Жанр: Философия
Явление и смысл
...ляя сущность
конкретного, "самостоятельного", это последнее впервые
только и "создает",- если так, то нам остается
описать его таким, каким мы его находим именно в
конкретном предмете. Другими словами, рассмотрим
ноэму не только в ее предметной квалификации, но
и во всей конкретности выполнения ее, т. е.
выполнения ее смысла.
Если мы возьмем названный пример, секиру, и
дадим себе отчет в том, что мы действительно
находим в ней данным, ища в самом данном первично
данное, мы не можем не отметить того обстоятельства
к констатированию которого мы пришли по
другому поводу выше, именно при описании и
установлении что" и "как" предмета,- мы не
ограничиваемся "голословной" данностью и очевидностью,
а открываем также ее "мотивацию". Эта
мотивация отводит нас к сущности описываемого, и
в то же время показывает в ней также существенные
"связи" описываемого. Очевидно, что и они могут
1 О роли "полноты" в смысле способов данности и вообще
интуитивной полноты мы говорили в предыдущей главе.
160 Густав Шпет. ЯВЛЕНИЕ И СМЫСЛ
предицироваться, как бы составляя "часть" предмета
в его определительной квалификации, но в то же
время этим предикатам "мотивации" свойственно
нечто, что ведь и побуждает нас говорить именно о
"мотивации", нечто, что как бы "уводит" нас от
центрального ядра нозмы. Коррелятивно и ноэзы
принимают новое направление, и мы можем констатировать,
что интенциональное сознание "переходит"
как бы в новую сферу переживаний, не меняя,
впрочем, направления внимания, которое по-прежнему
может оставаться направленным на соответственное
центральное ядро ноэмы. Таким образом,
открывается при описании предмета в его определительной
квалификации новый слой, тесно связанный
с этим "как" предмета, но требующий выделения из
него в силу указанных соображений.
Мы имеем основания считать этот слой еще более
глубоким, чем рассматриваемый слой "смысла", так
как он открывается только в последнем, но не как
свойство какого-либо из предикативных определений,-
поэтому ему, самому по себе, неоткуда
взяться и при интуитивном выполнении "смысла",-
а он относится к сущности "целого" ноэмы. Мы
называем его "внутренним", так как "смысл", какVII. СМЫСЛ И УРАЗУМЕНИЕ 161
ноэмы в ее целом энтелехия уже не есть абстрактная
форма какого бы то ни было рода, а есть нечто
закрепляющее предмет в его конкретности. Энтелехия,
таким образом, содержит в себе то, что
характеризует предмет со стороны его определения
"к чему", она показывает нахождение предмета в
некотором "состоянии" целеотношения или телеологичности.
При самом тщательном описании мы не
могли бы открыть в первично данном той цели, об
отношении к которой здесь идет речь, поэтому
названное определение "к чему" не должно быть
понимаемо в том смысле, что мотивация принадлежит
первичной данности, но самая наличность
"энтелехии" (то еутеХе^ ё/eiv), включенность в телеологическую
мотивацию, констатируется нами в
первичной данности, хотя и через посредство "знаков".
Это - удивительная вещь, что такой неоспоримый,
замеченный уже древней философией, факт до
сих пор не получил своего всеобщего признания,
между тем, как отчасти покажет дальнейший анализ,
мы имеем дело с фактом такой принципиальной
важности, что от него зависит и самый характер
всего философствования. Большую роль в игнорировании
этого факта сыграла столь характерная для
философии нового времени "борьба против телеологии",
хотя самая безуспешность этой оорьбы должна
бы, по крайней мере, для нас свидетельствовать, что
она есть ничто иное, как борьба слепых против
зрячих. Однако, следует внимательнее отнестись и к
источнику такого ожесточения ослепленных, так как
мы открываем здесь новую сторону вопроса, важную
для него по существу.
Дело в том, что экземплификационный метод в
феноменологии не есть ее изобретение,- и его
достоинства, как и недостатки, могут перейти и в
феноменологию, как они имели место и в других,
даже эйдетических, науках. Невзирая на то, что
феноменология оперирует над сущностями и над
эйдетическим, она может при экземплификационном
методе оказаться "односторонней", не только рискуя
смешать сущности, но и вообще отнести к сущности
высшего рода то, что присуще сущности только
вида. Конечно, это недостаток не феноменологии, а
наш собственный,- по-видимому, он и имел место в
обсуждаемом теперь ослеплении противников теле6
Заказ N" 632
162 Густав Шпет. ЯВЛЕНИЕ И СМЫСЛ
ологии. Примеру с "секирой" нетрудно противопоставить
такой предмет, в котором "содержание"
исчерпывается в его выполнении, и мы не только не
заметим в нем "указания" на энтелехию, но ее
действительно "не будет". По справедливости, такой
предмет мы должны были бы признать "абстрактным^,
но чтобы не удаляться от нашей прямой
задачи, мы можем просто воздержаться от решения
этого вопроса и согласимся, что могут быть указаны
предметы, лишенные энтелехии. Само собою разумеется,
что при этом допущении мы должны игнорировать
и проблему отношения средства-цели, с
одной стороны, и части-целого, с другой. Выберем,
следовательно, пример, который оказался бы наиболее
чист от телеологических подозрений и мог
исчерпаться, по-видимому, самим собою, например,
звезда, песчинка, - все равно. Онтологически - это
"вещь", феноменологически - предмет со своими
определениями и качествами, содержание которого
ни прямо не содержит энтелехии, ни указывает на
нее. Феноменологически, со стороны эйдетической,
как предмет, секира дает те же определения, и тем
не менее еще нечто, что, как ни покажется парадоксальным,
относится к ее "тожественному" и все-таки
не обнаруживается, когда мы к тому же тожественному
приходим от другого примера естественной
установки. Мы должны вспомнить, однако, что уже
при первых своих установлениях феноменология
обращает внимание на разнородность данного не
только в чувственной интуиции, но и данного в
идеальной интуиции сущности. Эта разнородность
имеет место в нашем случае: мы без дальнейшего
переходим к феноменологической установке от естественной
и в примере с секирой, и в примере с
песчинкой, между тем, уже в естественной установке
их место определяется разно, и это различие не
может сгладиться при рассмотрении сущности. Напротив,
оно и обнаружилось, как мы видим. Секира,
как явление мира социального и песчинка, как
явление мира "естественного", с одной стороны,
1 И причем "абстрактным" не в логическом смысле, а в смысле
самой действительности. Онтологически и метафизически это
означает, что, например, материя (физики или химии), как
действительность окружающего нас мира, есть сплошная
абстракция.
VII. СМЫСЛ И УРАЗУМЕНИЕ 163
предмет с внутренним смыслом, энтелехией, и
предмет чистого содержания, с другой.
Но феноменологическая установка позволяет нам
теперь яснее усмотреть и то, что, хотя имеет место и
в естественной установке, но не усматривается в
своей принципиальной важности просто в силу
индивидуального многообразия эмпирической данности.
Нетрудно убедиться, что всякий предмет,- во
всяком случае, конкретный,- может иметь свою
энтелехию, для этого нужно только "содействие"
соответственного акта интенционального сознания.
Это не значит, что мы допускаем "творческое"
превращение сущности одного рода в сущность
другого рода, например, "естественного" в "социальное",
но мы имеем в виду возможность того "перехода"
в мотивации, который "зависит" от самой
направляемости не только наших аттенциональных
превращений, но и актов тетических, актов полагающих
вообще и доксически полагающих "положения",
в частности. Но, как мы видели, установление энтелехии
не присуще тетическому акту, как такому,
самому по себе, следовательно, здесь речь идет о
некоторой коррелятивности в ноэме так "связанной"
с тетическим сознанием, как связан "смысл" с
предметом в "положении". Так как мы оставляем
вне внимания отношение "часть-целое" и допускаем
"чистые" содержания, как исчерпывающиеся в определительной
квалификации предмета, то мы, действительно,
стоим перед своеобразным положением
вещей: мы, следовательно, можем увидеть энтелехию
там, где ее "нет", энтелехию "не существующую".
Это - не энтелехия в собственном смысле, а
"как бы" энтелехия, quasi-энтелехия. В естественной
установке мы постоянно имеем дело с quasi-энтелехиями,
когда "полагаем" явлению, вещи, нечто
ей "несвойственное" собственно,- например, песчинка
пляшет, звезда предсказывает, секира рассказывает.
Этот "сказочный" мир предполагает совершенно
особую модификацию сознания, которая
хотя и не теряет своего тетического характера, тем
не менее устанавливает положения sui generis,-
когда мы не протестуем против "ложности их, но и
не утверждаем их "истинности", когда в самом
тетическом акте мы остаемся вне самого этого разделения.
Эту своеобразную модификацию Гуссерль
обстоятельно анализирует под именем "нейтрализа164
Густав Штт. ЯВЛЕНИЕ И СМЫСЛ
ции"\ и, очевидно, мы имеем здесь дело с теми
ноэзами-ноэмами, которые так соответствуют
нейтрализованной модификации, как вообще энтелехия
- смыслу. Существенно только, что тут обнаруживается,
что и там, где энтелехии "нет", она может
быть усмотрена, как quasi-энтелехия. Таким образом,
установление энтелехии, будучи установлением
внутреннего интимного ядра ноэмы, относится не к
какой-либо особенной сущности, а может иметь
место в отношении ко всякой ноэме, содержание
которой остается самостоятельным конкретным.
Мы должны проследить также энтелехию предмета
в его коррелятивном ноэтическом отношении. Мы
уже видели, что энтелехия составляет ядро самого
содержания и знаем, что в целом "положения"
энтелехическая ноэза обнаруживается, как особый
"слой" тетического акта. Обращаясь к самой сущности
их, мы можем заметить, что, действительно,
присущее им коррелятивное установление бытия и
его характеров имеет место и в нашем случае, так
как энтелехия в объекте подвержена всем тем же
модальностям "доксических характеров", как и самый
объект. И мы, действительно, говорим о своем
сомнении, предположении, уверенности, допущении
и т.д. по отношению к энтелехии. Однако, нетрудно
видеть, что это происходит только от того, что
энтелехия, составляя внутреннее ядро, "душу"
предмета, не может быть от него отнята, но как
такая она требует особенного не только характера
доксы, но совершенно особого акта, одушевляющего
самое доксу. Этот акт не есть сам тетический акт, но
как бы находится в тетическом акте, и последний
без него просто "механичен", подобно тому, как о
кантовских категориях можно сказать, что они
"механически" попадают на свое содержание. В
виду открывшихся уже особенностей этих актов,
выражающихся в том, что они в содержании ноэмы
усматривают только знак для внутреннего, для
энтелехии, мы можем назвать эти акты, одушевляющие
всякое положение, герменевтическими актами.
И, следовательно, рассматривать "положение" не
только как единство смысла и моментов тетического
характера, но как единство их вместе с единством
1 Ideen... S. 222 tt.
VII. СМЫСЛ И УРАЗУМЕНИЕ 165
энтелехии и моментов герменевтического характера,
каковое единство в себе составляет единство предмета
с его живым интимным смыслом.
Мы не считаем возможным остановиться на этом
до последней степени сжатом выражении того, что
раскрывает нам феноменологический анализ в отношении
предмета и сознания, а должны войти в
несколько более детальное рассмотрение некоторых
сторон вопроса, не стесняя себя теперь в свободе
перехода от чисто феноменологического описания к
онтологическим выводам из него, а равно и в оценке
того общефилософского значения, какое могут иметь
эти выводы. Но, с другой стороны, мы должны
подчеркнуть, что здесь в наше намерение не входит
дать сейчас и решение возбужденных проблем,
напротив, мы хотим только возможно яснее оттенить
самую постановку их и значение, которое они
имеют.
Мы исходим из анализа "смысла", к которому
приводит гуссерлевское рассмотрение предмета, но,
как мы уже указывали по этому поводу, "смысл" у
Гуссерля является скорее очень расширенным "значением".
Бесспорно, мы имеем достаточно оснований
отожествлять в известном направлении эти термины,
но мы желаем также выдвинуть на первый
план те различия, которые им присущи. В сущности,
мы совершенно безразлично пользуемся ими главным
образом в сфере "значений" слов, языка, вообще
грамматической и филологической сфере, хотя всетаки
и здесь предпочитаем термин "значение".
Напротив, говоря о вещах, идеях, предметах, мы не
только говорим преимущественно об их "смысле", но
и различаем довольно резко между "значением" и
"смыслом". Вообще наличность "знака", имеющего
"значение", более присуща именно "выражениям",
как "высказываниям", в словах или жестах, чем
самим предметам, как таким. В этом последнем
случае "смысл" приобретает более глубокий, более
внутренний оттенок, и то, что является знаком, не
рассматривается, как знак par excellance, а его
бытие в качестве знака, действительно, входит, как
одна из квалификаций предмета. Мы предпочли бы,
поэтому, сохранить за термином "значение" в определении
Гуссерля присущее ему указание на "содержание"
"выражения", тогда как термин "смысл"
употреблять для обозначения предмета в его опре166
Густав Шпет. ЯВЛЕНИЕ И СМЫСЛ
делительной квалификации, как содержания, тогда
внутренний смысл самого предмета обозначится, как
энтелехия.
В связи с этим, очевидно, и термин "положение"
(Satz) требует своего параллельного термина, так
как и по существу дела речь идет не об устанавливающих
бытие характерах, а, как мы уже можем
сказать, об актах, устанавливающих смысл действительного
бытия. И действительно, "смысл" как
"значение",- по преимуществу логическое значение,-
поскольку он "выражает" "смысл" предмета,
не выходит за границы определяемого "содержания",
тогда как мы говорим о смысле самого предмета,
или онтологически: о смысле вещи. Ведь очевидно,
что смысл положения и составляет его содержание,
предмет в его определительной квалификации, но
смысл самого предмета есть нечто совершенно иное
и новое. В тех случаях, когда мы мыслим, напр.,
"понятие" не выраженным в слове, мы имеем все же
его содержание, которое можем рассматривать как
значение. Другое дело, внутренний смысл предмета,
который в само понятие (или положение) входит, как
нечто к нему прикрепленное, только потому, что был
совершен вместе с тетическим актом какой-то другой
акт, привнесший с собою этот смысл. Понятия,
имеющие свое определенное значение, могут оказаться
совершенно лишенными смысла, напр., понятие
"природа" в механическом естествознании, и тот
факт, что мы можем привнести в него quasi-смысл,
указывает, что акт осмысления есть самостоятельный
sui generis акт, не привязанный необходимо к
чистому тетическому акту. Акт осмысления, следовательно,
или герменевтический акт, нуждается и в
соответственном определении термина для того, что
коррелятивно выполняет "выражение", для смысла
в положении, и это есть ничто иное, как "интерпретация"
или "истолкование". Однако само "истолкование"
"выражается", и притом в том же положении,
которое представляет собою единство смысла и
тетического момента. Это - обстоятельство в высшей
степени важное, так как из него мы и
усматриваем основание такой тесной слитности актов
тетических и герменевтических. "ECTTI 8е \o"(oq
anaq u.ev CTTIU"VTIKO^, ou^ та"э opfavov ее, a\\'... тт(х
ст^уетцепу (de interpr. С. IV).
Онтологические выводы, которые можно сделать
VII. СМЫСЛ И УРАЗУМЕНИЕ 167
из этого анализа, представляют несомненный интерес
и принципиальную важность. Дело в том, что
возможность получения энтелехии предмета путем
чистого описания свидетельствует о том, что отношение,
играющее первостепенную роль во всех философских
спорах, отношение цели-средства вовсе не
является чем-то привносимым нами для "удобств"
познания в нашем теоретическом познании, а есть
отношение, присущее самой вещи по существу и в
такой форме констатируемое нами. Как и феноменологическое
описание, онтологические конструкции
телеологических систем не есть "теория", а есть
выражение некоторого порядка сущностей, а равно и
самой деятельности, поскольку речь идет о ней в ее
конкретности. "Связи", которые мы не "построяем",
а действительно находим., суть связи осмысленные,
телеологические.
Само собой разумеется, что этим не утверждается,
что простое усмотрение открывает нам в вещах и
их цель, но оно открывает наличность ее, так как
оно именно открывает наличность смысла. Этого и
достаточно, так как дальнейшее открывается анализом
самого содержания предмета после того, как мы
различили тетические содержания от герменевтических.
Новейшая форма отрицания телеологии - учение
об отношении цели-средства, как обращенной причинности
(Вундт), поэтому, явно не соответствует
действительному положению вещей, если только за
причинным познанием сохраняется ему par excellance
присущее значение теоретического познания.
Я считаю это учение отрицательным, так как вижу в
нем скрытую форму механического натурализма, где
вопреки прямому заявлению его представителей,
достигается вовсе не "примирение" телеологии с механизмом,
а напротив, отрицание за телеологией ей
специфически присущих оснований имманентной
спонтанности и выбора средств. Тот теоретический
элемент, который необходимо привносится с построением
теории и гипотез при всяком обращении к
причинности, как к объяснению, по существу не
присущ телеологии. Телеологическое отношение устанавливается
не путем гипотез и теорий, и потому не
может играть в нашем познании объяснительной
роли, что составляет подлинный смысл всякого
обращения к каузальному отношению. Напротив, так
168 Густав Шпет. ЯВЛЕНИЕ И СМЫСЛ
как цель устанавливается путем описания, то она
сама нуждается еще в объяснении подобно другим
квалификациям предмета, равно как и всем свойствам
и отношениям предмета. В этом именно и
заключается кажущаяся сила всех детерминистических
утверждений,- так как, действительно, о
каждом даже самом свободном нашем выборе мы
всегда можем сказать, или во всяком случае считаем
законным вопрос, о тех почему, на основании
которых нами сделан выбор. И, очевидно, что здесь
обращение к самой цели являлось бы только уклонением
от ответа, так как при возможной многочисленности
средств к ее достижению важно указать,
почему выбрано именно это, а не иное средство.
Однако, этим самым указывается и правильное
отношение, какое существует на самом деле между
телеологией и каузальностью. Именно потому, что
наличность цели свидетельствует о некотором действовании,
которое в своих причинах возникает перед
нами как проблема, именно поэтому ясно, что вопрос
о действующей причине прежде всего возникает
там, где удается констатировать целеустремление.
Другими словами, истинное отношение между каузальностью
и телеологией таково, что констатирование
целесообразности служит побуждением к отысканию
и действительных причин, цель является эвристическим
средством установления каузальных отношений,-
обстоятельство, на которое, впрочем, в литературе
уже было обращено внимание (Зигварт).
каждым своим моментом система целей-средств
связана с особою системой каузальных отношений,
но каждая из них лежит в своем особом измерении.
Следование путем анализа каузальных отношений и
систем ведет к теоретическим обобщениям и к
созданию особых модификаций предметного содержания
- абстрактных законов и отношений, тогда
как устремление в сторону телеологического заострения
системы никогда не покидает почвы конкретной
самостоятельности предмета и приводит к
индивидуализированию системы.
Эти выводы побуждают нас вернуться снова на
почву феноменологического анализа и ответить на
вопрос, который до сих пор остается открытым:
каким путем мы приходим к этому последнему
завершению или заострению телеологической системы,-
к индивидуальному? Решение этого вопроса в
VII. СМЫСЛ И УРАЗУМЕНИЕ 169
современной логике явно неудовлетворительно, так
как и само словосочетание "индивидуальное понятие"
заключает в себе contradictio in adjecto, и его
определение, как понятия об индивиде, логически
далеко не совершенно. С другой стороны, мы встречаем
отожествление индивидуального понятия с
чувственной интуитивной полнотой (Риккерт), которое
основано на очень несовершенном психологическом
анализе и не заключает в себе ровно никаких
указаний на то, каким же путем мы приходим к
признанию наличности индивидуального. Мы должны
обратиться теперь к феноменологическому анализу
ноэтического коррелята тех ноэм, в которых нам
удастся констатировать наличность энтелехии и
среди них отыскать этот важный источник наших
высказываний о целесообразности и индивидуальности.
До сих пор эту сторону мы характеризовали
совершенно ооще, как особую сферу герменевтических
актов, привязанных к актам тетическим вообще,
но и в их частных модификациях, Мы желаем
ближе исследовать природу этих актов, не останавливаясь
перед необходимыми онтологическими и
психологическими выводами. Мы видели, что единство
"смысла" и тетического характера выражается в
положении, в его чрезвычайно расширенном значении,
в силу чего мы получаем возможность рассматривать
всякий интенциональный акт сознания, как
акт, устанавливающий положение, и следовательно,
могли говорить также об особом интуитивном положении,
как и интуитивном "смысле" (значении);
соответственно мы можем говорить и относительно
внутреннего смысла, энтелехии, о герменейе вообще,
как о единстве энтелехии с герменевтическим характером,
а также и специально об интуитивных
герменейях, так как, принимая во внимание расширенное
значение энтелехии, где в ее сферу вводится
и quasi-энтелехия, мы можем сказать, что всякое
сознание может быть герменевтическим сознанием.
Мы выбираем для анализа именно интуиции не
потому, будто индивидуальное тожественно интуитивно
многообразному,- а потому, что в интуиции
имеем дело с первично данным, и если здесь мы
сможем ответить на вопрос, как мы приходим к
установлению энтелехии, то потом проследить ее
данность в других характерах уже не составит столь
трудной задачи.
170 Густав Шпет. ЯВЛЕН ЙЕН СМЫСЛ
Мы различали два рода интуиции: интуиции
опытные и интуиции идеальные или интуиции сущности;
теперь это разделение выступает для нас в
совершенно новом свете, так как мы видим, насколько
было условно самое наименование их "родами"
или "классами" или как-нибудь иначе. Речь идет,
следовательно, просто об одном "источнике" первичной
данности, о начале или о первоначале, "происхождении"
в специфическом смысле, Ursprung, но о
различных устремлениях взгляда "в" него, различных
установках, которые и дают различие в усмотрении.
Поэтому, когда поднимается вопрос о первичной
данности, то ответа на него должно искать
согласно основному требованию принципа всех принципов.
Тут может возникнуть прежде всего вопрос,
не является ли и данность энтелехии просто первичной
данностью, которую мы могли бы назвать
данностью интуитивной? Тогда нам пришлось бы
говорить об особого рода интеллигибельной интуиции,
как требует соответствие со всем сказанным.
Но как мы должны были бы это понимать? Есть это
- третий "род" интуиции наряду с первыми двумя?
И в таком случае мы имели бы характеристику и
какого-то третьего рода предметов наряду с предметами
опытно и идеально данными, и это как будто
согласовалось бы с тем, что энтелехия усматривается
не во всякой вещи и не во всяком предмете.
Однако, это легко опровергается простым обращением
к описанию,- и если здесь еще могут быть
сомнения при естественной установке, ввиду разного
рода интроекции и антропоморфизма, то при феноменологической
они исчезают, так как можно показать,
что существуют предметы, к сущности которых
наличность энтелехии не относится, самое
большее - в них можно говорить о quasi-энтелехии.
С другой стороны, такое утверждение означало бы
ничто иное, как то, что здесь высказывается идея
новой установки, но это не соответствовало бы
пройденному нами феноменологическому пути, который
ведь и открыл наличность интеллигибельной
интуиции. Там оказалось, что усмотрение энтелехии
привязывается к тетическому акту и без него
существовать не может. Если мы опять-таки обратимся
к феноменологическому анализу интуиции с
целью описания самого характера интеллигибельности
в первично данном, то мы найдем, что, действиVII.
СМЫСЛ И УРАЗУМЕНИЕ 171
тельно, в этом первично данном, поскольку мы его
берем в целостности нашего переживания, он оказывается
налицо. Однако и это не говорит еще в
пользу его собственной первичности, так как в том
же целом мы находим в его конкретности многое
множество данного и не первично данного, так как
констатируем всегда еще воспоминания, образы,
представления и проч. Однако имеем ли мы право
относить усмотрение энтелехии целиком к репродуктивному
содержанию переживания?
Вот здесь и обнаруживается совершенная своеобразность
поэтической стороны герменевтического
положения. Если бы мы не могли в энтелехии
усмотреть ничего, кроме репродуктивного содержания,
то мы должны были бы признать, что она
всецело сводится к содержанию интуиций и в конце
концов попали бы в довольно странное положение,
защищая, согласно принципу всех принципов, при
естественной установке чистый сенсуализм, а при
феноменологической - чистый интеллектуализм.
Но и утверждение за интеллигибельной интуицией
презентативного характера налагает большую ответственность,
так как при несводимости ее в целом к
этим двум характеристикам первичной данности
перед нами возникает в высшей степени трудная
проблема об источнике герменевтических актов.
Действительно, попытка путем чистого описания
выделить презентативные моменты интеллигибельной
интуиции наталкивается на исключительные
трудности. Во всех примерах, какие бы ни выбрали
для анализа,- в простой естественной установке,-
мы единственно о содержании интеллигибельной
интуиции не можем сказать того, что говорим об
содержании других интуиций, мы не можем "прощупать
' непосредственно ее первичность и сказа
...Закладка в соц.сетях
