Жанр: Политика
ВОСТОЧНОСИБИРСКИЙ регионализм (различные аспекты).
...сти проблем регионов налаживалось
бы внутрисибирское взаимодействие. Учреждение одного неорганичного округа с центром в Новосибирске -
гиперцентралистское решение, не опирающееся на запросы и опыт развития Сибири.
Состояние современной Сибири может быть выражено понятием "экокультурный кризис".
Экокультурный кризис - разрушение природной основы хозяйственной жизни и утрата опыта равновесного
существования в природе, аккумулированного в культуре этнических групп и народов, не выдержавших
столкновения с индустриальной цивилизацией и тотальной имперской властью. Если исключить губительную
для природы, людей и народного хозяйства экстенсивную эксплуатацию сырьевых ресурсов на основе
неотложной экономической выгоды в условиях рынка и если отбросить как уже нереальную для нашего края
алармистскую модель запрета на дальнейшее индустриальное вмешательство, то придется целенаправленно и
сдержанно искать способ взаимодействия разных жизненных укладов, несовпадающих культурных традиций,
антропологических типов и их не только сохранения, но и взаимовлияния при безусловном приоритете
"экофильных" ориентаций. Такой путь предполагает выработку принципов политического, хозяйственного
строительства, дающих возможность как традиционного природопользования этносов, обладающих опытом
равновесного существования в природной среде, так и освоение их опыта и их ценностей индустриальной
цивилизацией. Резюмируя, можно сказать,что самоопределение Сибири - практический и неотложный поиск
решения тех проблем, которые имеют глобальное мировое значение и которые называют "вызовом XXI века".
Определение исторического времени, в котором находится Сибирь (и Россия?), - это прежде всего
вопрос о том, совместимы ли ритмы индустриальной цивилизации с ритмами повседневной жизни человека,
согласованной с конкретными сибирскими ландшафтами. Или формулируя иначе - совместимы ли
устремленность в будущее с принципом неразрушения прошлого и с отношением к настоящему как к
подлинной жизни. Принцип "ненарушения древностей", актуализированный в середине девяностых горноалтайской
интеллигенцией во время столкновения мнений вокруг "принцессы Алтая" - формула реального и
необходимого опыта жизни в стране, где встретилось несоединимое: исторические амбиции, устремленность в
будущий преобразованный мир и хрупкость, уязвимость того места, той соприродной жизни, которые не
берутся в расчет этим вечно не состоявшимся будущим, но без которых настоящее всегда будет подменено
временным. И соединится ли это несоединимое не известно, очевидно лишь то, что важнее пока ужиться, чем
соединяться, раз уж рождены эти такие разные и несовпадающие миры на одном пространстве, стянутом не так
уж давно одним государством. Эта несогласованность укладов и цивилизационных ритмов позволяет
характеризовать Россию как молодую страну и нормально, что подобная эклектика оказывается естественной
для Сибири, обретя которую Русь и стала превращаться в Россию. Ненормально только, что времени на
уживание осталось очень мало и остается все меньше с каждой попыткой учредить универсально правильную
жизнь (европейскую или русско-заповедную - не так уж и важно). Пожалуй, именно эта естественность эклектики
Сибири, уже не желающей и неспособной унифицироваться - та характерность, которая задает основы
регионального самосознания и трудности его образования.
Становление гражданского общества в Сибири - это противоборство и совпадение двух набирающих
силу тенденций. Первая - независимая экономическая и интеллектуальная жизнь. Вторая - стремительное
усиление внутрирегиональных экономических кланов, обеспечивающих себе монопольное положение во
властных структурах. Подобные кланы находятся в сложных отношениях с центром, пытаясь в идеале добиться
паритетных взаимовыгодных гарантий, а именно, возможности эксплуатировать ресурсные преимущества
региона в обмен на политическую поддержку центральной власти. Процесс самоопределения Сибири
развивается именно таким образом, но в силу тесной взаимосвязи с "коридорами власти" публично почти не
отслеживается (исключение - серии материалов в "Сибирской газете" в начале 90-х по обсуждению сценария
бескровного отделения Сибири). Инициирован он не идейными дискуссиями, а поэтому недостаточно активно и
обращение к наследию предшествующего этапа самоопределения - к деятельности областников, к
исследованиям сибирологов двадцатых годов и их политическим инициативам.
Сибирь не объединена сознанием единства интересов и судьбы. Такого осознания нет в силу того, что
люди, выходящие по характеру деятельности за пределы своих регионов, находятся в отношениях прежде всего
с центром, а не с соседями - это касается экономической, политической и интеллектуальной элиты, а также в
целом городских сообществ сибирских "столиц" (общей интеллектуальной жизни или хотя бы
информационного обмена между ними не существует). Второй, не менее веский фактор сибирской
разобщенности, рожденный гиперцентрализмом, - вторичная по сравнению с сибирскими "столицами"
периферийность малых городов. И третий значимый фактор- безразличие к сибирской самоидентификации в
молодых городах, где патриотизм может существовать как городской, но практически не заметен патриотизм
региональный. Этот фактор также имеет прямое отношение к гиперцентрализации - молодые города во второй
половине столетия возникли благодаря переброске к крупным размещаемым производствам людей из самых
различных регионов страны.
К выделенным характеристикам социокультурной ситуации, сложившейся в регионе (встреча
индустриального, квазиурбанического уклада с хрупкой природой, экологически кризисная ситуация;
преобладание временного характера жизни - вечно временного - откладывание обустройства и стабилизации
жизни), прибавим:
- многонациональный характер региона, разнообразие его этнокультурных традиций;
- социальную и межкультурную маргинальность большинства жителей региона, нацеленность на
социальную мобильность и открытый характер человеческих связей, не зависящий от национальной
общности или социальной корпоративности.
Поликультурный характер сибирских городов и поселков (а зачастую, и деревень) служит не основой
некоего общесибирского самосознания, а, скорее, социокультурным основанием ориентации сибиряков на
целостность России. Эта ориентация стала решающим фактором признания большевистской власти как гаранта
целостности России на выходе из гражданской войны. В советское же время волны миграции (как
принудительной, так и вынужденной) привели к такой ситуации, что в любом из больших городов
"старожильческое население" составляло меньшинство и в трансляции культурного опыта региональное
самосознание не акцентировалось.
В постсоветское время российская миграция в Сибирь уже не играет столь значимой роли и в
ближайшие десятилетия можно ожидать кристаллизации городских сообществ и на этой основе развития
регионального самосознания. Если федеральные округа окажутся не временными управленческими
структурами, а будут развиваться как политические, социальные, интеллектуальные объединения, то
одновременно будет происходить оформление общесибирского самосознания. Что же касается миграции из-за
пределов России, особенно, временной, то она способна как стать стимулом для консолидации регионального
самосознания, так и инициировать кристаллизацию городских сообществ по национальному признаку, то есть в
условиях многонационального населения разрушать региональное самосознание. Другой значительный фактор,
который может противостоять регионализму, - замыкание политической жизни на общероссийские партийные
структуры и политизация интеллектуальной жизни.
Утверждение федерализма, разделение властей по "ветвям" и уровням предполагает развитие местного
самоуправления, что может стать решающей тенденцией для формирования городских и других территориальных
сообществ, для складывания гражданского общества. Региональное самосознание оформляется вместе с
гражданским обществом, будучи также условием его складывания. Направление и результаты этих процессов
будут во многом зависеть от того, кем в итоге конституционного реформирования окажутся главы
администраций - лидерами и представителями гражданского общества или представителями государственной
власти на местах, утверждаемыми избирателями. Скорее всего, искомая модель сочетания власти и
самоуправления будет складываться в поле между двумя названными и будет, в свою очередь, зависеть от
общественной ситуации в конкретных регионах, административных центрах, городах. В любом случае
регионализм подтвердит свою органичную связь с федерализмом и будет проявлять свой центростремительный
потенциал.
Уже отмечалось историками, что областники, становясь таковыми в студенческих землячествах Питера,
Москвы, Казани, где обсуждались горячо проблемы сибирской колонии и говорилось о неминуемом уходе
колонии из метрополии, возвращаясь в родную Сибирь, переставали быть сепаратистами, не отрекаясь от
областничества. Причины были, видимо, не в большей убедительности альтернативных концепций (их и сейчас
назвать трудно) и не во внезапном русско-патриотическом воодушевлении. Человека с демократическим
чувством (а именно такие составляли интеллигентское областничество, в отличие от купеческого пансибиризма)
гораздо больше должен был убеждать повседневный опыт столкновения с всевластностью, которую
демонстрировали обличенные властью высшие и низшие чины, привычные (даже в просвещенном варианте) к
тому, что "царь высоко", а "закон далеко". Антропологический тип руководителя, сформировавшийся в
советской Сибири, в хронически авральных ситуациях больших производств и великих строек (не случайно
именно такой тип "крутого, но своего" был активно востребован в постсоветскую правящую элиту с Урала и из
Сибири) сочетает с популистским демократизмом устойчивую привычку к всевластию и в этом плане
воспроизводит отношение к общественной жизни, присущее прежним властям, и несколько
откорректированное новыми "правилами игры". И если в 1917 году Григорий Потанин прямо аргументировал
жизненную необходимость областнического федерализма категорическим императивом Канта, то и в
сегодняшних сибирских центрах и регионах складывание гражданского общества невозможно без
взаимодействия не только с местными властями, но и не менее - с федеральным центром как
конституционным гарантом.
Молодые города находятся в разной стадии преодоления состояния "монопоселения". Они достаточно
масштабные, чтобы быть упраздненными, но и достаточно зависимые от градообразующего предприятия.
Нежелание населения смириться с "тупиковостью" развития таких городов свидетельствует о мощных
предпосылках возможностей изменения его социокультурной среды. Проблема - в формировании новых видов
деятельности для незанятого населения, которому некуда уехать, и тем более - для молодежи, приходящей на
рынок труда. Преобладающая часть учащихся - сибиряки во втором поколении, для которых актуальна
проблема самоидентификации по отношению к Сибири, а решение этой проблемы имеет ключевое значение и
для экономического и для социокультурного развития края.
Процесс кристаллизации культуры городского типа в молодых городах происходил через круг
неформального культурного общения. Повсеместно эстафету организатора неформального общения в молодых
городах от дворцов культуры приняли религиозные организации (часто непосредственно - с использованием
ресурсов ДК). В последнее же десятилетие наиболее важным, а иногда и единственным социальным
институтом, осуществляющим кристаллизацию городской культуры, становится школа. И среди
первостепенных запросов развития школы заявлена потребность ориентировать содержание (а иногда и формы)
образования не только на "единое образовательное пространство" и федеральный стандарт, но и на особенности
того конкретного места, в котором школа расположена. Это означает не только стремление ввести в учебный
процесс региональную тематику, ибо сама ориентация на опыт конкретной личности (учителя и ученика) делает
школу одним из ведущих институтов становящегося гражданского общества и субъектом регионального
самосознания.
Этой тенденции противостоит постоянно возобновляющийся бюрократический напор, направленный на
централизацию среднего образования, продолжающий традицию отрыва школы от жизни, от внешкольного
опыта человека. И в данном случае гиперцентрализация, создавая иллюзию единого образовательного
пространства, оказывается разрушительным фактором как для образования, так и - будучи
антифедералистской силой - для единства страны.
Что же касается городов, возникших в дореволюционное время и сохранившихся в качестве "малых" с
относительно устойчивым старожильческим населением и стремлением к консервации социальных устоев, то
общественная активность с целью воздействовать на неблагоприятную социокультурную ситуацию в них
традиционно невелика. Социально мобильные люди с культурным и образовательным опытом стремились, как
правило, покинуть эти города или сориентировать своих детей на отъезд в культурные центры после окончания
средней школы. В последние годы жизненная ситуация для них радикально изменилась и социальная энергия
ищет точки приложения в создании для своих детей благоприятной социокультурной микросреды, в которой
образование и другие духовные ценности составляли бы социальный капитал. В этом контексте основным
субъектом складывания гражданского общества (но не с теми темпами и энергией, как в городах молодых)
также оказывается образование: стали возникать гимназии и лицеи, качественно изменился состав той части
выпускников, которые выбирают педагогическое или иное среднее профессиональное образование и соотносят
жизненный выбор с перспективами своего города.
Принципиальное значение для разрешения экологического и культурного кризисов имеет проблема
возрождения села и не только в силу экономической потребности края в собственной сельскохозяйственной
базе, но и потому, что необратимое индустриальное вторжение сохраняет чужеродный характер для сибирской
природы и той культуры, которая для этой природы органична, а сибирская деревня воплощала опыт поисков
равновесного сосуществования местной природы и хозяйственного человека, пришедшего сюда из другой
географической среды. Деградация села имела, как и по всей стране, искусственно-принудительный характер и
связана не столько с раскулачиванием по стране в целом, сколько с укрупнением сел в начале 60-х годов и
прежде всего с закрытием школ, а также уничтожением сел в результате гидроэнергостроительства. Кроме того,
в связи со сложными социально-экономическими условиями село было покинуто грамотными, инициативными,
культурными людьми. Сейчас существуют возможности возрождения сибирского села в Прибайкальском
регионе.
Во-первых, повсеместно существуют малокомплектные школы, которые предупреждают одну из
главных причин отъезда; во-вторых, сокращение производства и числа занятых в моноградах делает возможным
возвращение или переезд деревенских уроженцев на "землю" и, в-третьих, через Сибирь проходят
миграционные потоки из "ближнего зарубежья". В семидесятые-восьмидесятые годы, благодаря деревенским
сюжетам в литературе известных писателей, судьба русской сибирской деревни стала темой, тесно связанной в
общественном сознании с разрушительной эксплуатацией Сибири и, в еще большей мере с разрушением основ
существования русского этноса. Возрождение села, если оно будет происходить, унаследует от прежней русской
деревни соприродный характер хозяйствования и человеческих отношений, и, вероятно, будет связано с
этнической и земляческой солидарностью, но далеко не всегда с русской, и в большой мере станет основой для
регионального самосознания, нежели для национального.
С.Ф. Шмидт
Иркутский Государственный
университет
Сибирский регионализм в политической культуре дореволюционной
России
П
режде всего, выделим четыре уточняющих посылки, необходимых, как представляется автору, для того, чтобы
точнее вписать проблему сибирского регионализма в исторический контекст российской политической
культуры.
1. На наш взгляд, понятие "политическая культура" является одним из наиболее эвристически полезных
(например, способствующих преодолению противостояния институционалистского и бихевиористских
подходов), но при этом крайне запутанных понятий современной политической науки. Под политической
культурой в широком смысле автор понимает своего рода "морфологию политических возможностей", в основе
которой - структура устойчивых коллективных представлений о сфере политического, а в узком смысле -
научный аналог того, что принято называть "господствующими нравами" или "стереотипами политического
мышления и поведения".
2. В качестве структурообразующих элементов российской политической культуры автор
рассматривает, во-первых, представление о том, что неограниченная, абсолютная власть является более
эффективной и более оправданной с точки зрения морали, нежели любые формы ее олигархического
ограничения (этот стереотип характеризует прежде всего политическое сознание управляемых). Во-вторых,
представление о том, что любой значимый кризис (социальный, экономический, политический, культурный) не
связан с причинами, внешними по отношению к самой власти, а является прямым результатом первичного
"кризиса управления". То есть выход из любого кризиса возможен прежде всего через преобразование системы
управления (стереотип сознания управляющих). Добавим к этому и высокую степень устойчивости российской
политической культуры, ее способность воспроизводить отмеченные черты внутри самых разных политических
режимов - монархического, советского, постсоветского со всеми их вариациями. Именно поэтому любые
прецеденты отклонения от заданной линии вдвойне интересны как для историка, так и для политолога.
3. Если воспользоваться терминологией А. Кара-Мурзы, "история знает три интегративные формы, в
которых возможно социальное сосуществование индивидов" - "этнократия", "империя", "нация" или
"гражданское общество." Социальная общность в Сибири складывалась не на основе этнократических
принципов (близость "по крови") - прибывавшие в Сибирь были вынуждены обустраивать свою жизнь, а самое
главное, свое "общежитие" (общество), не ориентируясь на этническую чистоту, так как оказывались среди
множества неславянских народов, на чужой земле.
Формирование сибирского общества было далеко и от имперской логики (надэтнический принцип
"подданства", "государевой службы"), оно не регулировалось административными структурами, происходило
помимо них - большинство верховных чиновников и священников присылали из метрополии, а не
рекрутировали из местного населения. Упомянем и слабость "государева ока", слабость администрирования.
Самое главное - государство не могло эффективно осуществлять функции защиты, помощи, опеки, то есть
именно то, чем обычно оправдывается неограниченность вмешательства власти в социальные и хозяйственные
отношения. Люди были просто вынуждены ориентироваться только на себя и таких как они. Сибирское
общество формировалось на основе взаимозависимости и взаимосвязи "каждого с каждым", то есть фактически
на основе тех принципов, что характерны для гражданского общества. Поэтому социальная история Сибири
понимается автором как история гражданского общества без государства в государстве без гражданского
общества.
4. Можно выделить два основных вектора сибирской истории: общество колонизует территорию как
географическое пространство, государство стремится колонизовать общество как социальное пространство.
Рассмотрим данную проблематику в контексте российской истории XIX в. Вышеозначенные
особенности возникновения сибирского общества не могли не породить целую совокупность проблем в
управлении Сибирью. Попытки их разрешения совершенно неожиданно вызвали к жизни "проекты", которые
можно рассматривать, с одной стороны, в качестве абсолютной альтернативы основам российской
политической культуры, но с другой стороны, как некое "обратное отражение" (с точностью до наоборот) европейской
идейно-политической традиции.
В 1813 г. в Российской империи был учрежден особый "Комитет по сибирским делам", состоящий из
членов Кабинета Министров с участием сибирского генерал-губернатора. Председателем его сначала был М.М.
Сперанский. Его быстро сменил А.А. Аракчеев. Пост правителя дел комитета до 1825 года занимал будущий
декабрист Г.С. Батеньков. О.П. Козодавлев, министр внутренних дел (с 1810 года), представил в Сибирский
комитет проект преобразования управления Сибирью. Козодавлев открыто написал об ошибочности
представления о том, что пресловутые "сибирские непорядки" обусловлены слабостью центральной власти и
что лечить их следует ужесточением последней. Диагноз и рецепт были достаточно обычны для российской
политической традиции.
Козодавлев рассуждал иначе: "В первое время открытия беспорядков в Сибири они были
приписываемы слишком ограниченной власти начальников, а потому как только она была усиливаема
постоянно и всегда, как новые и сильнейшие беспорядки открывались". Отметив необходимость учета
"особости" Сибири, он предложил ограничить, а не усилить власть местных начальников. Предлагалось создать
в губерниях Сибири советы, правительства или комиссии - частично из назначенных чиновников, частично из
выборных представителей всех сословий. Эти советы должны были ограничивать власть губернатора, который
имел бы перевес только в случае равенства голосов при голосованиях в этих комиссиях по тому или иному
вопросу. То есть опасной признавалась неограниченная власть губернатора, а не ее недостаточность, а также не
какие-либо недостатки самих управляемых.
Это было очень необычное предложение, учитывая, что исходило оно от абсолютно законопослушного
чиновника в период, когда либеральные "эксперименты" Александра I сошли на нет. Фактически предлагалось
реализовать в Сибири модель сословной демократии. Реализовать в провинции, в колонии, а не в "сердце"
русских земель и не на общероссийском уровне. Козодавлев писал: "При ограничении власти местного
начальника, не бесполезно будет усилить и власть магистратов, и городских собраний". При этом он ссылался
на положительный опыт магистратов городов Остзейских губерний, в которых подобная система
способствовала развитию промышленности, торговли и образованности населения. Отсталую Сибирь предлагалось
"устроить" по "образцу" передовой Прибалтики.
Итак, с одной стороны, "особость" управления гигантским периферийным регионом понималась как
допущение более высокой степени общественной свободы и общественного контроля за властью, а не как
"укрепление вертикали власти". С другой стороны, расширение общественной свободы и сужение компетенции
верховной власти превращалось в привилегию колониальной периферии, а не метрополии. Первое
противоречило всем российским традициям, второе - здравой логике как таковой. Фактически предлагалось
превратить Сибирь в некий "полигон российского либерализма", хотя, казалось бы, таковым в первую очередь
должен был оказаться исторический и административный центр государства. Отметим также, что предложения
Козодавлева были продиктованы соображениями "административного реализма" (как легче и эффективнее
управлять отдаленной провинцией), а не некой идейной увлеченностью европейскими моделями администрирования.
В 1817 году Комитет Министров по причине очередных слухов о злоупотреблениях генералгубернатора
Пестеля, пользовавшегося благосклонностью императорского фаворита Аракчеева, просил
императора Александра I назначить нового генерал-губернатора Сибири. В 1819 году на этот пост был назначен
"опальный" М.М. Сперанский. Многие сочли это назначение "почетной ссылкой". В этом же году, по просьбе
императора Сперанский отправился в Сибирь с целью всеобщей ревизии управления и выработки нового
общего законоположения о Сибири. До этого в июне 1801 года молодой Александр I отправлял тайного
советника Селифонтова с особой миссией обозрения системы управления Сибирью и составления предложений
по ее обновлению. Единственным результатом миссии Селифонтова стало создание в 1803 году единого
Сибирского генерал-губернаторства. Сибирские губернии подчинялись центру теперь не напрямую, а через
генерал-губернатора, наделенного самыми широкими полномочиями (например, право ссылать
проштрафившихся чиновников в отдаленные места).
Реформа 1803 года не столько решила, сколько создала новые проблемы в управлении Сибирью.
Впрочем, главной проблемой стала сама персона генерал-губернатора Пестеля. Он управлял Сибирью с 1806
года почти 14 лет, причем управлял в основном из Санкт-Петербурга. Выпроводить его оттуда Комитет
Министров не смог даже в серьезнейший для государства момент - в ноябре 1812 года, когда военная ситуация
требовала присутствия всех высших чиновников на своих местах. Пестель предоставил самые широкие
полномочия иркутскому губернатору Тряскину, который умудрился очень быстро испортить отношения с
местным купечеством и стать главным "отрицательным героем" настоящего классового конфликта между сибирской
буржуазией и чиновничеством. Поэтому Сперанскому кроме осуществления ревизии предписывалось:
"...сообразить на месте полезнейшее устройство и управление сего отдаленного края и сделать оному начертание".
За последующих 3 года ревизия выявила повальные злоупотребления сибирского чиновничества. Ревизия
отправила под суд 2 губернаторов, 48 чиновников. Всего по судебным делам фигурировали 681 человек, сумма
взысканий, наложенных на различные администрации, составила 3 миллиона рублей.
Козодавлев отправил Сперанскому свою записку об управлении Сибирью вместе с книгой Прадта на
французском языке о колониях. Он намеренно польстил Сперанскому, написав, что "историю Сибири будут
делить от Ермака до Сперанского и от Сперанского до X". Сибирь он назвал "колониями нашими" и просил
составить систематическое "обозрение" к
...Закладка в соц.сетях
