Жанр: Философия
Явление и смысл
...ть: вот
она! В естественной установке вещи постоянно
выступают перед нами как знаки; язык, искусство,
всякий социальный предмет, организмы, люди и
проч. и проч. - всегда выступают, как знаки, и со
своим внутренним интимным смыслом, Но мы его не
видим, не слышим, не осязаем, а "знаем" все-таки.
Мы знаем, что der Tisch значит стол, стол значит
орудие для такой-то цели, вот тут уже его смысл,
его энтелехия; мы знаем, что у птицы крылья для
летания; что данный памфлет написан для протеста;
наконец, просто, вот лежит что-то для чего-то! И
172 Густав Шмт. ЯВЛЕНИЕ И СМЫСЛ
феноменологический анализ соответственных предметов
покажет нам только, что, действительно, к
сущности социального относится иметь цель, т. е.
обладать энтелехией, тоже к сущности организма и
проч. Нетрудно, анализируя эти примеры в любой
области жизненных отношений заметить, что здесь в
высшей степени трудно установить именно презентативные
моменты, так как фактически мы будем
всюду восходить или нисходить в сторону разного
рода умозаключений и в результате будем терять
их начало где-то в темных догадках о своем детстве.
Но и этот естественный анализ уже должен был
остановить свое внимание на другой в высшей
степени интересной стороне этого "узнавания",- мы
сплошь и рядом приходим к конечному пункту,
который характеризуем словами: мне сказал такойто,
я прочел там-то, учился в школе и т. п. Причем
среди так узнанных "фактов" есть много таких,
которые навсегда и останутся узнанными от "другого",
от "свидетеля", хотя в то же время нередко
обнаруживается, что именно энтелехию или целемерность
мы "видим" и по-иному, чем передающий
"свидетель", не оспаривая самого факта. Конечно,
опять здесь играют роль выводы и, может быть,
другие показания, сопоставление их, и т. п. Но стоит
обратиться к феноменологическому анализу, и мы
увидим, что наше "самостоятельное" отношение,
наша "критика" и "интерпретация" относятся к
самой сущности интеллигибельной интуиции, но
также к ее сущности относится то, что мы ее
"вкладываем" и в интуицию, и во всякий тетический
акт, следовательно, налицо всегда есть особого рода
направляемость в сторону энтелехии, которая точно
так же не сводится к актам интуитивного восприятия,
как напр., не сводятся аттенциональные превращения
и вообще акты внимания. Но есть и
принципиальное различие: акты внимания, вообще
чистые акты Я, ничего сами по себе не дают (кроме
себя), а здесь нечто дается, "прибавляется" к
данным интуиции.
Очевидно, нужно обратить внимание на само это
"учение", "узнавание от других" и проч. Есть
"факты", которые иначе нами не воспринимаются,
как из передачи другого, но передача другого не
есть сущность соответственных вещей, не есть акт
сознания, как направляемость, сама передача состаVII.
СМЫСЛ И УРАЗУМЕНИЕ 173
вляет интенциональный объект, но не является
сознанием чего-нибудь. Нужно обратиться именно в
эту сторону, в сторону того, как мы приходим к
тому, что "передача" является для нас "первоначалом".
Не о психологии идет речь, не о том, как
"развивается" это воспринимание и понимание "передачи",
а о том чудесном, что само делает ее
возможной, что также имеет свою психологическую
сторону, но что должно быть усмотрено в своей
сущности, потому что нетрудно убедиться, что оно
само только и делает сколько-нибудь осмысленными
всякие психологические объяснения. Мы психологически
сколько угодно можем говорить о взаимодействии
индивидов, об общем духе и еще о чем угодно,
но важно, что к сущности самого сознания принадлежит
не только усматривать, но и понимать, уразумевать
усмотренное. И это "уразумение" не есть
только умозаключение, как не есть оно только и
репрезентативная функция вообще, но и презентативная.
Она, действительно, окрыляет предметы,
одушевляет их, и мы, действительно, можем говорить
об особой группе, предметов, к сущности
которых относится быть уразумеваемыми. Феноменологический
анализ охватывает собою всякое психологическое
разделение и держит под собою это
чудесное единение индивидов, как один из "актов"
наряду со множеством других, для него нет "одиночных
тюрем", о которых говорит Зигварт. Абсолютное
социальное одиночество, "одиночная камера",
есть удел не индивида как такого, а только
сумасшедшего, утерять способность интеллигибельной
интуиции, уразумения, даже при полном совершенстве
интуиций опытной и идеальной,- значит
сойти с уйма,- единственный путь выхода из
социального единения.
Но раз к сущности сознания в каких бы то ни
было актах его принадлежит это "свойство" ломать
перегородки и проникать в интимное того, что само
хочет быть таким замкнутым, то эта сторона "духа"
или, вернее, сам дух-разум должен быть обнаружен
и в нормальной естественной установке. Здесь не
входит в наши планы излагать психологию уразумения,
мы обращаем внимание только на следующий
факт: сколько бы мы ни говорили об уразумении,
которому мы "научаемся", всегда несомненным остается
наличность "способности" к нему, особой Ьег174
Густав Шпет. ЯВЛЕНИЕ И СМЫСЛ
noccollo уразумения, и как это присуще всякой
"способности", в разной степени от тупости и до
дара. Consensus,- сгиубтис-л, о которой говорит Аристотель,-
не может быть рассматриваем, как результат
какого-то развития, а сам consensus есть условие
развития, и в психологически-биологическом развитии,
очевидно, на первом плане для объяснения
этого consensus'a должно быть привлечено единство
рождения. Не только факт понимания речи, но в
еще большей степени факт понимания в пределах
рода, вплоть до самых неопределенных форм его,
как механическое подражание, симпатия, вчувствование
и проч., суть только проявления этого единого,
условливающего всякое общежитие, "уразумения",
как функции разума.
Применительно к постановке вопроса в пятой
главе, мы убеждаемся теперь, что смысл явления,
поскольку он открывается в содержании предмета,
действительно, заключает в себе правило раскрытия
вещи в ее действительном бытии. Но это правило
открывается только через уразумение в энтелехии
самого предмета, и тут только оно выступает в своем
принципиальном значении, так как из него усматривается
принцип осмысленная всякого предмета.
Подобно тому, как смысл идеального предмета
лежит в самой его идеальности, и смысл абстрактного
- в его абстрактности, как несамостоятельном
бытии, так открывается и смысл конкретного в его
"переводящем" отношении части и целого, где усмотрение
энтелехии и есть ничто иное, как полное
узрение "идеи" в ее выполняющем значении. Чистоформального
констатирования отношения части-целого
бывает достаточно для определения "действительности"
вещи; таким образом оно и может
послужить эвристическим средством для перехода к
уразумению конкретного, так как откуда, в самом
деле, как не из энтелехии проистекает принципиальное
различение между "целым" и "суммою"? Что,
как не "назначение" говорит о разнице двух таких
"сумм частей", как напр., "целый" стакан и "разбитый",
эта страница - набранная и рассыпанная в
наборной кассе и т.д., и т. д.?
В этом аспекте действительного бытия приобретает
новый вид и проблема "выражения. Бытие
рассудка, ограниченное в тетической деятельности
установления положений, только благодаря еще
VII. СМЫСЛ И УРАЗУМЕНИЕ 175
глубже проникающему уразумению выступает, как
осмысливающая функция, и по новому освещает
свой "выражающий" слой. "Выражение" (понятие)
как бы распадается на две части: и рядом с чисто
логической, рассудочной формой "охвата" и "обнимания"
мы замечаем другой, разумный момент
"осмысления" и "уразумения". Бытие разума состоит
в герменевтических функциях, устанавливающих
разумную мотивацию, исходящую от энтелехии, как
"носителя" предметного бытия, как "духа предмета".
Последний находит свою характеристику в
логосе,- "выражении",- проникающем предмет и
составляющем явление, "обнаружение", "воплощение"
духа. Его "объективирование", будучи разумным,
мотивированным, есть организующая направленность
различных форм духа в их социальной
сути: язык, культ, искусство, техника, право.
С этой стороны открываются совершенно новые
пути к конститутивному раскрытию как высших
региональных категорий, так и всякой индивидуально-опытной
данности. Причем, принимая во внимание
наличность полной осмысленности только в
полной же конкретности, нетрудно видеть, что само
"размещение" региональных областей находит свой
разумный принцип в самом исходном пункте конституирования
конкретно-разумной действительности.
Строгое соблюдение "принципа всех принципов", что
касается "явлений", и последовательное проведение
принципа законодательства самой "действительности"
в явлениях гарантируют получение "действительного"
смысла "мира", в его действительной разумности,-
никакая субъективность" интерпретаций
не может принципиально закрыть "объективности"
интерпретируемого.
К этому остается добавить заключительный вывод,
что "разделение" интуиций на интуиции опытные
и сущности по самому смыслу и существу
своему есть разделение, исключающее третью возможность,
так как это разделение не есть установление
двух видов или родов, как было показано, а есть
указание на путь "устремления" от опытного к
сущности в самом предмете через неограниченную
перспективу спецификации и генерификации. Поэтому
вообще и принципиально существует только
одна единая интуиция, и это есть опыт в самом
объемлющем смысле слова, и как бы ни было велико
176 Густав Шпет. ЯВЛЕНИЕ И СМЫСЛ
многообразие тех видов и форм бытия, которые
охватываются этим смыслом. Если иметь в виду
действительное содержание всякого действительного
переживания, то можно сказать еще больше: всякий
действительный опыт есть опыт сенсуальный с
фактической необходимостью в его содержании
определенных data ощущений. В этом направлении
для нас нет ни малейшего повода делать исключения
для опыта мистического или откровенного,- как
первичная данность, он есть прежде всего данность
опытной интуиции, и притом с сенсуальными содержанием.
И не просто бытие, открывающееся в этом
опыте, отличает его от других видов бытия, но
прежде всего интеллигибельно в ней усматриваемое,
каковое, впрочем, и вообще определяет впервые
вид и форму бытия в его специфической мотивации;
откуда следует, что и "мистическое восприятие" не
есть особый вид" интуиции, а тоже "опытная" интуиция,
но со специфической энтелехией ее предмета, и
следовательно, представляет собою не особый вид
познаваемого, а особый род "уразумеваемого"; в
этом свете и весь мир мистики и откровения есть
тот же мир, того же опыта, но особого уразумения.
Затронутый вопрос имеет потому существенное
значение, что это есть единственная форма опыта,
которая с видимым основанием могла быть противопоставлена
или поставлена рядом с опытом чувственным.
Но "видимость" этого основания легко
явствует из любого описания мистического опыта,
где наличность чувственного содержания не только
неизбежно констатируется, но и принимает сплошь
и рядом особенно яркое и интенсивное изображение.
Что касается утверждения самого мистического
уразумения опыта, то, как явствует из предыдущего,
условием его является не решение второстепенного
вопроса о месте уразумения в нем этического
или эстетического, а об удовлетворении требования,
с которым выступает для своего "приятия" сам
уразумеваемый Дух. Устранение "одиночества" через
единство рождения и единокровность всего
разумного" в соборно-социальном единении и мотивации
Его объективирований есть в этом смысле и
столп Его самого.
Такое освещение вопроса дает, думается нам,
право на проведение границы между философией
VII-СМЫСЛ И У РАЗУ МЕН ИЕ 177
уже в ее целом и тем "особым" уразумением,
которое может стать на ее собственное место. Это
новое отграничение философии, очевидно из только
что сделанных замечаний, принципиально иного
рода и иного значения, чем ее отграничение от
'специальных" уразумений специальных наук. Философия
через "уразумение" мира, как он есть,
через самоуразумение разума, тем самым приходит
к его "правде" и его "красоте". "Красота спасет
мир", "мир осуществляет правду", "разум - его
движитель" и тому подобное,- все эти утверждения
и прозрения объединяются "мирно", мирски, светлели
в одной задаче философии: в оправдании мира,
в его полном, о-"правда"- нии. "Мир должен быть
оправдан весь, чтооы можно было жить". Следовательно,
межа, которая тут пролагается между философией
и названным "особым" уразумением мира,
определяется ясно: для философии нет в мире
"греха" и "преступления"...
Отсюда философия всегда - тревога, всегда -
притязание, всегда - беспокойство,- философ не
имеет пристанища; и в этом самая большая ценность
философии - свобода; только как раба и служанка
может она подойти к "тому пристанищу, где умиряется
тревога сердца, где усмиряются притязания
рассудка, где великий покой нисходит в разум"'...
1 Слова о. Флоренского, Столп и Утверждение Истины. М. 1914,
С. 5. "Да, в жизни все мятется,- говорит он еще (с. 12),- все
зыблется в миражных очертаниях. А из глуби души подымается
нестерпимая потребность опереть себя на "Столп и Утверждение
Истины"". Но почему же должно удовлетворять эту
"потребность" и отвернуться от того, где "все мятется""
Потому что это - "преступление"?.. - О. Флоренский питает
"надежду на чудо", на "дар, как gratia quae gratis datur"
(40-41) в своей попытке преодолеть скепсис,- это преодоление
должно быть и преодолением существенной антинрмичности,
противоречия, проникающего все и вся. Если я правильно
понимаю, то она преодолеется, "когда познаётся и познается
Утешитель, как Ипостась" (128). Нетрудно видеть, что в
"особом" уразумении, это - проводимая нами мысль. Но
именно с "Греха" начинается все по-разному. "Грех есть
беззаконие",- берет о. Фл. у св. Иоанна Богослова (168), и
"Преступление есть пре-ступление за границу, черту, предел
"закона", "как и таре-любодеяние есть половое деяние за
границею, опричь черты должного" (700). Но ведь и Ttpe-мудрый,
и пре-благий, и пре-красный... Конечно, и это -
таре-ступление! Как же быть? И разве gratia quae gratis datur
не есть пре-ступление?.. А вот тоже "грех": "Умерший муж,
посещающий ночьми свою тоскующую вдову: сын или дочь
178 Густав Шпет. ЯВЛЕНИЕ И СМЫСЛ
Философ говорит^: "Бегство от мира мыслимо
лишь как бегство от того мира, который знаком, от
той жизни, которую переживали. Только воспоминание
о богатстве духовного существования, о счастьи
и несчастьи, надеждах и разочарованиях, заключающихся
и зарождающихся в общном сплетении человеческих
стремлений, может доставить уединенной
созерцательности предмет размышления, раздумывая
над которой она образует свои представления
сверхчувственной жизни. Кто ничего не пережил,
того уединение не сделает мудрее, а обхождение с
явлениями природы и мыслями, которые еще мог бы
уберечь отрешенный от человеческого общества дух,
не могло бы привести к иному миру, кроме того,
каким обладает животное".
таинственно приходящие из далекой разлуки к родителям;
жених, являющийся невесте, или наоборот; ангел света,
слетающий к запостившемуся и возгордившемуся подвижнику;
- все эти случаи вампиризма и бесо-явления..." (698,
подчеркнуто мною)!.. Ну, а что, если и... страшно вымолвить!?.
Конечно, можно и по-другому, но тут я могу к о. Флоренскому
обратиться только с вопросом. Первый закон: "А от древа
познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты
вкусишь от него, смертию умрешь". Первое пре-ступление:
захотел человек умереть. "И сказал Господь Бог: вот, Адам
стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не
простер руки своей, и не взял также от древа жизни, и не
вкусил, и не стал жить вечно. И выслал его Господь Бог..." Но
запрета взять от древа жизни, значит не было. Потом пошли
потомки Каина, строили города, жили в шатрах со стадами,
играли на гуслях и свирелях, были ковачами всех орудий из
меди и железа, но были у Каина и Другие потомки, "другое
семя вместо Авеля", и от них произошел Человек, Сын
Человеческий, который "взял от древа жизни" и через это
о-правдал мир. Но к чему же Дух влечет, к о-правданию или к
"блаженству" и "вечной памяти" (с. 185)?.. [Скажут, может
быть,- ересь, оригенизм? - Ничего подобного!]
1 Lotze, Mikrokosmus В. III. 5. Aufl. Lpz. 1909. S. 48.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Мы не решаем здесь открывшихся задач, а только
указываем их. Мы перешли от феноменологической
проблематики к этим уже не чисто философским
проблемам, желая показать ее связанность с проблемами
живого эмпирического познания и, таким
образом, иллюстрировать, как из ее собственных
проблем выдвигаются новые проблемы и для нее
самой, и для научного познания во всех его сферах.
Действительно, сфера развернувшихся вопросов показывает,
что феноменология может и должна быть
основной наукой во всех смыслах и отношениях, и
выбранный нами специальный вопрос иллюстрирует
на частном примере, как в свете ее оснований
связываются в одно проблемы от частно-научных до
самых общих философских. Мы, в нашем примере,
нашли почву для постановки не только психологических
и социальных проблем, придя к ним от общего
вопроса о целях и мотивациях данных нам связей в
едином целом мировой осмысленности и целесообразности
во всех его конкретных обнаружениях и в тех
индивидуальных завершениях их, через которые
только и может быть построено единое цельное и
конкретное познание, познание, по существу, философское.
На самое феноменологию, таким образом, в ее
целом мы посмотрели здесь sub specie entelechiae, и
видим, понимаем, ее смысл в ее конечных задачах,
быть основной философской наукой для положительного
творчества в области философии. Это -
основание, так что это благодарная почва, на которой
рождается и развивается философская проблематика.
Нельзя во что бы то ни стало отстаивать
этого развития в его деталях и частностях, но мы
видим здесь твердые основания в самих принципах,
чуждых софистических уловок негативизма и гносеологизма.
Субъективно, может быть, и не все
принципы феноменологии одинаково ценны, мы подчеркиваем,
поэтому, как резюме всего изложения,
180 Густав Шпет. ЯВЛЕНИЕ И СМЫСЛ
то, что представляется таким на наш взгляд и в
нашей интерпретации.
Краеугольный камень всего здания феноменологии
составляет твердое установление ею презентативизма
всего сущего во всех его видах и формах
для нашего сознания, чем одинаково наносится удар
и феноменализму, и кантовскому дуализму. Принцип
всех принципов остается единственным критерием
при установлении всякой формы и всякого
вида бытия, действительное осуществление этого
принципа приводит к абсолютной очевидности, к
источнику проверки высказываний об этом бытии, и
этим разрушается всякое софистическое построение
сущего "от себя". Анализ непосредственно и первично
данного приводит к утверждению абсолютно
данного в имманентном восприятии, и этим обезвреживаются
все усилия релятивизма свести философию
ни к чему. Строгая коррелятивность предмета
и сознания после этого служит достаточной гарантией
успеха при утверждении отношений и форм
всякого рода бытия. Йаконец, констатирование множества
и многообразия предметов, выступающих
всегда, как задачи, еще подлежащие нашему разрешению,
открывает полную химеричность всех попыток
априорно постигнуть бытие, как продукт логизирующего
рассудка, руководящегося по большей
части одним уже достигнутым образцом. Догма
"образцовой науки" ("математического естествознания"!)
этим опровергается не только как догма, но и
самый метод конструирования", "образования понятий"
и под., раскрываются в своей вдовьей
бесплодности. Живой и продуктивный метод описания
не терпит никаких теоретических конструкций,
а неисчерпаемое поприще для приложения своих
сил он находит в единственном непосредственном
источнике и пункте приложения всякого творчества
- в интуиции. Одной из самой больших заслуг
феноменологии является то, что старый спор о
единичном и общем, реализме и номинализме она
перевела из сферы бескровных абстракций в живую
гущу интуитивного опыта, который в целом переживания
и составляет "начало" и "источник" всякого
философствования. Феноменология с ее методом редукций
и различения установок открывает новые
миры бытия, но не по ту сторону от нашего действительного
бытия, а в нем самом, точно так же усматриЗАКЛЮЧЕНИЕ
181
ваемые интуитивно всяким не слепым по отношению
к идеям",- платоновское царство идей раскрывается
нам как наше царство. С разрешением
вопроса об отношении общего и единичного устанавливается
или, вернее, вновь обнаруживается то
непосредственное единство их, в котором мы живем
и действуем, и само содержание жизни одушевляется
не только через открывающиеся в нем значения,
но и через тот внутренний смысл, благодаря которому
возникает в нас чувство собственного места в
мире и всякой вещи в нем. Ужасы, которые рассказывает
Бергсон, были бы на самом деле, и философия
не могла бы спастись от них, если бы в самом
бытии, как целом, и за кошмарными и чудовищными
сторонами его не открывалась возможность уловить
смысл и значение. Бытие есть бытие не только
потому, что оно констатируется, но оно должно быть
и оправдано, но это оправдание не в законах его, а в
его осмысленности,- здесь также имеет свой глубокий
смысл, сказанное по другому поводу: "А если
законом оправдание, то Христос напрасно умер"...
Здесь уже мы собственно выходим за пределы
того, что подлежало нашему резюмированию, но мы
остановились на моменте в высокой степени важном
для нашей современной философии и ее будущего. С
одной стороны, в настоящее время получила совершенно
всеобщее признание мысль о недостаточности
и неудовлетворительности логизирующего познания
в понятиях, и эта мысль приобретает тем более
яркое выражение и тем яснее обнаруживает свое
значение, чем решительнее мы отвернемся от софистических
подделок под философию и зададимся
прямым философским вопросом с целью искать его
решение не в "теории познания", а в "жизни бытия".
Ёредли удачно формулировал идею этой неудовлетворенности:
"Вселенная - не балет бескровных
категорий"! - Но все-таки "балет"?.. Это зависит
только от того, имеет ли она смысл или quasi-смысл,
и в чем этот смысл? Но ответить на этот вопрос не
было возможности, пока во вселенной ничего не
видели, кроме бескровных категорий и упитанных
интуиций.
Однако, с другой стороны, как ни сильна неудовлетворенность
этим "категориальным" пониманием
бытия, средства для положительного устранения
этой неудовлетворенности применяются не всегда
182 Густав Шпет. ЯВЛЕНИЕ И СМЫСЛ
годные. Часто вместо исследования того, чем же не
удовлетворяет нас рациональное познание и, следовательно,
критического анализа того, что же в
рациональном познании неудовлетворительно, составляет
ли это неудовлетворительное его сущность,
как это и почему вдруг развенчивается и обесценивается
орудие, столько веков верно служившее
истине, и, словом, вместо отыскания плохого в нем и
исправления, оно целиком забраковывается. Ratio,
как орудием, пользовался Платон, им же пользуются
и современные эпигоны других великих умов,-
почему же неудовлетворительность этого орудия в
руках последних должна вести к отрицанию самого
орудия? Вместо ответа на этот вопрос мы нередко
встречаем провозглашение таких средств, которые и
оценке, как средства, не подлежат. И все-таки мы
рукоплещем декадентской философии, взывающей к
темным сторонам сознания и направляющейся реабилитировать
то, чем человек не отличается от
скота, и имя ratio меркнет в тьме инстинкта или elan
vital... Но пока автору "Le Rire" удалось открыть
"смешные" стороны рациональной философии, положительная
же философия требует и положительных
средств, а как мы хотели здесь показать, эти
средства должны быть не только осмысленными, но
средствами самого смысла,- самим разумом.
Закладка в соц.сетях
