Жанр: Психология
Век толп (исторический трактат по психологии масс).
...ьного факта: взятый в от
дельности, каждый из нас в конечном счете разумен; взятые
же вместе, в толпе, во время политического митинга, даже в
кругу друзей, мы все готовы на самые последние сумасбродс
тва.
Всякий раз, когда люди собираются вместе, в них скоро
начинает обрисовываться и просматриваться толпа. Они пе40
Наука о массаж
ремешиваются между собой, преображаются. Они приобрета
ют некую общую сущность, которая подавляет их собствен
ную; им внушается коллективная воля, которая заставляет
умолкнуть их личную волю. Такое давление представляет со
бой реальную угрозу, и многие люди ощущают себя уничто
женными.
При встрече с таким материализованным, передвигаю
щимся, кишащим общественным животным некоторые слег
ка отступают, прежде чем броситься туда с головой, другие
испытывают настоящую фобию. Все эти реакции характери
зуют влияние толпы, психологические отклики на нее, а че
рез них и те, уже рассмотренные, эффекты, которые ей при
писывают. Мопассан описал их с такой поразительной
точностью, на которую способны немногие ученые:
"Впрочем, - пишет он, - я еще и по другой причине испы
тываю отвращение к толпам. Я не могу ни войти в театр, ни
присутствовать на каком-то публичном празднестве. Я тот
час начинаю ощущать какую-то странную нестерпимую дур
ноту, ужасную нервозность, как если бы я изо всех сил боролся с
каким-то непреодолимым и загадочным воздействием. И я на
самом деле борюсь с этой душой толпы, которая пытается
проникнуть в меня. Сколько раз я говорил, что разум об-гагораживается
и возвышается, когда мы существуем в одиночку, и
что он угмтается и принижается, когда мы перемешиваемся с
другими людьми. Эти связи, эти общеизвестные идеи, все, о чем
говорят, что мы вынуждены слушать, слышать и отвечать,
действует на способность мыслить. Приливы и отливы идей
движутся из головы в голову, из дома в дом, с улицы на улицу,
из города в город, от народа к народу, и устанавливается ка
кой-то уровень, средняя величина ума для целой многочисленной
массы людей. Качества разумной инициативы, свободной воли,
благонравного размышления и даже понимания любого отпделъного
человека полностью исчезают с того момента, как инди
видуум смешивается с массой людей*."
Несомненно, что мы здесь имеем дело с рядом предвзя
тых идей Мопассана, с его предубеждением против толпы и
его переоценкой индивида, не всегда обоснованной. Следовало
бы даже сказать, рядом предвзятых идей его времени и его
класса. Но описание связи между человеком и сообществом
(или между художником и массой), которая устанавливается
в трех его фразах: инстинктивный страх, тревожное ощуще
ние непреодолимой утраты, наконец, гигантская круговерть
загадочных, почти осязаемых, если не видимых воздействий,
- все это кричащая правда.
41
Век июли.
А тенденция к обезличиванию умов, параличу инициа
тивы, порабощению коллективной душой индивидуальной
души - все это следствия погружения в толпу. Это не един
ственные, но наиболее частые ощущения. Ужас, переживае
мый Мопассаном, помогает ему определить две причины ис
пытываемой дурноты: он полагает, что утрачивает
способность владеть рассудком, собственные реакции кажутся
ему чрезмерными и в эмоциональном плане доведенными до
крайности. И он, таким образом, приходит к постановке тех
же самых вопросов, которыми задаются ученые, размышля
ющие над описанным явлением.
"Одно народное изречение гласит, - пишет он* - что
толпа "не рассуждает". Однако почему же толпа не рассужда
ет, в то время как каждый индивид из этой толпы, взятый в
отдельности, рассуждает? Почему эта толпа стихийно совер
шит то, чего не совершит ни одна из ее единиц? Почему эта
толпа обладает непреодолимыми импульсами, хищными жела
ниями, тупыми увлечениями, которых ничто не остановит и,
охваченная одной и той же мыслью, мгновенно становящейся
общей, невзирая, на сословия, мнения, убеждения, различные нра
вы, набросится на человека, искалечит его, утопт беспричинно,
почти что беспричинно, тогда как каждый, если бы он был
один, рискуя жизнью, бросился бы спасать того, кого сейчас уби
вает".
Эти строки, такие верные по тону и точные по мысли, не
нуждаются в комментариях. Невозможно лучше сказать то,
что так мастерски выразил писатель. Однако Мопассан в од
ном пункте ошибается. Не одно только народное изречение
отрицает разумность человеческих групп и сообществ. В под
тверждение существования этих двух моделей, ему вторят
философы, выражая расхожее мнение:
"Справедливые и глубокие идеи индивидуальны, - пишет
Зиновьев?*. - Идеи ложные и поверхностные являются массо
выми. Е массе своей народ ищет ослепления и сенсации."
Симона Вейль, французский философ, широко известная
своим нравственным пафосом, поддерживает это мнение:
"В том, что касается способности мыслить, связь обрат
ная: индивид превосходит сообщество настолько, насколько не
что превосходит ничто, так как способность мыслить появля
ется только в одном, предоставленном самому себе разуме, а
общности не мыслят вовсе*."
Наука о массах
Эти тексты ясно демонстрируют, что вокруг основной
идеи установилось полное согласие: группы и массы живут
под влиянием сильных эмоций, чрезвычайных аффективных
порывов. И тем более, что им изменяют разумные средства
владения аффектами. Одиночный индивид, присутствующий
в толпе, видит свою личность глубоко в этом смысле изме
ненной. Он становится другим, не всегда, впрочем, это осоз
навая. Именно "мы" говорит через его "Я".
Я так подробно остановился на этом, для того, чтобы
сделать акценты на этих идеях. Дело в том, что, под предло
гом их общеизвестности, зачастую проявляется тенденция
скользить по поверхности. Доходит даже до их умалчивания,
в то время как они являются основой целого ряда обществен
ных отношений и актов.
Вот ведь какая проблема встает. Вначале есть только
люди. Как же из этих социальных атомов получается коллек
тивная совокупность? Каким образом каждый из них не
только принимает, но выражает-как свое собственное мнение,
которое пришло к нему извне? Ведь именно человек впитыва
ет в себя, сам того не желая, движения и чувства, которые
ему подсказываются. Он открыто учиняет разнузданные рас
правы, причин и целей которых даже не ведает, оставаясь в
полной уверенности, что он знает о них. Он даже склонен ви
деть несуществующее и верит любой молве, слетающей с уст
и достигающей его слуха, не удостоверившись как следует.
Множество людей погрязают таким образом в социальном
конформизме. За разумную истину, они принимают то, что в
действительности является общим консенсусом.
Феноменом, ответственным за столь необычное превра
щение, становится внушение или алияние. Речь идет о своего
рода воздействии на сознание: какое-то приказание или соо
бщение с убеждающей силой заставляют принять некую
идею, эмоцию, действие, которые логически человек не имел
ни малейшего разумного основания принимать. У людей поя
вляется иллюзия, что они принимают решение сами, и они не
отдают себе отчета в том, что стали объектом воздействия или
внушения.
Фрейд четко обозначил специфику этого феномена:
"Я хотел бы высказать мнение относительно различия
между внушением и другими типами психического воздействия,
такими, как отданный приказ, информирование или инструк
ция; так вот, в случае внушения в голове другого человека вызы43
Век толп.
воется какая-то идея, не проверенная с самого нашла, а при
нятая в точности так, как если бы она стихийно сформирова
лась в его голове*."
Соответственно, здесь еще и загадка производимого пере
вертыша: каждый считает себя причиной того, чему он явля
ется лишь следствием, голосом там, где он только эхо; у каж
дого иллюзия, что он один обладает тем, что, по правде
говоря, он делит с другими. А в конечном счете каждый раз
дваивается и преображается. В присутствии других он стано
вится совсем иным, чем когда он один. У него не одно и то
же поведение на людях и в частной жизни.
Я хотел бы заключить этот обзор одной аналогией: вну
шение или влияние - это в коллективном плане то, что в
индивидуальном плане является неврозом. Оба предполагают:
уход от логического мышления, даже его избегание, и
предпочтение алогичного мышления;
раскол рационального и иррационального в человеке,
его внутренней и внешней жизни.
И в том и в другом случае наблюдается утрата связи с
реальностью и потеря веры з себя. Соответственно, человек
с готовностью подчиняется авторитету группы или вожака
(который может быть терапевтом) и становится податли
вым к приказаниям внушающего. Он находится в состоя
нии войны с самим собой, войны, которая сталкивает его
индивидуальное "Я" с его "Я" социальным. То, что он со
вершает под влиянием сообщества, находится в полном
противоречии с тем, каким он умеет быть рассудительным
и нравственным, когда он наедине с самим собой и подчи
няется своим собственным требованиям истины. Я продо
лжаю аналогию. Так же, как это влияние может охватить
и поглотить человека, вплоть до его растворения в такой
недифференцированной массе, где он представляет собой
не более, чем набор имитаций, так и невроз подтачивает
сознательный слой личности до такой степени, что его сло
ва и действия становятся не более, чем живым повторени
ем травмирующих воспоминаний его детства.
Но совершенно очевидно, что их последствия противопо
ложны. Первое делает индивида способным существовать в
группе и надолго лишает способности жить одному. Второй
мешает ему сосуществовать с другим, отталкивает его от мас
сы и замыкает в себе самом. В итоге воздействие представля
ет социальное, а невроз - асоциальное начала. Этим не исче
рпывается перечисление противоречий, возникающих между
двумя антагонистическими тенденциями, состоящими одна в
Наука о массах
смешении с группой, другая - в защите от нее-Доведенные
до крайности в современном обществе, они обострились.
Яданственное, с чем нам, безусловно, нужно считаться, - с
тем, что так называемые коллективные "безумия" имеют
иную природу, нежели так называемые индивидуальные
"безумия", и нельзя необдуманно выводить одни из других.
После всего сказанного очевидно, что первые возникают
вследствие избытка социабельности, когда индивиды враста
ют в социальное тело. Вторые же являются результатом нес
пособности существовать вместе с другими и находить в сов
местной жизни необходимые компромиссы.
Что и говорить, это сопоставление не случайно. С самого
начала одни и те же люди изучали воздействие, или влияние,
и гипноз. Первое связывалось с коллективной истерией, а
второй - с истерией индивидуальной. Нужно все-таки приз
нать замечательное мужество Ле Бона и Фрейда, дерзнувших
придать этим феноменам научный смысл. Одного, поместив
шего внушение в центр психологии масс; другого, невроз - в
сердцевину психологии индивида.
Никто всерьез не проверял эти гипотезы относительно
влияния или внушения. В социальной жизни, существует та
кое убеждение, зачастую бывает, что менее благородные слои
психики замещают более благородные слои, жгучие инстинк
ты оттесняют холодный рассудок так же, как в природе более
благородные энергии (гравитация, электричество) вырожда
ются в энергию менее благородную, то есть в тепло. Это убе
ждение сходно с широко распространенным мнением, что в
борьбе разума со страстью всегда побеждает страсть. Именно
потому, что мы общественные существа.
Тысячи лет люди сталкиваются с аналогичными идеями
и пытаются объяснить, почему отдельно взятые люди логич
ны и предсказуемы, в то время, как собранные в массу, они
становятся алогичными и непредсказуемыми. Однако с того
момента, как им захотелось сделать это предметом науки, не
обходимо стало четко проанализировать причины и следст
вия. Только при этом единственном условии можно продви
нуться туда, где мудрость народов, их поэтов и философов
прокладывает тропу. Объект этого любопытства остается неи
зменным. Нас он интригует так же, как интриговал их.
Век толп.
ВОССТАНИЕ МАСС
Для того, чтобы родилась наука, недостаточно одного
только существования феномена - он известен уже тысячи
лет. Недостаточно и его причудливого своеобразия, привле
кающего некоторых ученых, неравнодушных к новизне. Нео
бходимо также, пусть эпизодически или безобидно, чтобы он
распостронялсян настолько быстро и повсеместно, не давал
бы людям спать, становясь проблемой, которую нужно ре
шать безотлагательно. Кто занимался товарно-денежным об
меном до того, как рынки заполонили мир? Кто интересовал
ся истерией до того, как душевнобольных стали изолировать ,
а душевные болезни в полной мере заявили о себе? Никто
или почти никто. Так и внушение или влияние властны пре
вращать личностей в массы, но они извлекаются из глубины
здравого смысла и заявляют о себе, они становятся централь
ной темой психологии толпы, лишь когда они ширятся и
приобретают определенный размах. Их обнаруживает почти
повсюду каждый, наблюдая, какие метаморфозы испытывают
люди, окунувшиеся в массу, бурлящую на улицах, в конто
рах, на заводах, политических митингах и т.д. Да, к концу
прошлого века внушение превратилось в явление повсемест
ное благодаря череде кризисов, основательно потрясших об
щество. И вот симптомы.
Прежде всего, это крах под упорным натиском капитала
и революций старого докапиталистического режима. Дал
трещины и начал разваливаться устойчивый мир семьи, со
седских отношений, сел. В своем падении он увлек за собой
традиционные религиозные и политические устои, а так же
духовные ценности. Вырванные из родных мест, из своей по
чвы люди, собранные в нестабильные городские конгломера
ты, становились массой. С переходом от традиции к модерни
зму на рынок выбрасывается множество анонимных
индивидов, социальных атомов, лишенных связей между со
бой. Этот сдвиг немецкий социолог Тбшцез описал с помощью
замечательной метафоры перехода от теплого - естественного
и непосредственного, основанного на кровных узах сообщест
ва соседей, от родственности убеждений - к холодному, ис
кусственному конгломерату и принуждению, базирующемуся
на согласии интересов, на выгодах, которые одни могут полу
чить через других, и на логике науки. Эта метафора имела
большой резонанс, поскольку она иллюстрирует один из ва46
Наука о массаж
жных аспектов перелома, возникшего при переходе от вче
рашнего общества к сегодняшнему.
Быстрая механизация промышленности, символизиру
ющаяся паровой машиной, и концентрация мужчин, женщин
и детей, превращенных заводом в массу, отданных в повино
вение машине, эксплуатируемых предпринимателями, прев
ращают города в поля сражений: новые бедные противостоят
здесь новым богатым. Эти последствия во всех странах выра
жаются в резком и мощном подъеме рабочего класса. Он воо
ружается новыми средствами борьбы, например забастовка, и
оснащается новыми, еще невиданными формами организа
ции: профсоюзами и партиями, которые направляют этот че
ловеческий поток, обеспечивают его кадрами и меняют рас
становку сил в политической игре. В то время "чернь"
выходит на улицу не для того, чтобы чествовать какогонибудь
святого заступника, участвовать в карнавале или уст
раивать жакерию: она борется со своими хозяевами, освисты
вает патронов, которые не занимаются их проблемами, и тре
бует положенного. Английский историк Hobsbawn отмечает
перманентный характер требований:
"Чернь выступала не только в знак протеста, на с совер
шенно определенной целью. Она предполагала, что власти бу
дут восприимчивыми к ее волнениям и немедленно пойдут на
какие-либо уступки: толпа манифестантов представляла со
бой не только какое-то скопление мужчин и женщин, движи
мых Целью ad hoe '', но постоянную сущность, хотя и редко
стабильно организованную*."
Этот текст четко выявляет существование толпы или
черни, место ее скопления - улицу и ее действия протес
та. Он особенно подчеркивает их угрожающий характер,
способный одним своим присутствием заставить власти
пойти на уступки.
Рабочий класс все более и более загорается идеалами
грядущей революции, генеральную репетицию которой инс
ценируют его руководители. Быть может, социализм и был
новой идеей, отпочковавшейся от бессмертного мифа о спра
ведливости. Но он однако будил у многих память о терроре и
разрушении. А особенно во Франции, где со времен Великой
революции революции и контрреволюции следовали одна за
другой и никто не мог предвидеть конца. Разве не заявлял
Споет Копт, что главная проблема социальной реформы -
" Ad hoe - (лат.) - Прим, пер.
Дек толп.
это проблема консенсуса, обретенного нравственного единст
ва? Судя по ходу вещей, это не консенсус и единство, а бар
рикады, кровопролитные уличные бои с равномерными про
межутками времени. Они предвосхищают будущие времена и
являются осязаемыми признаками втягивания новых челове
ческих масс в орбиту истории.
Наконец, и это еще одна черта эпохи, в скученности
больших городов выковывается новый человек. "Кишащий
город, город, полный грез" для поэта; город, полный разочаро
ваний для рабочего человека. На его необъятном рынке рож
дается массовая культура и массовые формы потребления.
Один за другим на подмостках общества появляются коллек
тивный служащий, коллективный интеллектуал, коллектив
ный потребитель: стандартизированными становятся мысли и
чувства. Все эти "Циклотроны", эти социальные ускорители
низводят индивидов до уровня все уменьшающихся частиц.
Они обрекают их на существование анонимное и эфемерное.
Гигантский штамповочный станок уже выполняет свою роль
фабрики коммуникаций: он отливает умы в единообразные,
стандартные формы и обеспечивает каждой человеческой
единице соответствие заданной модели. Эта эволюция не про
тиворечит Грамши, который отмечал
"тенденцию к конформизму в современном обществе более
обширную и глубокую, чем раньше: стандартизация образа мы
сли и действия, достигает национального или даже континен
тального размаха''*."
Тем самым возвещается появление нового человеческого
типа человека-массы, полностью зависимого от других, обра
ботанного этим исключительного размаха конформистским
течением. Он подвергается по сути дела двум типам конфор
мизма: один спускается сверху - от меньшинства, а второй
снизу - от большинства.Между обоими идет постоянная
борьба:
"Сегодня речь идет о сражении между "двумя конформизма
ми", а именно, о сражении за гегемонию, о кризисе гражданского
обществам I."
Если довести идею Грамши до логического конца, мы
придем к выводу, что в эпоху человека-массы Цель конфлик
тов, терзающих общество, не составляет исключительно и
преимущественно власть, которую берут или теряют соответ
ственно расстановке сил. Эта цель - влияние, поскольку оно
Наука о массах
приобретается или утрачивается согласно тому, какой из двух
типов конформизма возобладает над другими.
Образ века, предшествующего нынешнему, совершенно
очевиден: это век взрыва mobile vulgus"', бурной, необуздан
ной и податливой. Наблюдатель со стороны видит в нем кон
центрацию аморфного человеческого материала, в котором
растворяется каждый из индивидов, будучи жертвой некоего
общественного психоза. Флобер показал своего героя Фреде
рика, зараженного этим коллективным опьянением, которое
породила революция 1848 года:"Д?о захватил магнетизм во
сторженных таолл*''.
Именно эта экзальтация зачаровывает и волнует, когда
масса на ходу принимает вид коллективного Франкенштейна.
Флобер так описывает толпу, штурмующую Поле Рояль:
Эта кишащая масса, все время поднимавшаяся, как бур
лящий поток морского прилива в равноденствие, с протяжным
ревом, влекомая стихийными порывами'*."
Эти сильные впечатления придают особую объективность
простому образу: собранные в общественные стада, одурма
ненные той таинственной силой, которую источает всякая пе
ревозбужденная группа, люди впадают в состояние внушае
мости, сходное с наркотическим или гипнотическим. И пока
они пребывают в этом состоянии, они верят всему, что им
скажут, и сделают все, что им прикажут сделать. Они будут
подчиняться каждому призыву, каким бы бессмысленным он
ни был. В любом случае реакции людей обостряются, как это
видно на примере паломничества и патриотических парадов,
музыкальных фестивалей и политических митингов. Флобер
обнаруживает у своего героя признаки состояния, свойствен
ного человеку-массе:
"Он трепетал от нахлынувшего чувства безмерной любви и
всеобъемлющего, возвышенного умиления, как если бы сердце все
го человечества билось в его груди**."
Впрочем, вплоть до современной эпохи такие толпы поя
влялись спорадически и играли лишь второстепенную роль.
Они, по сути дела, не представляли особой проблемы и не
*" Mobile vulgus - возбудимой народной массы (лат.)
Дек галдя.
нуждались в специальной науке. Но с того момента, когда
они становятся расхожей монетой, ситуация меняется. Если
верить Ле Бону, такая возможность толп влиять на ход собы
тий и на политику посредством голосования или же восста
ния является новшеством в истории. Это признак того, что
общество трансформируется. В самом деле, история проявля
ет себя все более и более как разрушитель : подрывает рели
гиозные верования, разрывает традиционные связи и разру
шает солидарность групп. Разобщенные, люди остаются
покинутыми в одиночестве со своими нуждами: в джунглях
городов, в пустынях заводов, в серости контор. Эти бесчис
ленные атомы, эти крупицы множества собираются в зыбкую
и воспламеняющуюся смесь. Они образуют нечто вроде газа,
который готов взорваться в пустоте общества, лишенного сво
их авторитетов и ценностей - газа, взрывная сила которого
возрастает с объемом и все собой подавляет.
"В то время, как наши старые убеждения, - пишет Ле Бон
как заинтересованный свидетель, - оказываются поколеблен
ными и утрачиваются, прежние опоры общества рушатся одна
за другой, единственной силой, которой ничто не угрожает и
авторитет которой ширится постоянно, становятся выступ
ления толп. Век, в который мы вступаем, будет поистине эрой
толп'*."
Всегда можно подправить этот образ. И даже необходимо
это сделать, чтобы еще больше приблизить его к реальности.
С тем, что эти толпы являются симптомом какого-то нового
состояния человечества, поднимающегося из низов восстания,
которое угрожает общественному порядку, согласны все тео
рии. Но согласие по поводу фактов не влечет еще за собой со
гласия в их объяснении* связи с этим не удивительно, что
катаклизмы истории льют воду на мельницу двух диамет
рально противоположных концепций: общества классового и
массового.
Первая обрела теоретическую форму у Маркса и Вебера,
имея общую почву в политической экономии. Согласно ей,
толпы являются явными признаками нового общественного
порядка, которые ясно обнаруживают раздробленные и об
нищавшие массы, обратившиеся против гнета бюрократии
капитала. Сосредоточивая людей, концентрируя машины, он
обобществляет производительные омы, превращает общество
в гигантский рынок, где все покупается и все продается,
включая труд. Тем самым он создает неизвестный до того
Наука о массах
времени класс - класс пролетариев. Можно принимать или
отвергать эту концепцию, безусловно одно: она рассматривает
классы как активные действующие силы истории. А среди
них выделяется один класс - пролетариат, глашатай совре
менности и главная фигура будущей революции. Массы, за
полняющие города, развязывающие гражданскую войну,
участвующие во всех этих мятежах, собственно и являются
сырьем и внешним выражением трудящейся массы. Ей при
сущи разные уровни сознательности от пассивного допролетарского
до активного героического и истинно пролетарского.
Стало быть, чем они обширнее, тем более ясным видени
ем своих сил и целей обладают эти массы и тем большее они
будут оказывать давление на развитие общества. Отварачиваясь
от прошлого, разрывая тысячи тонких нитей, связываю
щих их с религией, нацией, с пристрастиями господствую
щих классов, они тянутся к новому миру, одушевленному
наукой и техникой, тогда как старый клонится к закату.
Озаренная светом истории, эта модель общества придает
смысл коллективным движениям. Она также объясняет их
истоки с самых первых шагов. Остальное - не более чем
эпифеномены и шлаки бредовой идеологии.
Вторая концепция была представлена несколькими пос
ледовательными эскизами, сделанными с оригинала, родив
шегося в недрах психологии толп. Оставляя в стороне ее пре
дшественников, таких как Тэн или Токвиль, необходимо
главным образом упомянуть Ле Бона и Тарда, обозначивших
ее в основных чертах. "Можно сказать, что именно эта со
циальная теория имеет, вероятно, сегодня наибольшее влия
ние в западном мире", - отмечает один социолог по поводу
гипотезы массового общества*R.
В этой концепции те эпифеномены и шлаки, о которых я
только что говорил, как раз и составляют существо дела.
Действительно, снятые с креплений, лишенные привилегий
по рождению и по званию, дезориентированные бесконечны
ми переменами, приставшие друг к другу люди и создают не
вероятный простор для разрастания тех человеческих туман
ностей, которыми являются толпы. Разумеется, толпы
существовали всегда, невидимые и неслышимые. Но в этом
своеобразном ускоренном движении истории они разорвали
путы. Они восстали, став видимыми и слышимыми - и даже
несущими угрозу существованию индивидов и классов из-за
их тенденции все перемешивать и все обезличивать. Маскара
дные костюмы сняты, мы их замечаем в самом простом одея
Век толп.
"Со вреден Французский революции - пишет Канетти, -
эти взрывы приобрели форму, которую мы считаем современной.
Быть может, именно потому, что масса была так скоропали
тельно освобождена от религиозных традиций, нам сейчас гора
здо проще увидеть ее освобожденной от тех смыслов и целей,
которые ей некогда приписывались'*."
Оглянитесь вокруг: на улицах или на заводах, на парла
ментских собраниях или в казармах, даже в местах отдыха
вы увидите толпы, движущиеся или неподвижные. Некото
рые люди проходят сквозь них, как через чистилище. Другие
ими поглощаются, чтобы уже никогда не выйти обратно. Ни
что не выразило бы сут
...Закладка в соц.сетях
