815, 1830, 1848, 1851, 1870 гг.,
Коммуна, 16 мая 1977 г.1''
Достаточно почитать Тэна и Ренана, чтобы уловить всю
степень тревоги, пробужденной этими двумя последними эпи
зодами, и тот отклик, который она получила в общественной
мысли своего времени.
С этой тревогой соизмеряют общественный резонанс, ви
дя в ней новый смысл, придаваемый общественным движе
ниям и простонародным классам. Романы Золя свидетельст
вуют об этом, как и исторические исследования. Эти классы
каждый увидел в действии. Каждый почувствовал их значи
мость или исходящую от них угрозу соответственно своим
политическим убеждениям. Тревога? Лучше было бы сказать
страх, внушенный "подозрительной и колеблющейся популя
цией", "антисоциальным сбродом", согласно употреблявшим
ся тогда выражениям.
Чтобы преодолеть эту тревогу, нужно было найти объяс
нение событиям и еще, быть может, отыскать ключ к совре
менной эпохе. Все во Франции вглядывались в социальную
ситуацию и видели нестабильность власти. Попытки ростовЛе
Дон и страх перед толпами
рации, возвращения старого режима с его монархией, его це
рковью не давали желаемых результатов. Имели успех тео
рии, которые осуждали современные убеждения - стандарты
научного знания, всеобщее избирательное право, высший
принцип равенства и т.п. - и клеймили позором тех, кто их
распространял. Это не мешало партиям быстро множиться,
буржуазии - цепляться за командные посты, а революцион
ным идеям - прокладывать себе путь. Требовалось какое-то
драконовское средство, доводящее все до крайнего выражения
- дерзкая идея для прочистки мозгов. Идея простая и ясная,
мобилизующая дух. Нужно было дать отпор социализму, по
казать, что революция не неизбежна и что Франция могла
собраться с силами и сама определить собственную судьбу.
Такая программа могла бы показаться слишком честолюби
вой, но ее смысл был понятен каждому и каждый сознавал
необходимость нового решения.
Итак, Ле Бон появился. Этот неудачник от науки, этот
трибун без трибуны понимал, что происходит. Он был одер
жим идеей лечить болезни общества, она его просто преследо
вала. Отойдя от своих медицинских исследований, он сошел
ся со многими пишущими учеными, государственными
деятелями и философами, которых занимали те же вопросы.
Жаждая сделать карьеру - быть принятым в Академию или
получить место в университете, - он берется за совершенно
разноплановые исследования: от физики до антропологии, от
биологии до психологии - науки, едва зародившейся, и ока
зывается среди первых, кто предчувствовал ее значение. Но,
несмотря на широкий круг знакомств и на то упорство, с ко
торым он преследовал свою цель, его большие амбиции не
были удовлетворены. Двери университета, как и Академии
наук, оставались для него напрочь закрытыми.
И он неутомимо работает вне сферы официальной науки,
по сути дела как аутсайдер. Он ворочает знаниями, как дру
гие деньгами. Сооружает один научный проект за другим, хо
тя никакой заметный результат не увенчивает этих усилий.
Но этот исследователь-дилетант, этот популяризатор науки
совершенствует свои способности синтезировать. Он обучается
искусству кратких формулировок, обретает шестое чувство
журналиста на факты и идеи, которые в данный момент воз
буждают читающую публику. Сопротивление, с которым он
сталкивается со стороны университетских кругов, все сильнее
подталкивает его к поискам успеха на политическом и общееВек
толп
таенном поприщах. В течение этих лет, написав десятки тру
дов, он варит в одной и той же посудине биологические, ант
ропологические и психологические теории. Он делает набро
сок психологии народов и рас, вдохновленный одновременно
Тэном и Гобино. По мнению историков, вклад Ле Бона в
эту отрасль психологии достаточно значителен для того,
чтобы его имя фигурировало в почетных списках - не
слишком славных, по правде говоря, - предтечей расизма
в Европе.
Изучая эти психологические проблемы, Гюстав Ле Бон
был прямо-таки поражен феноменом толп - особенно наро
дных движений и терроризма, - беспокоившим его совре
менников. На самом деле несколько книг по этой теме уже
появилось, в частности, в Италии. В них акцент делался на
страхе, вызванном повсюду возвратом к варварству или к то
му, что некоторые считали таковым. Ле Бон искуссно подх
ватил тему, которая обсуждалась, впрочем, преимущественно
в общих и чисто юридических терминах. А он воздвиг на ее
основе вполне правдоподобную, если не сказать, внутренне
связную теорию.
Он начинает с диагностики парламентской демократии:
ее болезнью является нерешительность. Сила в управлении
ведет к общественному порядку, ее несостоятельность влечет
за собой общественные беспорядки. Воля в управлении ведет
к политической безопасности, отсутствие такой воли имеет
следствием общественную опасность и побуждает к револю
ционным действиям. Однако же классы, стоящие во главе
этой демократии, сохранили свою способность рассуждать -
причину нерешительности, но утратили волю - источник
всякой силы. Они не верили больше в свою миссию, а без
этой веры политическая деятельность тонет в нерешительное-*
ти и безответственности. Они также не проявляют достаточ
ной откровенности: при демократии, даже если голосует
большое количество людей, правит всегда меньшинство.
Вдумаемся как следует. Ле Бон упрекает господствую
щие классы не в фальсификации, не в забвении принципов.
Он их обвиняет в неумении отринуть прошлое и в недооценке
действительности. Именно в их руках было решение в период
смуты и деморализации. Выбирая демократию, где якобинс
кие идеи перемешиваются с практикой олигархии, где все
прикрыто общими и туманными дискуссиями, они обрекают
себя на нерешительность. Они рискуют стать жертвой мани
пуляций, быть выбитыми из колеи, раздавленными умными
честолюбивыми людьми без совести, поддерживаемыми наро
дными силами, во главе которых они стоят. Чтобы не впадать
Ле Бон и страх перед толпами
в ошибку относительно своей культурной и прогрессивной
миссии, они должны признаться себе в реальности сложив
шейся ситуации, в существе конфликта, терзающего общест
во. И Ле Бон дает им долгожданный ответ: в этом конфликте
важнейшую роль играют массы. Одни лишь массы дают ключ
к ситуации во Франции и во всем современном мире.
"Высказываясь в пророческом духе, - замечает современ
ный историк*, - Ле Бон начал с того, что поместил массы в
самый центр любой возможной интерпретации современнаго
мира".
Конечно, он к ним испытывал пренебрежение, как бур
жуа к черни, и социалиста к люмпенам. Но массы являются
фактом, а ученый не пренебрегает фактами, он их уважает и
пытается понять. Поэтому Ле Бон не грезит о реставрации
монархии или аристократического режима. Его мечтой скорее
была бы патрицианская и индивидуалистическая демократия
в английском духе.
Либерализм по ту сторону Ла Манша не переставал
задевать общественную мысль Франции от второй до пятой
республики включительно. Ему, однако, не удался реши
тельный интеллектуальный прорыв. Так же, как и круп
ная финансовая и промышленная буржуазия не имела ре
шающего политического успеха во французском
государстве, задуманном как государство среднего коммер
санта, чиновника, крестьянина, даже рабочего и созданном
ими. Бурные и метафизические отношения Франции с сов
ременностью, ее метания между английской моделью, с
которой она ощущала близость во времени, и немецкой
властью, близкой в пространстве, наконец, ее преданность
миссионерскому национализму, несущему в себе образ ми
ра с французским лицом - XVIII век был тому примером
и предметом ностальгии, - вот причины, объясняющие
эти полупоражения.
Обеспокоенный реальным положением дел во Фра
нции, Гюстав Ле Бон ищет противоядия беспорядкам, про
изводимым толпами. И он находит его не в истории, не в
экономике, а в психологии. Она его наводит на мысль о
существовании "души толп", состоящей из элементарных
импульсов, объединенных сильной верой и маловосприимчивых
к опыту и разуму. Совершенно так же, как "душа
индивидов" подвержена внушающим влияниям гипнотизе
ра, погружающего человека в сон, "душа толп" подчиняет
ся внушениям вождя, который навязывает ей свою волю.
В таком состоянии транса любой выполнит то, что в нор85
Век толп
мальком состоянии люди не могут и не желают делать.
Замещая реальность воскрешенными в сознании образами
и отдавая приказания, вождь овладевает этой душой
...Закладка в соц.сетях
