Жанр: Психология
Психологическая герменевтика
...е эпохи наступали неоднократно,
эпохи, ознаменованные внутренним кризисом целеустановок
личного и общественного сознания и видимым отсутствием
смысла во всем, что происходит. Как четыреста лет назад было сказано
в "Гусмане де Альфараче" (ч. 2, кн.2, гл.2), "никто не хочет работать,
ни я сам, ни ваша милость, ни та синьора; мы хотим, чтобы
все делалось само собой". И знаменитое: "На всем белом свете остался
только один человек в здравом уме, но пока не удалось установить
- кто. Каждый думает, что это именно он".
Итак, если раньше люди видели в правительстве силу принуждения,
то теперь они видят в нем и силу глупости. Страх перед прину-'
Горький М. Поли. собр. соч. В 30 т- М" 1952- Т. 19.- С. 532.
ждением сливается с презрением к глупости и порождает ненависть.
Эти экзистенциальные категории следует брать в отношении к главной
из них - к надежде. Ненависть не бесплодна. Она ориентирована
на оппозицию "глупость - разум". Разум отождествляется с надеждой
и становится ориентиром революции. Разум подсказывает
радикальные пути выхода из концентрированного абсурда ситуации.
Наиболее очевидной кажется необходимость разрушения традиционных,
изживших себя социальных конструкций. Их ломают. Происходит
революция. Все, решительно все испытывается на прочность, на
излом, причем способом настолько же эффективным, насколько
примитивным: "Что можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит
удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком
случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может
быть"'. Даже в строке гимна "весь мир насилья мы разроем" стихийно
происходит изменение: "мы разрушим". Вот что пишет современник
и сторонник Октябрьской революции: "...валяй, круши, ничто
помешать не может. И крушили, а у жизни есть тайный смысл - и
помимо нас, и он нам не сочувствовал, так как он никогда человеку
не сочувствует, полагая, что Homo sapiens не по чину берет. А когда
нам пригибали спину, мы опять-таки шли на все, и опять зря; опять
этот смысл восставал на нас, он не любит резких переходов..."^. Вот
когда уже возникло это чувство, что высший смысл существует просто
помимо нас и не сочувствует нашим планам, даже когда мы действуем
решительно и безоглядно, убежденные, что разум превыше
всего, и все стихийное должно войти в разумные границы, стать организованным,
управляемым... В сущности так рисовались цель и результаты
познания законов природы и общества. Большевиков это
вдохновляло. "Они хотели все организовать. Анархизм жизни, ее
подсознательность, то, что дерево лучше знает, как ему расти,-
чужд им"'. Конечно, чужд. Как дерево может что-то знать: антропоморфизм!
Какой может быть в действительности смысл: фидеизм!
Мы воспитаны в этой традиции, и не будем поспешно ее осуждать.
Нам пока нечего ей противопоставить.
Пока нечего. Надо отчетливо представить себе, что смысл на определенном
уровне сложности систем способен к самопорождению, что
сознание имеет смысловое строение и является определенной (и необходимой)
стадией развития смысла; что существование смысловых
Писарев Д.И. Соч.- Т. 1.- М., 1955.- С. 135. Современные комментаторы
спешат добавить, что это была лишь метафора. Не метафора это. Написав эти строки в
1861 г., Д.И. Писарев вполне четко высказался в 1862 г. о ликвидации царствующего
дома. Это были люди последовательные. Они понимали, что они хотят сделать, и в
конце концов сделали.
^Бобров С. Восстание мизантропов.- М., 1922.- С. 120.
' Шкловский В. Сентиментальное путешествие. Воспоминания. 1918-1923 гг.-
Л., 1924.-С. 71.
систем целиком соответствует теореме Курта Геделя и в силу этого
не может получить целиком разумное объяснение.
Смысл существует в сознании и соответст^11^^Д1^^^1111
венно в текстах, потому что он есть на самом
деле. Он существует в действительности, как
М^тттМгт^Щ* вино в винограде. А привычный для нас
смысл, выраженный в речевой, концентрированной
и упорядоченной форме, способен вновь возвращаться в
действительность, становиться ее частью, изменять ее. и заставлять
философа задаваться вопросом - есть ли смысл на самом деле, вне
намерений и целей, вне человека, его жизни и сознания?
"Возможно, что Бог выбрал начальную конфигурацию Вселенной
из соображений, которые мы не можем надеяться понять... Но если
он ее запустил столь непонятным образом, то почему сделал так, что
она развивается по законам, нам понятным?'" Это кардинальный вопрос.
Ответ на него, по-видимому, заключается в том, что мы, наша
плоть и наш разум, являемся продуктом тех законов, которые порождают
понимание. То есть здесь ничего антиномичного нет. Разум и
познание составляют часть смысла, который выступает как характеристика
образующего, направленного движения Вселенной.
Конечно, упоминание о Боге у Хоукинса может и смутить. Но вот
мнение другого современного мыслителя: "Я знаю, что есть какой-то
внутренний смысл в существовании Вселенной",- говорил
А. Д. Сахаров, заметив при этом, что от религии и церкви он далек
- "воспитанник другой эпохи и другого мировоззрения"^.
На ранних этапах формирования марксистской доктрины смысл
еще незримо присутствовал в действительности. "Недостаточно,-
писал К. Маркс,- чтобы мысль стремилась к воплощению в действительность,
сама действительность должна стремиться к мысли"
(т. 1, с. 123). Что же соединяет мысль и действительность? Ответ
должен быть: смысл. То, что в равной степени, но в разное время порождено
процессом развития, не противостоит друг другу. Беда (но
не вина) исследователей, превративших "основной вопрос философии"
в фетиш, заключается в том, что материя и сознание выступали
для них в идеологизированном противостоянии. Сознание изображалось
как эпифеномен, как лишенное внутренней силы отражение материи,
как ее тень. Между тем и материя, и сознание обладают многими
общими чертами и особенностями, главная из которых состоит
в том, что они составляют часть направленного движения.
Смысл находит выражение именно в направленном характере
движения, и это было замечено еще в глубокой древности. Гермес,
-' Hawkings S.W. A Brief History of Time. From Big Band to Black Holes.- N.Y.,
1988- P. 24.
^ CM.: Искусство кино.- 1989.-№ 8.- С. 169.
126
бог понимания, как вы помните, имел и качество бога, указующего
правильное направление (гермы и были указателями направления).
Конечно, то была аналогия: метафора, по меткому замечанию Поля
Лафарга, это путь, по которому абстракция проникает в человеческую
голову. То, что означало найти правильное направление, стало
означать - найти смысл. Одновременно это означало "связать две
противоположные точки" - начало и конец пути, результатом чего
является смысл (смысл движения не только пространственного: так,
и ребенок - это смысл, субстанция отношений между мужчиной и
женщиной). Любопытно, что "само понятие conceptus (замысел), откуда
происходит итальянское concetto, понималось в XVII веке как
связь между двумя, часто весьма удаленными предметами"'. Но это
была еще и метафора, выражающая имманентную смыслу особенность:
смысл содержит в себе возможности, причем именно те, которые
имеют перспективу осуществления. Это относится и к индивидуальным
человеческим возможностям.
"Какое странное слово смысл, когда оно превращается в смысл
жизни. Его невозможно, собственно, объяснить посредством других
понятий"^
Над входом в лабораторию Фарадея было написано: "А зачем нужен
ребенок?" Это был встречный вопрос тем, кто интересовался (а
интересовались все), зачем нужно то или иное экспериментальное
исследование, в чем его смысл. "В детях все величайшие возможности"^
- эти слова определяют экзистенциальное качество смысла.
Его существование заключается в порождении возможностей. Возможность,
деятельность, жизнь - это категории, фиксирующие базисные
предпосылки творчества.
Смысл деятельности это, конечно, конфигуратор идеи бессмертия.
Творчество приобщает к тем, кто будет жить. традиция - к тем, кого
уже нет. Поэтому чувство личного бессмертия непроизвольно зарождается
в процессе созидания нового, того, что уходит в будущее,
не имеющее конца. Здесь особенно странным образом соединяются
понятия части и целого. Ни один элемент мира не равен себе - он
часть структуры более высокого порядка и лишь в силу этого способен
существовать. А по Л. Гинзбург, "смысл - это и есть структурная
связь, включенность явления в структуру высшего и более общего
порядка"^.
Допустимо, что "включенность в высшие структуры" составляет
основное условие направленности движения. Другими словами, в
понятии "смысл" фиксировано существование взаимной связи между
Гопенищее-КутузоеИ. Барокко, классицизм, романтизм // Вопросы литературы.-
1964.-№7.-С. 110.
Гинзбург Л. Человек за письменным столом.- Л" 1989.- С. 411.
' Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. (юбилейное).- Т. 41.-С. 22.
* Гинзбург Л. Человек за письменным столом.- С. 463.
законами развития. Если каждый закон есть в своей основе связь, то
в понятии "смысл" отражена системная взаимозависимость этих связей.
Вот пример. Можно ли утверждать, что у закона сохранения
энергии есть свой особый механизм? Видимо, нет, но все процессы с
неизменностью происходят так, что энергия не уходит в никуда и не
появляется ниоткуда. В словах "с неизбежностью" скрыт смысл процессов,
происходящих так, а не иначе. Вопрос: "Зачем они так происходят?",
если он допускает ответ, содержит в себе и смысл антропного
принципа.
Может быть, лучше этот вопрос и не задавать? В пользу антропного
принципа сказано немало; сейчас это весьма популярное утверждение.
Но было бы несправедливо оставить в тени следующие далее
мысли Бертрана Рассела: "Вселенная велика, и, если верить Эддингтону,
нигде больше нет существ, равных нам по разуму. Если
прикинуть количество вещества в мире и сравнить его с тем количеством,
которое составляют тела разумных существ, мы увидим, что
последнее образует бесконечно малую величину. Поэтому, даже если
совершенно невероятно, чтобы из случайного подбора атомов родился
способный к мышлению организм, мы все же можем допустить,
что во Вселенной существуют только те организмы, которые мы обнаруживаем.
Кроме того, не настолько уж мы замечательные существа,
чтобы считать себя причиной этого великого процесса"'. Последний
довод, казалось бы, противоречит непосредственно предшествующему,
ведь существ, сложнее организованных, чем человек,
нам обнаружить покамест не удалось. Но стоит ли считать существование
человека смыслом существования Вселенной? Не лучше ли избавиться
от гордыни?
Изучение смысла - процесс, который может завершиться лишь в
том случае, если с лица Земли, а шире - из Вселенной - исчезнет
тот, кто изучает. Произойдет ли это? Согласимся с Лемом: "Еще
много лет, а может и на протяжении всей истории Галактики, разум
будет рассматривать проблему смысла"^
Но, видимо, и последующее изучение проблемы будет исходить из
того, что смысл, существующий в сознании и воплощенный в деятельности,
вторичен. Смысл, существующий как потенциал развития,-
первичен. Возможность первична, действительность вторична,
ведь развитие есть не что иное, как реализация возможностей.
Действительность - всегда лишь часть того, чем она могла быть.
Рассел Б. Почему я не христианин.- М., 1987.- С. 173.
"Лем С. Сумма технологии.- М., 1989.- С. 403.
ГОСПОДИН ТЕКСТ.
Так человек неизвестный все ближе и
ближе поворачивает к вам голову и, наконец,
смотрит в глаза. Я смотрю теперь
в глаза тексту.
В. М. Алексеев
В этой главе рассматриваются узловые проблемы понимания текстов.
Мне хотелось бы, чтобы читатель ознакомился с подходом к
проблеме понимания, который обосновали французские философы
экзистенциального направления. Имена таких философов, как Сартр
и Камю, войдут, конечно, в историю. Не только потому, что они писали
смелые и умные книги, и писали блестяще. Нет, не только поэтому.
Но еще и потому, что и жизнь их отразила извилистые пути
мышления XX века. Ну и что же, что извилистые? Нить Ариадны
тоже была извилистой, а Тезея она вывела из Лабиринта.
Как справедливо отмечает Р. Р. Москвина,
"экзистенциальный" подход "заключает в
себе вообще не проблему поиска научной истины,
а проблему "понимания" мира. Понять
мир для Камю - это значит свести его к человеку,
оставить на нем человеческий отпечаток'". Мысль о том, что
мир может быть понят только через посредство неповторимо конкретного
индивидуального опыта, имеет сложный генезис. Еще в
средневековье сложились легенды о текстах, которые могут быть поняты
лишь через посредство личных переживаний и на их основе.
Так, существовала якобы книга, которую мог понять лишь тот, кто
убил человека и зачал человека. Для любого же иного читателя эта
книга превращалась в бессвязный набор иероглифов. Если исключить
очевидные преувеличения, то смысл этой притчи сводится к то'
Москвина Р. Р. "Метод абсурда" А. Камю как феномен неклассического философствования
// Вопросы философии.- 1974.- № 10.- С. 142.
5 Зак. 195 129
му, что глубина понимания мира определяется глубиной личных переживаний.
Существует иная точка зрения, согласно которой понимание определяется
только как реализация интеллектуальных возможностей индивида.
Рассматривая понимание под этим углом зрения, можно выделить
ряд важнейших его компонентов. Однако при этом на периферию
поля зрения исследователя смещается целостный характер
понимания как специфического процесса, регулирующего целенаправленную
деятельность и в силу этого обладающего определенной
социальной значимостью.
Каждому из нас из неопровержимого личного опыта известно, что
понимание существует и как процесс, и как переживаемый индивидом
его итог. Но при определении сущности понимания психолог
встречается с большими затруднениями. Они, как можно предположить,
зависят от того, что понимание - это явление, исключительное
по сложности и многообразное по наблюдаемым следствиям. В
XIX веке анализ проблемы понимания зачастую отождествляли с
толкованием текстов, и отождествление это и поныне имеет место в
границах философской герменевтики. На первый взгляд может показаться
странным, что изучение понимания текстов получило наименование,
восходящее к Гермесу, другу пастухов и бродячих торговцев,
покровителю плодородия, богу удачи. Между тем взаимосвязь
здесь прямая. Первоначально Гермес выступал как бог, указующий
путь, и дорожные указатели - гермы - были вполне отчетливыми
фаллическими символами'. Функции античного божества соединяли
в едином мифологическом образе действительно присущие пониманию
черты: "понять" означало найти правильное направление, пройти
по пути, ведущему к продуктивным результатам.
Естественно, что и освобожденная от мистифицированной формы
эта интерпретация понимания не может считаться сколько-нибудь
полной и удовлетворительной: в то же время терминологически единого
употребления слова "понимание" не существует и поныне. В
этой связи заслуживает внимания попытка Ирвинга Дж. Ли выделить
семь значений, в которых используется слово "понимание"^
Соображения Ли, частично видоизмененные, лежат в основе следующей
классификации.
' Уже на ранних ступенях мифологического осмысления окружающей действительности
"понять" означало активно связать два противоположных начала. Противоположность
этих начал, продуктивный характер их воссоединения мифологически воплощались
в актах зачатия и рождения. Вариант этого представления о сущности понимания
отражен в библейской легенде о Древе познания добра и зла. (Книга Бытия,
гл. 3.).
" Lee 1. J. Why Go Astray // Language. Meaning and Maturity: Selection from ETC
(A Review of General Semantics). 1943-1953, ed. by Hayakawa- N.Y., 1954.- P. 4249.
Понимание I - следование заданному или избранному направлению.
Так, если индивид X, прочитав расписание железнодорожного
движения, смог выбрать нужный ему поезд, то мы имеем основание
заключить, что Х проявил-понимание этого текста - текста расписания.
Или другой пример: отдан приказ, и он его исполнил. Тот, кто
приказывал, утверждает: "Мой приказ был понят, я сужу об этом по
тем действиям, которые предпринял X, получив приказ".
Понимание 2 - способность прогнозировать. Некто Y высказал
свои намерения, а Х предположил, какие действия Y за этим высказыванием
последуют. Если предположение Х оказалось правильно,
это означает, что он понял высказывание и намерения Y.
Понимание 3 - способность дать словесный эквивалент. Х понимает
высказывание Y, если Х способен передать его содержание
своими словами, а Y - подтвердить: "Именно это я и хотел сказать".
Это отнюдь не означает, что Х разделяет мысли Y - просто Х
понимает их.
Понимание 4 - согласование программ деятельности. Х понимает
Y, если они в состоянии достичь согласия относительно того, как
следует действовать в некоторой конкретной ситуации. Согласие не
обязательно должно достигаться вербально, иногда достаточно паралингвистических
средств - жеста, мимики.
Понимание 5 заключается в решении проблем. Х понимает проблему,
если он в состоянии предпринять или описать последовательность
действий, которые приведут к ее решению.
Понимание 6 — способность осуществить приемлемую реакцию.
Это наиболее распространенное проявление понимания как необходимого
элемента общения. В данном случае понимание выражается в
соотиоскмости высказываний о предмете общения. Бывает, например,
что наш собеседник резко критикует фильм или книгу, и мы с
ним не согласны, поспорить есть о чем, ибо смысл он понял вполне
правильно, хотя согласиться с ним не может. Это один из вадов
"приемлемой реакции": здесь собеседники достигают некоторого
единого уровня постижения сущности обсуждаемого текста - текста
фильма или книги. В данном случае о понимании мы судим по высказываниям
собеседника, касающимся предмета общения.
Понимание 7 - реализованная способность правильно провести
рассуждение, то есть дифференцировать ситуацию от сходных, но
отличных, действовать адекватно объекту или ситуации. Точнее, это
способность прилагать к изменяющейся действительности уже
имеющиеся знания о ситуациях или объектах. "Понимание,- говорит
В. Гейзенберг,- означает адаптацию нашего концеппуального
мышления к совокупности новых явлений'".
-' Гейзенберг В. Что такое "понимание" в теоретической физике? // Природа.-
1971.-№4-С. 77.
Все эти виды употребления слова "понимание" непосредственно
относятся к пониманию текстов. Мысль находит речевое выражение
в тексте, письменном или устном, и любой текст в принципе рассчитан
на то, что его поймут. Представляется очевидным, что понимание
текстов - не самоцель, в их содержании отражены действительные
отношения вещей, имеющие значение для образа мыслей,
поступков и намерений людей. Именно эти действительные отношения
существенны для людей, считающих необходимым понять те
или иные тексты.
Попытаемся рассмотреть некоторые психолингвистические особенности
понимания текстов, связанные с их семантической спецификой.
Д. Палермо, касаясь вопроса о том, каково значение психолингвистики
для современной психологии, подчеркивает, что она может послужить
стимулом и отправной точкой революционных изменений в
психологии вообще'. Особое значение он придает работам Н. Хомского.
Действительно, психолингвистические исследования вносят
принципиально новые элементы в развитие психологической науки.
причем в процессе психолингвистического анализа речевой деятельности
наиболее отчетливо выявляются сущность и значение понимания.
Для исследования процесса понимания определенное
значение имеют современные
параллели между машиной и языком, проводимые
по ряду признаков. И машины, и язык
поддаются разборке на составные части,
причем эти составные детали обладают функциональной спецификой.
Подобно машине язык служит для выполнения конкретных целей,
которые ставит перед собой человек: по отношению к языку
применим параметр эффективности. Как и некоторые машины, язык
может существовать в ряде модификаций, специально предназначенных
для выполнения конкретных целей. Детали, из которых он состоит,
обладают различной надежностью и т.д.
Хотя аналогии между языком и живым организмом и традиционны
(или именно в силу этого обстоятельства), в современной литературе
они встречаются относительно редко. Аналогии с машиной обладают
относительной новизной и большей объясняющей силой. Можно, в
частности, предположить, что соотношения "язык - речь" или "язык
- речевая деятельность" в некоторых отношениях аналогичны отношению
проекта и его реализации. С этой точки зрения роль машин
берут на себя тексты, а язык выступает в роли некоторого универ'
CM.: Palermo D. Is a Scientific Revolution Taking Place in Psychology? // Science
Studies- 1971.- Vol. I- № 2- P. 135-155.
сального проекта, по которому строятся машины различающихся типов.
Объясняющая сила этой аналогии заключается в том. что многообразие
конкретных машин существует и функционирует благодаря
тому, что основной или универсальный проект размножен, фиксирован
в психике тех, кто пользуется языком для выражения мыслей.
Для того, чтобы тексты могли выполнять свою функцию, они должны
быть поняты теми, кто владеет данным языком. Уже давно указывалось
на общность операций построения (продуцирования) текстов
и операций их понимания. Одновременно следует обратить особое
внимание на то обстоятельство, что операции понимания в чемто
являются более распространенными и простыми по сравнению с
операциями продуцирования текстов. Недаром способность продуцировать
тексты издавна придает ее обладателю определенный социальный
престиж. Личность, продуцирующая тексты особых семантических
и стилистических достоинств, заслуженно почитается уникальной:
зачастую ее имя входит в историю. Напротив, способность
понимать тексты, по общему мнению, не содержит в себе ничего исключительного,
хотя и признается, что она выражена у людей в различной
степени, что ее можно развить тренировкой и т.д.
Известно, что для понимания текста требуется не только знание
языка, на котором текст составлен, но и определенный набор взаимосвязанных
сведений, касающихся содержания текста. Можно обосновать
гипотезу, в соответствии с которой структура и семантика
текста образуют как бы одну часть сложного механизма, другая
часть которого содержится в сознании и памяти индивида, воспринимающего
текст. Когда два этих различных компонента вступают
во взаимодействие, и происходит процесс восприятия и понимания
текста (например, при его чтении или слушании). Таким образом, ни
текст сам по себе, ни психолингвистические механизмы, функционирующие
в психике индавкаа, не образуют полностью изолированных
друг от друга предметов исследования. До определенного уровня их
изоляция друг от друга естественна и более или менее очевидна. Но
существует, по-видимому, определенный предел этой разъединенности,
переходя который, исследователь, изучающий текст и механизм
его понимания раздельно, начинает испытывать трудности, зависящие
именно от того, что предметы исследования разделены. Этим,
возможно, и объясняется то обстоятельство, что хорошо отработанные
и эффективные приемы структурально-лингвистического и психологического
исследования являются продуктивными лишь при
анализе определенных сторон или конкретных уровней языковых и
психологических явлений.
Хотя и в прошлом в психологии существовали школы и направления,
которые придавали исследованию понимания особое
значение, ныне обращение к пониманию, его сущности и проявлениям
выступает в единстве с исследованием форм и средств
общения между людьми, семантики текстов, их историко-психологического
значения и т.д.
Обратим внимание, в частности, на то,
сколь серьезную роль играет в современном
обществе понимание письменных текстов.
Возникновение и развитие письменной речи
некогда оказало большое влияние на
дифференциацию форм общественного сознания. Особенно важным
моментом здесь следует считать стабилизацию отдельных текстов
идеологического содержания, а именно таких текстов, которые способны
воздействовать на мироощущение людей, их намерения и поступки.
Издавна известны такие зафиксированные в письменной
форме тексты, изменение которых на протяжении веков почиталось
кощунством (канонические религиозные тексты) или являлось особой
прерогативой публичной власти (тексты законов). Стабилизация
определенных текстов может, и это вполне очевидно, играть в обществе
важную регулирующую роль (например, если в тексте закреплены
определенные социальные нормы).
Закон именно в силу того. что он общезначим, обладает некоторым
особым социально-психологическим качеством. Оно заключается в
том, что закон принципиально доступен пониманию тех. кого он касается.
Когда формулируется общепризнанный правовой принцип
"незнание закона не освобождает от ответственности за его нарушение",
неявным образом вводится кардинальное допущение, что закон
должен быть доступен пониманию граждан. Ибо знание закона есть
знание специфическое, непосредственно воздействующее на поступки
людей. Для того. чтобы оно обрело это качество, человек должен
не только обладать данным знанием, но и квалифицировать в соответствии
с ним свои поступки: воздерживаться от одних и совершать
другие. В этом и находит конкретное выражение понимание закона.
Но отсюда прямо следует, что сложность законодательства в целом и
отдельных законодательных актов - это сложность особого рода.
Она отлична от сложности геометрических теорем или физических
теорий. Закон потенциально общепонятен, и в этом залог его функционирования
в обществе, хотя сложность юридических казусов вошла
в поговорку, а анализ тех или иных регулируемых законом ситуаций
и коллизий может требовать участия значительного числа
специалистов, использования огромной по объему информации, перебора
многообразных вариантов понимания, сопоставления различающихся
и даже исключающих друг друга гипотетических версий и
т.д.
Итак, на известном этапе развития эконо
...Закладка в соц.сетях
