Жанр: Психология
Психологическая герменевтика
... годы), это и инфаркт миокарда
(который может сыграть решающую роль несколько позже), это вообще
все физическое. Тогда как вторая позиция - это духовное. Это
наше сознание и подсознательное, наше "я", неразрывное с "телом",
но отличное от него. Третья позиция - это личность, какой она
предстает перед другими людьми. Это "другой", каким вы его видите,
слышите, это вы сами, каким вас видит и слышит "другой". Сами
себя вы таким не слышите и не видите. Если вы записывались на
магнитофон, то не забыли еще, каким чужим показался вам собственный
голос при первом прослушивании. А в зеркале правая половина
вашего лица кажется левой (разница на самом деле существенная).
"Художникам и фотографам давно известно, что лицо человека
асимметрично, в результате чего левая и правая сторона нашего лица
могут отражать эмоции по-разному. Объясняют это тем, что левая и
правая стороны лица находятся под контролем различных полушарий
мозга. Правое полушарие управляет эмоциями, воображением и
сенсорной деятельностью. Связи управления перекрещиваются так,
что работа доминирующего левого полушария отражается на правой
стороне лица и придает ей выражение, поддающееся большему контролю.
Поскольку работа правого полушария мозга отражается на
левой стороне лица, то на ней труднее скрыть чувства. Положительные
эмоции отражаются более или менее равномерно на обеих сторонах
лица, отрицательные эмоции более отчетливо выражены на
левой стороне. Однако оба полушария мозга функционируют совместно,
поэтому описанные различия касаются нюансов выражения.
Особенно экспрессивны губы человека. Всем известно, что плотно
сжатые губы отражают глубокую задумчивость, изогнутые губы -
сомнение или сарказм. Улыбка, как правило, выражает дружелюбие,
потребность в одобрении. В то же самое время улыбка как элемент
мимики и поведения зависит от региональных и культурных различий"'.
И наконец, четвертая позиция - это личность в динамике, то есть
какой она была раньше и какова она теперь - это личность в процессе
становления. Такой, например, видит профессор личность своих
студентов, своих аспирантов, словом - учеников.
Успехи в области математических наук и
наук гуманитарных свидетельствуют об оп11^^^"
^""^"111 ределенном уровне развития интеллекта, но
T"! "№& отнюдь не обязательно о любви к ближнему,
верности, чувстве чести и о благородстве
души. Одним словом, интеллект и даже творческий дар - это далеко
не все, что следует ценить в человеке. Но у общества свои критерии,
оно венчает премиями и прочими наградами достижения в несколько
иной сфере, нежели человеческие отношения. Между тем для жизни
индивида эти отношения значат очень многое. Да, есть в глубине
души и то, что человек ценит превыше иного. Как сказано у одного
современного мыслителя, есть вещи, знать которые важнее, чем любить,
например, электрон, космос и правописание. Есть вещи, любить
которые важнее, чем знать, например. Родина, Бог, полуоткрытые
девичьи губы и уже зажмуренные глаза. И верно. Отсюда, ясное
дело, не следует, что знание заслуживает какого-либо пренебрежеАтеатер
И. Я. Я вас слушаю.- М" 1988.- С. 67.
104
ния. Просто у него есть свое место в сознании личности. Как и у
любви.
Любовь составляет важнейшую сторону межличностных отношений
и один из базисных элементов общения между людьми. Как и
всякое чувство, любовь - не самый подходящий предмет для рационального
анализа и классификации. Заметим лишь, что издавна
различают чувство нисходящее (amor descendens) - таково, например,
чувство отца к сыну, чувство восходящее (amor ascendens) -
чувство детей к родителям, и взаимное (amor aequalis) - оно традиционно
считается высшей формой отношения между мужчиной и
женщиной.
Психологи, однако, показали, что все это лишь стороны одного
чувства, которые выступают на передний план (или уходят вглубь) в
различных семейных и внесемейных обстоятельствах. Значение этого
чувства и соответствующих ему форм общения настолько велико
для индивида, что среди воспоминаний оно зачастую занимает доминирующее
место. И объясняется это не просто силой прошлых переживаний
- как раз многое из пережитого бывает вытеснено, не
вспоминается.
Ряд видных психологов располагает многочисленными экспериментальными
подтверждениями гипотезы, согласно которой память
- это механизм, выбирающий из прошлого то. что так или
иначе может "сработать" в будущем: предвидимое (и не обязательно
осознанно предвидимое) будущее как бы управляет сохранением того,
что может пригодиться в достаточно вероятных обстоятельствах.
При этом не так уж просто объяснить, зачем необходимы воспоминания
именно этого рода - о любви. По всей видимости, они играют
какую-то роль в сохранности личности, в том. чтобы человек мог оставаться
самим собой в непростых, как сейчас принято выражаться,
обстоятельствах.
Конечно, одних воспоминаний для этого мало: необходимы и
внутренняя убежденность, и общение с другими людьми.
Важность общения не только в том, что обмен информацией есть
необходимое условие совместной деятельности. Уже возможность
обмена информацией нужна для того, чтобы личность существовала.
А эта возможность не сводится просто к знанию родного языка: она
имеет место в том случае, когда носитель родного языка обладает и
соответствующим языковым окружением, когда ему есть с кем общаться.
Общение, само собой разумеется, включает в себя передачу информации.
Если обратиться к самой сущности процессов общения, то
может привлечь внимание такое определение: общение - это отношение
людей к действительности, выраженное через передачу информации
от человека к человеку.
Основное условие психологической эффективности общения заключается
в том, что его участники должны бьпъ убеждены, что говорят
и слышат (или пишут и читают) правду. Это убеждение естественно
сопряжено с критическим отношением ко лжи.
Что же собой представляет ложь? Это феномен
общения, состоящий в намеренном
искажении действительного положения вещей.
Ложь чаще всего находит выражение в
содержании речевых сообщений, немедленная
проверка которых затруднительна или невозможна. В отличие от
добросовестного заблуждения ложь представляет собой осознанный
продукт речевой деятельности, имеющей целью ввести участников
общения в заблуждение. Как правило, ложь вызвана стремлением
добиться личных или социальных преимуществ в конкретных ситуациях.
Характерно, что индивид неосознанно расценивает свою ложь
как нечто неустойчивое и временное: отсюда интенция первоначально
измышлять новые подтверждения лжи, а позже - полностью ее
замалчивать. Если социально-психологически ложь всегда является
средством, то в сфере психопатологии она выступает как цель мифоманов
- психопатов, испытывающих чувство удовлетворения от
самого процесса введения окружающих в заблуждение.
Мне, как и вам, приходилось сталкиваться с так называемой
"ложью во спасение" и, признаюсь с полной откровенностью, я не в
силах осудить ее столь безоговорочно, как это делают некоторые
публицисты. Конечно же, о жестокости правды чаще всего говорят
те, кто не испытал жестокости лжи. Но я не принимаю точки зрения
медика, отстаивающего необходимость сообщить больному о том.
что его дни сочтены ("чтобы он успел принять правильные решения"),
и тем самым лишить его надежды, обращая его действительно
последние дни в пытку, которую закон не предусматривает даже для
приговоренных к смерти. Нельзя не задумываться и над словами поэта
о возвышающем нас обмане - применительно к жизни и деятельности
выдающихся исторических лиц, которые невольно, уже
самой силой общественного мнения обращаются в символы достоинства
своей родины, народа, а то и всего рода человеческого.
Тут все очень сложно. Но это уже выходит за рамки избранной нами
темы.
Ложь, как видите.- это понятие, чей объем выходит далеко за
рамки межличностных отношений. Нередко обвинения во лжи в завуалированной
или прямой форме слышатся в острой полемике. И
это касается, в частности, обсуждения вопросов, имеющих идеологический
характер, вопросов, чья специфика порождена самой структурой
общества, его организацией.
Принцип иерархически организованного общества прост: если ты
не наверху, ты внизу.
Идеология отражает действительность, выражая и концентрируя
интересы людей, этой действительностью порожденные. Печали и
чаяния тех, кто внизу, гордыня и лицемерие тех, кто наверху,- все
это обретает идеологическую форму. Идеология сродни пониманию и
вне понимания не существует. Но глубина и полнота понимания
идеологических проблем зависит от перспективы реализации классовых
интересов, которые эта идеология выражает. Бывает и так, что
эта перспектива давит на понимание, искажает его. Идеология дает
оценки, образно говоря, "наклеивает этикетки", но это тот случай,
когда Маркс прав: этикетка на товаре обманывает и самого продавца.
Мы склонны отождествлять действительность (то есть то, что
есть на самом деле) с тем, как она отражена в сознании. И вот отраженная
действительность становится кривым зеркалом наших мыслей.
Так что не всегда надо спешить с обвинениями во лжи. Бывает,
что в дискуссиях заблуждаются обе стороны, как бывает, что и в
конфликте участвуют не хищник и жертва, а два хищника, которые
становятся жертвами друг друга.
"Что такое человек, раз он может понять
*
lllllllllllllllllll мир? И что такое мир, раз человек может его
llllllll^iflllllll понять?"',- спрашивает Стивен Тулмин. На
этот вопрос могут ответить только наука, искусство
и личный опыт, вместе взятые. И
полным ответ никогда не будет. Но сама постановка вопроса напоминает
нам, что в первооснове своей проблема понимания - философская.
И она, безусловно, связана с учением Сократа о том, как
вопрошать и отвечать, с наукой понимать собеседника и предмет обсуждения.
Продуктивное обсуждение есть в основе своей достаточно
точная постановка вопросов и совместный поиск достаточно полных
правильных ответов. Отнюдь не случайна диалогическая форма многих
классических трудов, в которых обсуждаются философские и методологически
значимые естественнонаучные проблемы. Эта форма
не только впечатляюще воздействует на читателя - она способствует
углубленному пониманию сущности поставленных проблем.
Диалог - это не только вопросы и поиск ответов, не только обмен
репликами, но и те, кто в этом диалоге участвуют, это поистине текст
в лицах. Но даже если отвлечься от собственно диалогической формы
изложения - разве не присутствует она в скрытом, свернутом
виде в пестрящих цитатами текстах? Разве полемика и обращение к
авторитету - две необходимые особенности философских трудов -
не модификация диалога?
А каждодневное общение людей, в котором реализуется огромной
силы витальный потенциал обыденного сознания? В нем сосредоточены
и переплетены все уже известные вам восемь экзистенциальТупмин
С. Человеческое понимание.- М" 1984.- С. 31.
ных благ, которые не могут быть отлучены от человеческого существования:
жизнь, надежда, любовь, детк, милосердие, удача, BOCITO--
минания и сны. Этих тем не может обойти общение с близкими (и не
только с близкими) людьми.
Нельзя сказать, чтобы индивид не стремился
к общению. Он испытывает это
стремление, когда оно разбужено. Человек
испытывает потребность в коммуникаторе -
в том, кто с ним общался бы. И только когда
эта потребность реализована, он пробует войти в роль коммуникатора
сам. Это самым тесным образом связано с тем, что язык ребенок
усваивает в общении с родителями и образ этих первых коммуникаторов
продолжает жить в его подсознании и порождает не всегда
осознанную потребность в строгом и мудром Отце. И всепрощающей
любящей Матери. И обычно это ему удается. Но тот, кто ощутил в
себе призвание коммуникатора, не может с ним расстаться. Не случайно
профессия политика и актера были совмещены в президенте
Рональде Рейгане.
Само собой разумеется, что массы бывают увлечены не столько
коммуникатором, сколько тем, о чем он говорит, предметом общения
становится его идея. Но какова бы ни была сила этих идей, сами по
себе они достоянием масс стать не могут. Требуется коммуникативная
направляющая система. Она отнюдь не всегда технизирована.
Это может быть серия встреч, митингов, выступления в законодательных
органах. Практика общественных движений, охватывающих
широкие слои населения, свидетельствует, что рассредоточенная
группа коммуникаторов способна за поразительно короткий срок добиться
заметных сдвигов в сознании и деятельности масс. И тем не
менее только печатный орган способен распространять информацию
и идеи, сохраняя неизменно точную форму их первоначального выражения.
(Впрочем, газета газете рознь. Самое широкое поле искажений
и пристрастных комментариев - также газетная полоса). Тем
самым формулировки ведущего коммуникатора или ведущей группы
приобретают необходимую устойчивость в процессе трансляции. Понимание
текстов и трансляция их смысла оказывают значительное
влияние на возникновение и развитие духовной общности между
людьми.
Сторонники так называемого целевого подхода считают, что коммуникатор
всегда руководствуется целью определенным образом
воздействовать на участников общения. Даже естественное желание
добиться того, чтобы текст был понятен, уже предполагает в неявной
форме воздействие текста на тех, кто его понимает. Практически
тексты всегда ориентированы на определенные категории читателей,
установка же на воздействие, в какой бы форме она ни осознавалась
коммуникатором, не является только его личным делом. Коммуникаторы
лишь трансформируют определенную потребность, которая существует
социально, и отвечают на эту потребность своей деятельностью.
При этом вовсе не обязательно, чтобы установки коммуникатора
возникли как простая интериоризация установок, доминирующих
в группе, которую он представляет. Когда речь идет о средствах
массовой коммуникации, следует иметь в виду, что направляющая
коммуникативная система (радио, телевидение) задает установки
среди относительно широкого круга лиц. Часть из них, обладая определенным
авторитетом, выступает в качестве так называемых лидеров
мнения.
Численность населения планеты в настоящее время далеко зашла
за пятимиллиардную отметку. Уже возникло заметное расхождение
между распространением грамотности и динамикой развития средств
массовой коммуникации: многие люди, лишенные задатков образования,
являются не только радиослушателями, но и телезрителями.
Практически каждый телевизионный экран работает не менее чем
для двух человек, и общий объем времени, которое занимает у населения
Земли коммуникация (личное общение, чтение книг, газет и
журналов, просмотр телепередач, радиослушание), вполне сравним с
общим объемом трудового времени. У современных ученых растет
убеждение, что неотъемлемой частью ноосферы (в терминологии
В. И. Вернадского) должна явиться инфосфера, мировая информационная
структура, контуры которой ныне становятся все более четкими.
Мы даже и не подозреваем, каковы могут быть перспективы ее
развития.
ЕСТЬ ЛИ СМЫСЛ?
Смыслами я называю ответы на вопросы.
То, что ни на какой вопрос не отвечает,
лишено для нас смысла.
М. М. Бахтин
Есть ли смысл в существовании человеческого общества, человеческой
жизни, природы? Во всяком случае, смысл существования
нельзя доказать, не доказав существование смысла. Поэтому
один из главных для этой книги вопросов: "Есть ли смысл?"
Различие между абсурдным и осмысленным
фундаментально. Мы знаем это из личного
опыта: каждому из нас знакомо чувство
понятности, или, как говорят психологи,
"ощущение смысла". Оно резко и отчетливо
противостоит тоскливой непонятности прочитанного или происходящего.
Напротив, ощущение смысла точно передают следующие
слова Фазиля Искандера: "Казалось, в жестком хаосе механических
случайностей приоткрылся какой-то смысл. И хотя ничего хорошего
он не сулил, он придавал надежду самим своим существованием. Он
вспомнил, что и раньше ему становилось легче, когда то, что мучило
и давило, объяснялось каким-то смыслом". В сущности и природную
действительность объясняли как нечто, освященное промыслом господним,
и это очень облегчало тяготы зависимости от природы -
покамест казалось убедительным. Так или иначе, в XX в. возникли
даже эффективные логотерапевтические методы воздействия на психику,
которые хотя и не доказывают существование смысла, но свидетельствуют
об огромной, незаменимой его роли для человека.
Ощущение абсурда совершенно иное. "Мне чудится, будто я присутствую
на удивительно глупом театральном представлении без начала
и конца, где все действующие лица поперезабыли свои роли и
несут отсебятину в тщетной надеаеде, что кривая вывезет. Это представление
затеяно как бы специально для меня, чтобы как можно
дольше удерживать меня на месте, не дать сдвинуться ни на шаг
дальше, а тем временем за кулисами кто-то торопливо делает так,
чтобы мне стало окончательно ясно: все без толку, ничего сделать
нельзя...", - писал Лев Абалкин в отчете о своем участии в операции
"Мертвый мир".
И несмотря на то, что тут явственно ощущается субъективная сторона
восприятия мира ("ему показалось", "мне чудится"), нет никакого
сомнения, что речь тут вдет именно о мире, о том, что в нем
происходит.
Противопоставление абсурда и смысла актуализируется сейчас в
размышлениях каждого из нас. Это характернейшая для XX в. черта.
В сущности, вопрос Пилата: "Что есть истина?", веками находившийся
на авансцене всемирно-исторической "драмы идей", стал отходить
на второй план. Его место занимает вопрос: "Есть ли смысл?"
И объясняется это тем, что сама познаваемость мира, пороиедающая
самые широкие возможности его изменения, поставила перед
человечеством проблемы существования, по значению своему превосходящие
проблемы познания сущности вещей и явлений.
Девиз рационализма "знание - сила" обещал человечеству многое:
суть этих обещаний сводилась к тому, что познание объективного
мира позволит человеку занять позицию силы в его отношениях с
Миром. Не обязательно по отношению к природе, хотя и к ней, конечно:
и общество, и сама телесная природа человека - все может
быть подчинено тотальной силе знания.
Не прошло и 400 лет, как эти обещания были полностью выполнены.
В результате восторг перед безмерным умножением возможностей
человека сменился обоснованной тревогой за его судьбу'.
В XX веке произошла (она еще происходит)
переориентация мировой философской
мысли с объекта познания на субъект, на человека.
Это не значит, что роль объективного
оказалась принижена, и это тем более не
означает, что субъект выступает как воплощение произвольного, внезакономерного,
непознаваемого. Никоим образом. Отсюда вытекает
лишь, что пониманию субъекта как марионетки объективного мира
приходит конец. Параллельно сместились и привычные политические
акценты: всем мыслящим людям стало ясно, что ни один социальный
строй не может стать гарантом выживания человеческого рода
в условиях военно-идеологической конфронтации и экологического
кризиса.
Вот тогда и встал вопрос, какую позицию на самом деле следует
занимать: позицию силы или позицию смысла? Любопытно, что во'
Есть даже ученые, полагающие, что человечество обречено. См., напр.: Loebsack
Т. Die letzen Jahre der Menschenheit: von Anfang und Ende des Homo sapiens.- Munchen,
1983.
Ill
прос этот впервые был сформулирован на языке политики', потому
что именно в политической сфере возможности человека обрели эсхатологические
очертания, и решение вопроса о возможной конечности
существов;1ния разума, а то и жизни во Вселенной, вопроса метафизического,
оказалось во власти физических сил.
Это одна из причин роста интереса к смыслу. Не менее актуальна и
вторая. Смысл текстов оказался в реальной судьбе людей не менее
значим, чем смысл поступков. Тексты культуры, в мир которых человек
оказался погружен, влияли на него зачастую сильнее непосредственных
фактов его личного бытия.
Так уже было.
Традиционное средневековое понимание истории человечества заключалось
в том, что "жизнь каждого человека проходит на фоне
всемирно-исторической драмы, вплетаясь в нее, получая от нее новый,
высший и непреходящий смысл"^ Попытки описать и исследовать
исторический процесс на иных, рациональных, основаниях постепенно
привели к тому, что Бог был исключен из личной философии
индивида, а чувство причастности к высшему смыслу исчезло.
Но это чувство возродилось в конце XIX века и стремительно выросло
в XX веке. Дело заключалось в том. что. отрицая религию.
"марксизм однако сохраняет за историей ее смысл. События для него
- не простая последовательность произвольных случайностей, в них
обнаруживается связная структура, и, самое главное, они ведут к определенной
цели - к окончательному устранению "ужаса истории" и
спасению..."'. Наука для Маркса - гнозис, она связана с мудростью
спасения, именно ей суждено освободить общество от пут государственной
власти, индивида - от экономического принуждения, людей
- от противостояния непримиримых интересов. Спасительная сила
науки в том и состоит, что она способна задать ориентиры деятельности,
обозначить ее перспективу, и тем самым придать смысл жизни
человека как деятельного существа. Заметим, что по мере распространения
этих взглядов им все отчетливее противостояли иные, согласно
которьм вопросы о том, что такое смысл и есть ли смысл в
существовании человека и человечества, не могут найти научного, да
и вообще какого-либо общеприемлемого решения. "Вопросы эти,-
писал Иванов-Разумник,- метафизического порядка и, поскольку
метафизика не есть наука и невозможна как наука, постольку невозС
точки зрения Режи Дебрэ в этом ничего удивительного нет, как нет ничего удивительного
в нынешней политизации сознания вообще, "политика" - это смысл в его
практическом состоянии". (CM.: Debray R. Le Scribe: genese du politique.- Paris, 1980.-
P. 281).
^Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры.- М., 1972.- С. 127.
'ЭпиадеМ. Космос и история.- М., 1987.- С. 134.
можно, к счастью, и научное решение этих вопросов"'. Здесь замечательно
это "к счастью".
Правильна такая точка зрения или нет - надежд она во всяком
случае не вселяет. А новый гнозис принес результаты в мировой истории
уникальные. В коллективном бессознательном был пробужден
архетип спасения, "ужас истории" на время исчез, образ жизни миллионов
людей полностью подтвердил правило, блестяще сформулированное
столь далеким от марксизма Нищие: когда люди знают зачем
они живут, им почти все равно как они живут.
Однако с течением времени объясняющая сила марксизма поколебалась
под напором фактов. В свое время Виктор Шкловский писал.
что ученые не должны сопротивляться факту. "Если факты разрушают
теорию, то тем лучше для теории. Она создана нами, а не дана
нам на хранение"^. Философы-коммунисты десятки лет вели себя
так, словно марксизм был дан историей им на хранение. Между тем
они должны были его делать. Этого не произошло. Сложилась и быстро
окаменела догматическая традиция. Проблема смысла ушла из
поля зрения марксизма, а тот. кто понимал разницу между ничто и
нечто, между абсурдом и смыслом,- Жан-Поль Сартр - говорил о
себе: я не марксист, а марксианин.
По мере того. как происходила дифференllll^lllll^illlllll
циация философского знания, происходило и
присвоение понятия "смысл" все новыми и
llllljlllllllll новыми дисциплинами, эмансипировавшимися
из-под власти былой "королевы наук".
На объяснение того, что такое смысл, претендовали, и с основанием.
логики, лингвисты, психологи, и "смысл", некогда ведущая категория
философии, исчезал из учебников, философских словарей и энциклопедий
- они посвящали, впрочем, несколько столбцов или
страниц "смыслу жизни". Этим я не хочу сказать, что понятие
"философского смысла" перестало встречаться вообще - это не так.
Из фундаментального коллективного труда "Марксистско-ленинская
диалектика" (М.. 1983.- Т. 5.- С. 329) можно было, например, узнать,
что в понятии "агропромышленный комплекс" содержится
"глубокий философский смысл, отражающий взаимодействие основных
движущих сил в производстве продуктов питания и их переработке".
Но людям мыслящим хотелось думать, что философский
смысл, и даже несколько более глубокий, есть и у других понятий и
явлений. Ведь во второй половине XX века структура философского
знания изменялась, все яснее проступали контуры триады главных
философских вопросов: 1) о первичности материи или сознания или
о возможности познания мира: 2) если мир существует в движении.
Иванов-Разумник. О смысле жизни.- СПб.. 1908.- С. 4.
" Шкловский В. Гамбургский счет.- Л., 1928.- С. 50.
есть ли у него направление; 3) насколько закономерен (в масштабах
Вселенной) феномен человека, является ли разумная жизнь необходимым
компонентом развития мира или она уникальна, а следовательно,
случайна.
Но вопросы эти, явно смещающие основной вопрос философии с
традиционно господствующего места, обсуждались в отечественной,
да и в мировой философской литературе довольно вяло. Наступала
пора, когда заговорили о "конце истории", пора, о которой так замечательно
сказано у Б. Слуцкого:
Устал тот ветер, что листал
Страницы мировой истории.
Какой-то перерыв настал,
Словно антракт в консерватории.
Мелодий - нет. Гармоний - нет.
Все устремляются в буфет.
В западном мире "буфет" этот оказался полон, в мире социализма
постепенно пустел, и там стало очевидно, что "антракт" кончается.
Зазвучали призывы к покаянию, ниспровержению кумиров, отказу от
нового гнозиса. Оснований тому находили много и в том числе -
неудовлетворительную работу "агропромышленного комплекса"
(видно, и правда, в этом понятии был скрыт некий особенно неясный,
а значит "глубокий", смысл) и несвоевременное расставание с
частной собственностью, христианством и исламом.
Восхвалять частную собственность было
как-то неудобно и... удручающе много стали
писать о моральных нормах, которые несет в
себе вера, об аморализме, который воцарился
вместе с отрицанием религии. Все это
огорчительно прежде всего пот
...Закладка в соц.сетях
