Жанр: Психология
Психологическая герменевтика
...ому, что Бог при этом не упоминается
совсем. А ведь подлинная религия говорит, наоборот, "не о нормах, а
о путеводных образах, на которые нам следует ориентироваться в
своих поступках и к которым мы в лучшем случае можем только
приближаться. И эти путеводные образы возникают не из наблюдений
непосредственно воспринимаемого мира, а коренятся в сфере
лежащих за ним структур, которую Платон называл "царством идей"
и о которой в Библии сказано: "Бог есть дух'". Иначе говоря, подлинная
вера имеет именно смысловое значение, она задает путеводные
ориентиры, указывает выход (такова, по Витгенштейну, и цель
философии^). А современная утилитарная псевдорелигиозность, которую
поспешили объявить Ренессансом религии, выступает в роли,
-' Гейзенберг В. Шаги за горизонт.- М., 1987.- С. 334; Ссылка на Библию.- см.:
От Иоанна, 4, стих 24.
^ ВитгенштейнЛ. философские исследования // Философские работы.- 4.1.- М.,
1994-С. 186.
309.
которую не удалось, по-видимому, сыграть "коммунистическому
воспитанию". Радиотелевизионная духовность на самом деле так же
далека от действительного богатства духа, как бифштекс на экране
от бифштекса на столе. Разговоры о религии, странным образом исключающие
существование Бога, не являются исключительным достоянием
отечественной общественности. Чарлз Лумзден в респектабельном
"Зигоне" пишет: "Может ли Высшее существо - Существо,
способное предвидеть, управлять и наказывать нас за каждый проступок,
быть терпимо в качестве основы для христианской теологии
в век, в котором тоталитаризм среди простых смертных вызывает
отвращение? Поэтому религии необходима теология, более совместимая
с личной независимостью и свободой воли. Вот почему в современной
христианской мысли возникли и получили поддержку нетеистические
концепции бога'".
Дивишься, читая такое. Бесспорно, в поведении людей многое может
быть продиктовано синдикативной функцией общения, их причастностью
к верующим, а не к вере. Но для человека мыслящего вера
в Бога не требует внешних доказательств его существования. В
плане личной философии Бог - это воздаяние за хорошее и плохое,
это возможность стать таким, каким никто не был, это внутренняя
свобода, это мужество поступать по совести, когда можно и даже выгодно
так не поступать. "Он не любит тех, кто боится",- говорила
Жанна д'Арк. Откуда она это знает,- спрашивали ее. "А мне это
сказали Голоса", - пояснила она. "Дурочка, все твои голоса - вот
тут",- сказал, постучав по лбу, какой-то презрительный аристократ.
"А Бог всегда говорит с людьми через "тут",- отвечала Жанна, указывая
на лоб.
Это объяснение подкупает своей простотой. Если учесть, что логос
и есть то "слово", которое, согласно Четвертому евангелисту, пребывает
в Начале, то разом решается и проблема смысла. Заметим в
этой связи, что термин "смысл" встречается в русских письменных
источниках, начиная с XI века, как один из возможных переводов
греческого "логос" (впрочем, в петровские времена в значении
"смысл" употреблялось слово "сене", вскоре вновь уступившее место
слову "смысл").
Сомнения в том, что логос первичен, продолжали и продолжают,
однако, посещать философов. Утверждение, что "в начале было дело",
вложенное Гете в уста его героя, цитировалось бессчетное число
раз. Но стоит заметить, что дело при этом оказывается в весьма
сложных отношениях со смыслом. Слишком часто люди сталкивались
с делами абсурдными, а то и просто страшными.
Lumsden С. Y. Sociobiology, God and Understanding // Zigon, 1989.- Vol. 24.- № 1.
- P. 89.
Вот пример. В одном из американских фильмов о войне в Корее
фронтовой разведчик совершает смелые ночные рейды, убивая часовых.
Его награждают, он прославлен. Но вот заключено перемирие.
Разведчик начинает куда-то исчезать по ночам. Выясняется, что он
продолжает убивать часовых, ему это нравится, и вообще онманьяк-убийца.
Быть может, практика - и критерий истины, но отнюдь не критерий
смысла. Требованиям практики может быть вполне адекватно
поведение опасного сумасшедшего. Смотря какая практика. Практика
всегда конкретна.Анализ смысла требует выхода за пределы практики и отдельных
форм деятельности. Именно поэтому он выступал в прошлом в
трансцедентальном обличий, как выходящий за пределы этого Мира.
Но по существу здесь речь идет лишь о том, что критерии смысла отличаются
от критериев объективной истины: быть может, они совпадают
- частично. При этом слово приобретает статус законного
обиталища смысла, хотя связь его с делом продолжает оставаться
неясной.
Л. Троцкий цитировал: "В начале было дело" и утверждал, что
слово явилось за делом, как звуковая тень его. Словесность - это
система теней, исследовать ее нужно, исследуя отбрасывающие тень
факты'. Образ очень сильный, и правильно, что экстралингвистические
внеязыковые факты принципиально существенны для понимания
текстов. Но главное не сказано - про источник света. "Каждый
из нас из собственного опыта знает, что за фактами всегда что-то
есть"\ Что заставляет факты отбрасывать речевую, словесную тень?
Тени сами не падают, необходим свет. Это смысл.
Здесь не приводится ни одно из 94 определений
смысла не потому, что они неверны
или неполны, а потому, что в науке со времен
Аристотеля существует "фетиш определения
в одной фразе", который всегда отвечал,
скорее, педагогическим надобностям, а суть определяемого
предмета не прояснял. Определение, ограниченное рамками одного
предложения, и обстоятельный комментарий к нему - такова традиция,
которая сыграла большую роль в развитии естественных наук,
и значительно менее положительную - в развитии наук гуманитарных.
Определения необходимы. Но зачастую они способствуют объяснению,
а не пониманию. Разница здесь велика. Так, отсутствие
смысла в каком-либо тексте гораздо легче заметить, чем внятно объяснить,
в чем же именно смысл заключается. И более того, наличие в
конкретном тексте смысла, и вполне ощутимое, зачастую сопровож'
См.: Троцкий Л. Литература и революция. - М., 1924. - С. 126-127.
" Форстер Э. М. Избранное. - М" 1977. - С. 364.
116
дается острыми разноречиями по поводу того, в чем этот смысл заключается.
По-видимому, смысл принадлежит к числу таких же понятий, как,
например, "причина".
Бела Балаш, рассуждая о сознании, говорит, какова основная
функция человеческого сознания в смысле кантовской категории
причинности: "... в причине явлений усматривается тотчас же их
смысл. Речь здесь идет о функции наивно-телеологического образа
мышления, усматривающего причины вещей в их целесообразности.
Этот телеологический момент с необходимостью присутствует в любом
произведении, созданном человеком сознательно. Мы не можем
представить себе, чтобы человек, что-то создающий, не преследовал
при этом определенной цели. Поэтому мы в любом из его произведений
будем искать смысл..." Смысл существует в нескольких модальностях.
И наиболее явственно его существование в тексте.
Дети очень легко усваивают пришедшее в
школу из классических грамматик деление
предметов на одушевленные и неодушевленные.
Отчетливость этого деления очевидна
для сознания любого индивида и он никогда
не задумывается над тем, что существует третий класс предметов -
предметов одушевляемых. Это тексты, которые даны нам в их непосредственном
материальном воплощении. Заметим, что именно с того
момента, когда нам становится известно, что это - текст, когда
мы понимаем или пытаемся понять его смысл, мы сразу выходим за
пределы непосредственно данного нам в чувственном восприятии.
Текст - это концентрированная действительность. Текст - это действительность,
ориентированная на то, чтобы ее понимали. С одной
стороны, он сохраняет важнейшее качество объективно реального:
материальный носитель содержания, данный нам в чувственном восприятии,
не зависит от нашей воли или сознания. С другой стороны,
текст совмещает неизменяемость материального носителя смысла с
изменением самого этого смысла в процессе понимания, в процессе
деятельности.
"В России больше охотнорядских мясников, чем мяса"',- писал
А. П. Чехов в 1883 г. Достаточно сличить текст с действительностью,
чтобы убедиться - его слова за сто с лишним лет не утратили ни истинности,
ни смысла. Но смысл этих слов не исчезнет, и когда
"охотнорядцы" уйдут в прошлое. Текст не теряет смысл и тогда, когда
в нем говорится о реалиях далекого прошлого.
Существует древняя киргизская загадка, имеющая аналоги в
"Кодекс куманикус" и в уйгурском фольклоре. Звучит она так:
"Сандыгымда кеп ок. Эрге туруп карасам - бири да жок". То есть:
Чехов А. П. Поли. собр. соч. и писем.- М.; Л" 1946.- Т. 2.- С. 296.
"OK'OM - полон мой сундук; рано утром посмотрел - ни одного
(ок'а) нет". (Ок - это стрела или ее наконечник). Ответ таков: "Небо
и звёзды". Исследовав происхождение загадки, Т. Абдыракунов
пришел к выводу, что слово "ок" заменило слово "жылдыз" отнюдь
не случайно': наконечники стрел были сделаны из ковкого метеоритного
железа. Ясно, что когда метеориты воспринимались как
"падающие звезды", то ночное звездное небо можно было сравнить с
сундуком, полным стрел.
Смысл - это переход от вопроса к ответу, и он существует.
Смысл существует в иных временных, да и пространственных
масштабах, чем мир чувственно воспринимаемый. Легенда, миф
есть, по словам Саллюстия, то, чего никогда не было, и то, что всегда
было. Придет время, когда реальности мира, в котором мы существуем,
в очередной раз изменятся. Но не исчезнет мир возможного,
где, собственно, и существует сознание.
Отсюда можно сделать заключение, что
111Й'!'111
р11Й11 существование в сознании есть иная специlla?^igi.g;iil:::i:l":i"Kw:.i:ll
фическая модальность смысла, а поскольку
!!gll^j!Щ""llTШII"gT носителем сознания традиционно выступает
человек, возникает соблазн допустить, что
существование смысла нераздельно с существованием человека.
А. Камю так и полагал. "Я продолжаю думать,- писал он,- что в
этом мире нет высшего смысла. Но я знаю, что кое-что в нем всетаки
имеет смысл, и это - человек, поскольку он один смысла взыскует.
В этом мире есть по крайней мере одна правда - правда человека,
и наше предназначение - укрепить его осмысленную решимость
жить вопреки судьбе. Человек, и только он один - вот весь
смысл и все оправдания, его-то и надо спасти, если хотят спасти определенные
воззрения и взгляды на жизнь"^.
Для того, чтобы увидеть смысл, надо, с этой точки зрения, заглянуть
внутрь человека.
Увидим ли мы при этом что-нибудь хорошее - еще вопрос. Есть и
такая точка зрения:
"- Смысла нет ни в чем, это мы все прекрасно знаем.
- Да, это верно... Но слабые души придумывают себе подходящие
причины для активности. И делают вид, что они в них верят"'.
Э. Ионеско, которому принадлежит этот краткий диалог, полагает,
таким образом, что ничего, кроме понятной человеческой слабости,
поиски смысла не содержат.
Абдыракунов Т. Киргизские народные загадки. АКД. - Фрунзе, 1973.- С. 8-II.
^ Камю А. Четвертое письмо к немецкому Другу // Вопросы литературы.- 1980.-
№ 2.- С. 179.
' Это диалог из "Воздушного пешехода" Э. Ионеско (см.: Современная драматургия.-
1989.-№ 5.-С. 187).
Подлинный смысловой анализ всегда связан
с демистификацией природы человека. И
Лихтмэн прав, когда говорит, что для Фрейда
демистификация человеческой природы
соответствует археологической парадигме
скрытого прошлого, а для Маркса демистификация человеческого
существа равнозначна революционной парадигме созидания будущего'.
Эти парадигмы противоречат друг другу, и одновременно друг
друга не исключают. Погружение в ранее скрытое прошлое для многих
стало едва ли не единственным смыслом духовной жизни. Но она
обретет высший и действительный смысл только тогда, когда прошлое
из страшного груза обратиться в опору будущего. Возможно ли
это? Будущее так или иначе наступит, но в какой мере его определит
познание прошлого, разрыв с одними его этапами, попытка опереться
на другие?
Существование моделей потребного будущего, доказанное
Н. А. Бернштейном, концепция опережающего отражения П. К. Анохина,
а затем и поток работ, посвященных потребностям и их удовлетворению,-
все это постепенно сформировало странное, но устойчивое
представление, что предвидимо и осуществимо именно потребное
будущее. В текстах собственно идеологического порядка утверждение,
что коммунизм - "вековая мечта человечества",
постепенно стало выступать как аргумент в пользу исторической неизбежности
наступления коммунизма. Между тем вопрос о том, насколько
закономерна та или иная стадия исторического развития,
должен обсуждаться на основе теории, доказывающей стадиальность
естественноисторического процесса, его направленный характер.
Применительно к эволюционному процессу это, например, ортогенез
Л. С. Берга, применительно к языку - глоттогенез Н. Я. Марра,
применительно к истории - доктрина К. Маркса.
Ожидания нередко порождают иллюзорные предвидения. Как говорят
китайцы, "ожидая избавителя, мы принимаем стук своего
сердца за топот копыт его коня".. Сила и слабость учений, вторгающихся
в массовое сознание, упрощаемых им и увлекающих его, состоит
в том, что учения эти порождают цели и придают смысл деятельности.
Понятия "причина", "цель", "смысл" срастаются в массовом
сознании, и это начинает влиять и на сознание теоретическое.
Психология XX века достаточно убедительно показала, что изоляция
сознания индивида - будь то теоретик, будь то люмпен - от сознания
масс всегда в той или иной мере иллюзорна.
' CM. Lichtman R. Production of Desire: the integration of psychoanalysis into marxist
theory.- N.Y., 1982.- P. 39-42.
Как сказано у Максимилиана Волошина:
Антоний видит бег планет:
- Но где же цель?
- Здесь цели нет...
Современного человека это не потрясает: он знает, как это устроено,-
и достаточно. Легенда о Лапласе, якобы ответившем на вопрос
о Боге: "Я не вижу необходимости в этой гипотезе", исполнена глубокого
значения. Бог уже потребен лишь непосредственно существующим.
потребен не науке, а людям. Он создает величайшую из
иллюзий Нового времени: иллюзию необходимости человеческого
существования. Цель здесь присутствует уже в снятом виде. если
присутствует вообще, но смысл есть.
Когда смысл намертво связывают с наличием цели - это подход
упрощенно телеологический. И оправданным его считать нельзя.
Все. например, согласятся с тем, что некоторой наперед заданной конечной
цели в развитии палеонтологии или астрономии нет, а процесс
этот вполне осмысленный, как и в каждом из составных своих
звеньев, так, по-видимому, и в целом. Одним словом, цели, казалось
бы, и нет. а смысл есть. Заметьте в этой связи, что у алхимии вполне
конкретная цель была, существует система объявленных целей и у
астрологии. Однако алхимии уже нет, а астрология не равивается. а
распространяется. Внутреннего смысла тут нет. При этом личностных
смыслов хватало и хватает, но это касается сущности целенаправленной
деятельности астрологов и алхимиков, а не существования
астрологии и алхимии.
В течение тысячелетий господствовала и
^^^ T^ ^"T- ^^и° которой
процесс познания ориентирован на одно!gTgта^jms:ssgёggT!llgl
значный результат, подлежащий оценке с
позиций дихотомии "истинно-ложно", к
чему это привело в процессе исторической практики - лучше и не
говорить. Ведь в практической нашей жизни истинное и ложное существует
в головах людей. Идея физического устранения тех, кто
придерживается "ложных" убеждений, проще говоря,- тех, кто "не
прав", пользуется широкой популярностью. Как сказано в Проповеди
патриарха Антиохийского и всего Востока Игнатия IV, "идеологии,
которые претендуют на обладание истиной, оправдывали и продолжают
оправдывать все эти убийства... И в этом заключается огромный
грех обществ, называющих себя христианскими. В ответ на это
сегодня развивается релятивизм, где все одного стоит, или, скорее.
все ничего не стоит, где безразличие приводит к нигилизму, где бесчисленные
Пилаты спрашивают, зевая от скуки: "Что есть истина?"'.
См.: Журнал Московской патриархии.- 1989.- № 12.- С. 57.
Но попытаемся отвлечься от этических (и политических) аспектов
этой проблемы, коснувшись ее когнитивного значения. Мышление,
формирующееся в русле этой традиции, имело и имеет прочную основу
в образовательном процессе, который во всем цивилизованном
мире строится, в сущности, на вопросах и ответах - правильных и
неправильных'. Сложился и соответствующий когнитивный стиль,
причем эффективность его психологического воздействия весьма велика.
Попытка Пола Фейерабенда пошатнуть его основания просто
не была принята всерьез. Представление о том, что можно "понимать
правильно" и "понимать неправильно", что существуют методы, выводящие
субъекта в мир "правильного понимания", что, наконец,
существуют доктрины, использующие эти методы и гарантирующие
их действенность,- это представление не чуждо никому из нас. Но
праведный судья теории - исторический опыт - показывает, что
понимание как индивидуальная реализация познавательных возможностей
личности носит плюральный, множественный характер. И
оценка многих гипотез и концепций должна бы исходить прежде всего
из дихотомии "осмысленно - бессмысленно".
Понять можно то, что имеет смысл. И понимание может идти многими,
неповторяющимися путями, которые допускают историческое
сближение поначалу полярных точек зрения. Этим я не хочу сказать,
что все так уж релятивно,- отнюдь. Истина существует, и она постижима.
Но процесс ее постижения и понимающий субъект- не
менее значительный предмет размышлений философа, чем познаваемый
объект.
Его существование и значение неоспоримо. Но зачем познание?
Еще в античные времена было высказано глубоко верное предположение,
что "если бы не смущали подозрения, не имеют ли к нам какого
отношения небесные явления или смерть, и если бы не смущало
неведение пределов страданий и желаний, то нам даже незачем было
бы изучать природу"^ Последующие века и наше время, столь богатое
научными достижениями, этой мысли не поколебали.
Мы привыкли мыслить в соответствии с
классической традицией, в которой все субъективное
рассматривалось в лучшем случае
ljlllЫшj:l^^'^lllil как адекватное объективному, а в большинстве
случаев - как нечто более бедное, чем
объект, а то и искажающее его.
' Я уже не говорю о том, что всегда существует и тот, кто контролирует правильность
ответов,- учитель. Это порождает господствующий в подсознании образ Отца и
Учителя, образ амбивалентный. Он обращается то в того единственного, кто знает все
ответы, то в того главного, кто во всем виноват. Конечно, здесь в основе лежит древнейший
архетип, но его обсуждение - тема особая.
Диоген Лаэртский: О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов.- М.,
1979.- С. 438.
В свое время Э. Гуссерль утверждал, что одна ю главных задач философии
- найти и исследовал" "отношение между субъективностью познающего
и объективностью содержания знания"'. Это была традиция.
Явно или неявно - считалось, что субъект мешает, претраждает. И
субъективисты считали эту преграду непреодолимой, а объективисты
тщились полностью элиминировать субъекта, найти метод-тарант, устраняющий
его ошибки и заблухздвкия. Постепенно сложилось убеждение,
что все субъективное плохо, а все объективное хорошо. Зачаиую
это убеяедение самым явным образом противоречило фактам. Субъективные
особенности познающего и действующего индиввда мотут самым
решительным образом 01феделить судьбы метода. Так, диалектический
метод оказался действенным, котда им пользовались крупные философы.
В примерах этого, в цитатах он бывал ослепительно ясен. Но,
как оказалось, применение диалектики еще не сообщает средним умам
гениальность ее создателей.
А художественное творчество вообще покоится на реализации
субъективных возможностей. Пушкин лишь раз выезжал за пределы
отечества, да и то в обстоятельствах экстремальных. Для Шекспира
индивидуально обозримая Вселенная умещалась между Стратфордом
и Лондоном, а Рембрандту не понадобилось даже переезжать из
Лейдена в Амстердам, чтобы с такой глубиной отобразить человеческую
природу. Видимо, главное все-таки в душе самого творца. То,
что Шекспир, Рембрандт, Пушкин видели и переживали (а они видели
и пережили многое), существенно не как факт действительности, а
как достояние их необычайного внутреннего мира.
Современная психология нашла немало подтверждений словам
Фихте; "Мысль наша не только не независима от нашего стремления
или инстинкта и от наших наклонностей, а напротив, в них самих
имеет свой корень"^ Но это свидетельствует лишь о том, что мысль
следует изучать не только в отношении к познаваемому объекту, но и
к понимающему субъекту. И такой подход поместит знание на должное
место в системе ценностей. Нет и тени сомнения - это исключительно
важное место. Но в большинстве современных концепций оно
просто диспропорционально велико. Не прав ли мыслитель, утверждающий
(о чем мы уже говорили), что "есть вещи, любить которые
важнее, чем знать". Отсюда никак не следует, что знание заслуживает
какого-то пренебрежения. Просто у него есть свое место в жизни.
Как и у любви.
С этим "своим местом" в системе проблема смысла связана
теснейшим образом. Смысл - это место в структуре.
' Гуссерль Э. Логические исследования.- Т. 1.- СПб., 1909.- С. 98.
" Фихте И. Г. О назначении человека.- СПб., 1908.- С. 218.
Много лет философами и биологами обсуждаются
черты эволюции, делающие ее подозрительно
похожей на смысловой процесс.
Пишу "подозрительно" потому, что "смысловой
процесс" традиционно понимали (и понимают)
как реализацию замысла, а отсюда один шаг до вопроса о
том, чей же это замысел. Идея о самозарождении смысла в процессе
развития казалась биологам еще нелепее, чем мысль о повсеместном
самозарождении жизни. Но биология не сможет отказаться от идеи
смысла - хотя бы потому, что развитие организма носит отчетливо
выраженный направленный характер; это и нашло отражение в понятии
энтелехии. Некий схоласт даже предлагал заложить душу черту,
чтобы тот объяснил ему сущность этого понятия. С течением
времени материалисты вручили энтелехию в дар виталистам. А зря.
В словесном футляре находилось нечто исключительно ценное. Это
был смысл как нечто образующее, как трассированная в будущее семантическая
линия, как неотъемлемый признак направленности
движения, обращающий его в процесс, порождающий самоподдерживающие
системы. Когда говорят, что смысл существования гусеницы
и куколки заключается в появлении на свет бабочки, имеют в
виду, что смысл есть не только появление нового, но и стадиальная
конкретизация этой возможности. Смысл - это то, что сужает коридор
возможностей, ограничивает их число, одним словом, смысл
есть то, что создает переход от настоящего к будущему (или от прошлого
к настоящему).
Нет движения вне направления, и движение выше цели.
Цель, противоречащая законам движения и не отвечающая его направлению,-
бессмысленна. Не цель придает смысл развитию, а
развитие - цели. Не свадьба придает смысл любви, а любовь -
свадьбе. Цели бывают осмысленными и соответственно достижимыми,
когда они лежат в русле движения от прошлого к будущему.
Некогда критики ломали копья вокруг принципа Эдуарда Бернштейна:
"движение - все, цель - ничто". Идея был сформулирована
категорично и потому неверно. Цели играют в деятельности огромную
роль. Но не господствуют. Движение - все, цель - нечто.
Нечто важное, иногда исключительно важное. Но... не все.
В сущности, цель - это просто образ возможности, ее осмысленное
овеществление, веха на трассированном направлении. Иначе говоря,
смысл выступает как направление, намеченное в пространстве
возможностей. Связано ли это с пониманием причин движения? Бесспорно.
В сущности, причина есть то, что задает направление движения
и смену одних этапов другими.
Сулла некогда повелел именовать себя Счастливым - так часто
улыбалась ему фортуна. Но он лишь интуитивно уловил направление,
в котором шел исторический процесс, и недаром некоторые историки
именуют его первым римским императором - происходила
стремительная эволюция от республиканского Рима к Римской империи.
Счастье, удача исторического деятеля это не более, чем следование
в направлении развития. Смысл поступков людей воспроизводим,
люди находят наиболее эффективные способы деятельности и
учат им других. Отраженный смысл, первоначально живой и изменчивый,
начинает повторяться и костенеть. Первоначально смысл исторического
процесса воплощают те, кто этот смысл постиг, люди
яркие и живые, в дальнейшем это исполнители уже воплощающейся
в жизнь, обретающей институционализацию идеи. Юлия Цезаря, непредсказуемого,
беспутного, гениального, сменяет политический робот
Август, создатель империи, спокойный, мстительный, умный, все
просчитывающий наперед, сторонник "взвешенного подхода", который
и с женой наиболее важные разговоры ведет по конспекту.
Цезарь (как и Сулла) терминологически не определял специфику
правления, которое он установил. И не случайно: его победы, его
правление - в них было так много индивидуального, личного, это
были факты его биографии, это была его (и только его) жизнь. Его
наследник превращает жизнь в роль, имя - в титул: Цезаря сменяет
цезарь. Один из цезарей.
Но процесс существования направлен и необратим, место смысла
занимает традиция. Первоначально она выступает как эффективный
заменитель смысла, причем заменителем этим пользуются те, кто
черпает в прошлом радость и пример. Но прошлое это особое, воображаемое,
воссозданное в массовом сознании, имеющее немало общего
с действительным прошлым, но не тождественное ему. Это
прошлое неполное и достроенное в сознании тех, кто не находит
идеала в настоящем и в его поисках обращается к тому, что уже миновало.
И создается впечатление, что история приостанавливает свое
движение и пятится назад. Вот тогда звучат слова: "Уж если глупо,
значит правда"'. Это характеристика времени. Все привыкли видеть
во власти денег, догм, государства источник угнетения: теперь власть
становится еще и источником глупости. Таки
...Закладка в соц.сетях
