Жанр: Философия
Философия истории: Учебное пособие.
...ве клише, и все,
что не подпадает под эти клише, исключается из сознания, остается
бессознательным. Нет, пожалуй, ничего такого, во что бы человек не поверил или
от чего бы не отказался под угрозой остракизма, будь она внутренней или внешней"
(Фромм Э. Душа человека. М., 1992. С. 349).
2 См.: Утопия и утопическое мышление. Антология зарубежной литературы. М., 1991.
С. 44-45. При Сталине планомерно и беспощадно уничтожались все формы
утопического эксперимента - от толстовских коммун до кружков эсперантистов.
Существовал фактический запрет на научную фантастику. В частности, книга И.
Ефремова "Туманность Андромеды" смогла выйти в свет только в 1956 г., в
хрущевскую оттепель.
3 Альберико да Романо, потеряв на охоте сокола, спустил свои штаны и показал
Господу зад в знак хулы и поношения. Когда же он возвратился домой, он пошел и
справил нужду на алтарь, на то самое место, где освящалось тело Христово. Л. П.
Карсавин приводит этот факт как свидетельство "жажды веры", боязни разувериться
и поддаться сомнениям, а не как доказательство неверия и всеотрицания (См.:
Карсавин ЛЛ. Основы средневековой религиозности в ХII-ХШ веках, преимущественно
в Италии. Пг., б.г. С. 42).
432
жил в этой атмосфере, но его религиозное поведение, как правило, было
автоматическим" [1]. Сходным образом советский человек не размышлял, верить ли
ему в социализм и коммунизм. Он жил в атмосфере строительства коммунизма, хотя
многое из того, что требовала идеология, делал машинально.
Вера тоталитарного человека слагается из четырех основных моментов:
- вера в тех, кто нашел правильный путь к обществу будущего;
- вера в тех, кто борется за реализацию общества будущего, дает блага жизни или
лишает их;
- вера в действенность лозунгов, призывов, ритуала;
- вера в антисоциальные разрушительные силы, мешающие продвижению к обществу
будущего.
Можно отметить, что по своей структуре характерная для тоталитарного общества
вера полностью совпадает с верованиями первобытных племен [2]. Она совпадает
также с системой верований средневекового феодального общества. Это показывает,
что коллективизм всегда - начиная с примитивно-коллективистического общества и
кончая коллективизмом индустриального общества - имеет структурно одну и ту же
систему веры [3].
1 Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 336.
2 См.: Тэрнер В. Символ и ритуал. С. 15.
3 На близость коммунистической веры к системе напряженной религиозной веры
обращает внимание свидетель революции, поэт М. Волошин:
Политика была для нас раденьем,
Наука - духоборчеством,
Марксизм - догматикой,
Партийность - аскетизмом.
Вся наша революция была
Комком религиозной истерии.
(Волошин М. Россия // Стихотворения и поэмы: В 2 т. Париж, 1982. Т. 1. С. 348).
Хорошим примером того, что вера советского человека в свое общество, в его цель,
в коммунистическую партию, ведущую общество к этой цели, была не показной, а
естественной, могут служить писатели И. Ильф и Е. Петров. В их романах
"Двенадцать стульев" и "Золотой теленок" в острой и злободневной форме описан
конкретный период из жизни советского общества: 1927-1931 гг., время утверждения
социалистических идеалов. Романы выразили эпоху в непринужденно веселой форме.
Авторы восторгаются происходящим, их оптимизм искренен. Ильф и Петров не
притворялись, не насиловали себя, не вели двойной жизни. Они без раздумий
признавали советскую власть и в общем и целом - партийную линию. Петров писал
уже после кончины соавтора: "Для нас, беспартийных, не было выбора - с партией
или без. Мы всегда шли с ней". Эти слова стали популярными, они выражали общее
отношение к партии. Ильф и Петров безоговорочно восторгались индустриализацией и
коллективизацией, разоблачали вредителей и кулаков, презирали свергнутые классы
и их культуру, охотно поносили "проклятое прошлое" России. Популярный писатель
тридцатых годов Л. Славин, близко знавший Ильфа и Петрова, рассказал много лет
спустя: "Уже будучи известным писателем, Ильф
подарил свою книгу одному полюбившемуся ему офицеру МГБ и сделал при этом
надпись: "Майору государственной безопасности от сержанта изящной словесности" .
Судя по всему, в дружбе "сержанта литературы" с майором госбезопасности в 30-е
гг. не было ничего особенного. Можно вспомнить, что в старой России не только
литераторы, но даже армейские офицеры не подавали руки жандармским офицерам.
Петров, в частности, вспоминал о себе в конце 30-х гг.: "Я переступал через
трупы умерших от голода людей и проводил дознание по поводу семи убийств. Я вел
следствия, так как следователей судебных не было. Дела сразу шли в трибунал.
Кодексов не было и судили просто - "Именем революции..." [2]. Грозные слова
"Именем революции" произносились, как свидетельствуют источники, при расстрелах.
Можно было послужить в трибунале, а потом писать веселые фельетоны и романы. В
то время подобное казалось вполне естественным. С. Гехт рассказывал, как он
вместе с Ильфом и Петровым путешествовал на пароходе по строящемуся
Беломорканалу: пояснения по ходу дела давал им начальник лагеря, а Ильф и Петров
"мастерили веселую газету" [3].
30-е гг. были в Советском Союзе бодрым и веселым временем, несмотря на все
несомненные житейские тяготы этого периода.
О том, что власть внимательно следила за тем, чтобы в эту атмосферу не
вторгались элементы раздумий и грусти, хорошо говорит история одного портрета
Пушкина. Художник М. Чаусовский работал над этим портретом около полутора лет, с
мая 1936 г. по январь 1937. В марте портрет был выставлен в Доме учителя на
Мойке. Все обсуждение выставки свелось к спору о работе Чаусовского. Художник
изобразил поэта так, как это не было принято в царстве соцреализма: Пушкин на
портрете был грустен. Портрет был запрещен. В марте 1941 г. Чаусовского посадили
в тюрьму за контрреволюционную агитацию. Формально портрет был не при чем, но
художник писал в письме: "...мы оптимисты, а у меня Пушкин не улыбается.
Конечно! Я испытал на себе участь многих художников, не желающих халтурить...
Ежедневно, ежечасно вставал вопрос - как с семьей прожить день? ...Странным и
совершенно невероятным кажется, что в Советском Союзе масса художников
поставлена еще в гораздо более тяжелое положение, чем был поставлен я, и именно
художников, всем существом своим преданных делу и не желающих идти по линии
наименьшего сопротивления. Некоторые из них погибли: Вахромеев, участник
гражданской войны, впоследствии окончивший Академию художеств, - способный
художник - долго наведывался в союз за помощью. Наконец получил 500 рублей от
союза и в тот же день... умер от истощения... Диманд... не вынес материальных
тягот - бросился в Фонтанку. Купцов... повесился...". Это письмо было написано в
1938 г. В 1942 г. Чаусовский умер в лагере на Севере [4].
1 Слово. 1990. № 3. С. 17.
2 См.: Там же. С. 18.
3 См.: Там же.
4 См.: Тушин А. Александр Сергеевич 37-го // Московский комсомолец. 1995. 6
июня.
Основные факторы, придававшие жизни в тоталитарном обществе яркость и остроту,
были, в общем, те же, что и в средневековом обществе. Средневековые шествия и
процессии были заменены демонстрациями и митингами, посещения церкви -
регулярными собраниями членов партии и беспартийных, публичные казни - столь же
частыми и жестокими публичными процессами и т.д.
В средние века каждый третий день был праздником, в тоталитарном обществе
праздники приходились на каждый второй день.
Постоянно разоблачались вездесущие вредители. В сельском хозяйстве, к примеру,
их число доходило до трети всех работавших. Пойманные шпионы оказывались
одновременно агентами двух, а то и трех разных стран. Непрерывно готовились и
только случайно проваливались заговоры против вождей. Печать и радио были
переполнены сообщениями о судах над вредителями, шпионами и врагами народа, о
приведении в исполнение смертных приговоров им и т.п. Все это нагнетало
атмосферу постоянной опасности и внушало страх.
"Самая большая проблема тех лет - люди всего очень боялись, - вспоминает дочь
посла Нидерландов в СССР в начале 50-х гг. - Даже на улицах было заметно, как
они скованы, как они ходят, опустив головы, стараясь не глядеть друг на друга.
Мы, иностранцы, были изолированы от населения, которому строжайше запрещалось
разговаривать и общаться с нами. Тем не менее мы становились свидетелями многих
событий, которые власти хотели бы скрыть... Атмосфера репрессий была, я бы
сказала, физически ощутима... В воздухе присутствовало нечто, мешавшее свободно
дышать даже тем, кому ничего не угрожало. Куда бы вы ни пошли, везде это
чувствовалось... После 1948 года советским женщинам, вышедшим замуж за
иностранцев, власти запретили выезжать из страны. Но это не самое страшное, что
с ними произошло. В 1948 году, насколько мне известно, насчитывалось
четырнадцать браков британских подданных из числа работавших в Москве дипломатов
и журналистов с советскими женщинами. Вскоре этих британцев стал преследовать
злой рок - их жены, подданные СССР, начали одна за другой исчезать. В 1950 году
из четырнадцати осталось всего три. Остальные сгинули так же бесследно, как и
трое сотрудников нашего посольства. И тогда британский посол сказал, что эти три
оставшиеся женщины должны постоянно проживать на территории британского
посольства. Но и это их не уберегло... За ними, видимо, велась настоящая охота.
В конце концов двоих похитили. Последняя находилась, казалось, под неусыпным
наблюдением англичан. Если она и покидала изредка территорию посольства, то
всегда в сопровождении мужа и еще одного-двух его соотечественников. Однажды мы
встретили ее в Большом театре с неизменно сопровождавшими лицами. А наутро
узнали, что как раз в тот вечер при выходе из театра неизвестные лица силой
захватили и ее" [1].
1 Плуттшк А. Баронесса и Россия // Известия. 1996. 14 нояб.
Вместе с тем непрерывно выдвигались программы радикального преобразования всех
сфер жизни и в первую очередь народного хозяйства. Планы регулярно
перевыполнялись благодаря трудовому энтузиазму масс. В самых разных областях
демонстрировались чудеса сверхвысокой, превышающей человеческие возможности
производительности труда. Росли ряды добровольных парашютистов, танкистов,
ворошиловских стрелков и т.д. Народ готовился к предстоящей жестокой, но
победоносной войне: "Малой кровью на чужой территории..." Все лучшее в культуре
и спорте постоянно оказывалось в стране, строящей самое передовое в мире
общество. Дети разоблачали вражеские происки своих родителей и с удовлетворением
сажали их в тюрьму. Простые люди обнаруживали неожиданную глубину души [1].
Впереди всех были члены партии во главе со своим вождем, являвшимся одновременно
и любимым вождем всего народа.
Удивительно, как мало нового придумало в сравнении со средними веками
тоталитарное общество для оживления жизни, придания ей ощущения динамизма,
яркости и остроты. Однако старые приемы на почве индустриального общества
приобретали новый размах и особую силу.
Упрощенная манера мотивации и легковерие
Коллективистическое общество заметно тяготеет к формализму, отрыву формы от
содержания и абсолютизации ее. Внешнее, жесткое, формальное правило едва ли не
целиком определяет жизнь и деятельность коллективистического человека, его
отношение к миру и к другим людям. Формализм проистекает из ощущения
предназначенности всех вещей заранее определенным целям, из очерченности всякого
представления незыблемыми границами. В социальной сфере такие границы
устанавливаются прежде всего господствующей идеологией, твердыми авторитетами и
непререкаемой традицией.
"Как смертные, так и повседневные грехи подразделяются в соответствии с жесткими
правилами, - пишет Й. Хейзинга о средневековом обществе. - Правовое чувство
непоколебимо, словно стена; оно ни на мгновение не испытывает сомнения:
преступника судит его преступление, как гласит старинная поговорка, выражающая
принцип судопроизводства" [2]. Всеобъемлющий формализм стимулирует веру в
неукоснительное воздействие произнесенного слова, что в позднее средневеко1
"Простой советский человек", не обремененный особыми познаниями, но интуитивно
схватывавший, как ему казалось, суть всего, агрессивный в отстаивании своих
взглядов, не был выдумкой советских писателей и поэтов. Он существовал реально и
являлся прообразом того "нового человека", которого намеревался создать со
временем коммунистический режим. "Большевики хотели, - пишет Б. Парамонов, -
чтобы инвалид Гаврилыч был Бетховеном. Главная их гнусность в том, что они
убедили Гаврилыча, он еще и сегодня считает себя Бетховеном и поэтому страдает в
новом мире рок-музыки" (Парамонов Б. Конец стиля. М., 1997. С. 217).
2 Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 261.
вье проявляется в благословениях, заговорах, в языке судопроизводства.
"Составленное по всей форме ходатайство содержит в себе нечто величественное,
торжественно-настоятельное, вроде тех пожеланий, которые звучат в сказках" [1].
Аналогичным образом обстоит дело и в тоталитарном обществе, где жестким, чисто
формальным образом расписаны права и обязанности индивидов, процедуры проведения
коллективных мероприятий, прикрепления людей к трудовым коллективам, проступки и
наказания за них. Правовое чувство здесь так же непоколебимо ине знает сомнений.
Когда в августе 1936 г. было опубликовано обвинительное заключение по делу
группы Зиновьева - Каменева, еще до суда пресса начала широкую кампанию с
требованием "Смерть предателям!" На собраниях рабочих на заводах, в партийных
организациях принимались резолюции, требовавшие расстрела, и их тут же
перепечатывали во всех газетах. "Многие из тех, кто жил в России в эти годы, -
пишет А. Бул-лок, - свидетельствуют, что огромное большинство советских граждан,
не только рабочие и служащие, но и интеллигенция, верили, что арестованные и
подсудимые действительно были врагами народа, готовившими заговор" [2]. Сам
термин "враг народа" выступал как то заклинание, действие которого должно
сказаться немедленно и неукоснительно.
С формализмом как следованием форме и правилу связан широко распространенный в
коллективистическом обществе идеализм - уверенность в том, что каждый возникший
вопрос должен получить идеальное решение. Для этого нужно только познать
правильное соотношение между частным случаем и общими истинами, устанавливаемыми
принимаемой доктриной. Само это соотношение выводится, когда к фактам
прилагаются формальные правила. Вторжение общества во все сферы жизни индивида,
включая его личную и интимную жизнь, рас-писанность и регламентация всех сфер
человеческой деятельности, следование традициям и авторитетам позволяли всегда
надеяться, что какой бы необычной ни казалась проблемная ситуация, всегда
найдутся общие истины и универсальные правила, с помощью которых будет найдено
ее разрешение. И оно будет не просто хорошим, а лучшим из лучших, т.е.
идеальным.
Такое истолкование процедуры решения конкретных проблем так или иначе ведет к
казуистике - применению к отдельным частным случаям общих догматических
положений. "Так решаются не только вопросы морали и права; казуистический подход
господствует помимо этого и во всех прочих областях жизни" [3]. Й. Хейзинга
говорит это о
1 Хейзинга Й. Указ. соч. С. 263.
2 Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Т. 2. С. 77.
3 Хейзинга Й. Указ. соч. С. 259.
средних веках, но это верно и в отношении всякого коллективистического общества.
Решение возникающих проблем преимущественно на основе твердо установленных
правил придает коллективистической культуре важный игровой характер:
коллективистическая жизнь разворачивается как универсальная, охватывающая все
общество игра, слагающаяся из частных, относящихся к разным областям и
относительно самостоятельных игр.
Из всеобщего формализма вытекает типичная для коллективизма донельзя упрощенная
манера мотивации. "В любой ситуации, в любом случае взаимосвязи усматриваются
лишь немногие черты, которые, однако, страстно преувеличиваются и ярко
расцвечиваются; изображение отдельного события постоянно являет резкие и
утяжеленные линии примитивной гравюры на дереве" [1]. Эта простота предлагаемых
объяснений, опора их не на целостный анализ ситуации, а лишь на выделение
немногих, бросающихся в глаза и привычных ее черт свойственна не только
средневековому обществу, но и в еще большей мере тоталитарному обществу. Для
объяснения всегда бывает достаточно одного-единственного мотива, и лучше всего
самого общего характера, наиболее непосредственного или самого грубого. В итоге
почти всегда получается, что объяснение всякого случая готово как бы заранее,
оно дается с легкостью и с готовностью принимается на веру.
"Для бургундцев мотив убийства герцога Орлеанского держится на всего лишь одной
причине: король попросил герцога Бургундского отомстить за измену королевы с
герцогом Орлеанским. Причина грандиозного восстания в Генте - по мнению
современников, из-за формулировок послания - признается вполне достаточной" [2].
В 1936 г. Бухарин в очередной раз поверил Сталину и попросил прощения у пленума
Центрального комитета партии. Однако это не спасло его от яростных обвинений.
Бухарин заявил: "Я лгать на себя не буду!", на что Молотов ответил: "Не будете
признаваться - этим и докажете, что вы фашистский наймит, они же в своей прессе
пишут, что наши процессы провокационные. Арестуем - сознаетесь!" [3]
Удивительный аргумент: если сознаешься, то шпион, если же не сознаешься, то тем
более шпион. И еще один аргумент, уже "к палке": все арестованные сознаются.
В 1927 г., когда проходил съезд партии, храбрый кавалерийский командир времен
гражданской войны Д. Шмидт, в черной кавказской бурке и каракулевой папахе
набекрень, встретил Сталина, когда тот выходил из Кремля, и набросился на него с
ругательствами, угрожая своей саблей когда-нибудь обрезать генеральному
секретарю уши. Инцидент был скоро забыт, но не Сталиным. В 1937 г. Шмидт был
арестован, последовали месяцы допросов, избиений, пыток, в конце концов Шмидт
сломался и согласился подписать показания. Но его показания так и не
понадобились: он был расстрелян без всяких церемоний в мае 1937 г. В атмосфере
чрезвычайно упрощенной мотивации иногда можно было обойтись вообще без
приведения каких-либо мотивов [4].
1 Там же. С. 263.
2 Там же.
3 См.: Буллок К. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Т. 2. С. 85.
4 См.. Буллок К. Указ. соч. С. 89.
Последний показательный процесс происходил в марте 1938 г. Обвинительное
заключение перечисляло весь набор преступлений против революции: от шпионажа и
убийств до планов расчленения страны, свержения советской власти и
восстановления капитализма. Персонально для Бухарина придумали совершенно новое,
очевидно нелепое обвинение: то, что он был ближайшим соратником Ленина,
послужило поводом инкриминировать ему замысел убить Ленина двадцать лет назад, а
заодно Свердлова и Сталина [1]. Обвинители не утруждали себя поисками особо
убедительных доводов. Один и тот же человек мог быть обвинен в том, что он
является одновременно английским, немецким и японским шпионом. И. Смирнова,
участвовавшего в революции 1905-06 гг. и в гражданской войне, сослали в 1927 г.,
а в 1933 г. посадили в тюрьму. Когда на суде Смирнов справедливо возразил, что
он вряд ли мог руководить каким-либо заговором, сидя в тюрьме, Вышинский
отмахнулся от него, сказав, что это "наивное" утверждение, что был обнаружен
тайный код, при помощи которого Смирнов мог поддерживать связь с другими
заговорщиками. И хотя никакого кода и никаких иных доказательств связи не было
представлено, все равно считалось доказанным, что он мог поддерживать связь .
Если в судебных делах, где речь шла о жизни и смерти человека, доказательства
могли быть столь легковесными, то можно представить себе их весомость в других,
менее серьезных делах.
Столь же легковесной была мотивация в нацистской Германии, и, что самое
поразительное, она с готовностью принималась на веру.
Даже в марте 1945 г. Гитлер продолжал повторять ритуальные ссылки на секретное
оружие, которое немедленно преобразит войну, включая теперь атомную бомбу.
Шпеер, посетивший в это время западную Германию, был поражен, узнав, что члены
партии, как перед этим министры, а теперь фермеры в Вестфалии, все еще верили,
что "у фюрера что-то в запасе, и в последний момент он этим воспользуется. И
тогда наступит поворотный пункт. Он допустил врага так глубоко в нашу страну,
чтобы тот попал в западню" . Аналогичные разговоры о "западне", в которую Сталин
якобы намеренно завлек немцев, были в ходу и в России осенью 1941 г., когда
страна находилась на грани краха.
Любимой фигурой для Гитлера был император Фридрих Великий. Его портрет был
единственным украшением апартаментов фюрера в бункере, где он закончил свою
жизнь. Гитлера зачаровывала параллель между собственным положением и положением
Фридриха в 1762 г., когда тот был разгромлен, окружен и собирался покончить
жизнь самоубийством. Тогда в последний момент вмешалось провидение - внезапно
умерла русская царица Елизавета и ее наследником стал царь Петр III, ярый
поклонник германского императора, - и Фридрих был спасен. "Подобно великому
Фридриху, - говорил Гитлер, - мы ведем борьбу с коалицией, а коалиция,
запомните, не есть что-то стабильное, она существует по воле горстки людей. Если
бы получилось так, что Черчилль вдруг исчез, все бы переменилось в мгновение
ока" [4]. Это зыбкое рассуждение по аналогии казалось Гитлеру - и не только ему
- чрезвычайно убедительным и поддерживало его веру в благоприятный исход событий
до самого последнего момента.
1 См.: Буллок К. Указ. соч. С. 97.
2 См.: Там же. С. 72-73.
3 Там же. С. 531.
4 Там же. С. 533.
Поразительное легкомыслие и легковерие средневекового человека Й. Хейзинга
объясняет формализмом средневековой жизни, ее чрезвычайной напряженностью, а
также влиянием повышенной возбудимости и легко разыгрывающегося воображения
людей той эпохи. Это легкомыслие может даже внушить впечатление, что они вообще
не имели
никакой потребности в реалистическом мышлении. Легковерием и отсутствием
критицизма проникнута каждая страница средневековой литературы [1]. "Там, где
разъяснение каждого случая всегда наготове, дается с такой легкостью и тотчас же
берется на веру, с той же необычайной легкостью выносятся и неправильные
суждения. Если мы согласимся с Ницше, что "отказ от ложных суждений сделал бы
жизнь немыслимой", то тогда мы сможем именно воздействием этих неверных суждений
частично объяснить ту интенсивность жизни, какою она бывала в прежние времена. В
периоды, требующие чрезмерного напряжения сил, неверные суждения особенно должны
приходить нервам на помощь. Собственно говоря, человек средневековья в своей
жизни не выходил из такого рода духовного кризиса; люди ни на мгновение не могли
обходиться без грубейших неверных суждений, которые под влиянием узкопартийных
пристрастий нередко достигали чудовищной степени злобности" [2].
Легкомысленным и легковерным является не только средневековый человек, но и
всякий коллективистический человек. Индивиды тоталитарного общества мало
уступают в легковерии средневековому человеку, психологию которого нередко
сравнивают с детской, имея в виду ее наивность и неустойчивость [3].
1 См.: Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 265.
2 Там же. С. 264.
3 "Порядок творенья обманчив, как сказка с хорошим концом" - эта поэтическая
апофегма может считаться кратчайшей формулой советского исторического опыта, -
пишет, например, Б. Парамонов. - Вообще все время вспоминается слово "сказка",
куда более уместное в данном случае, чем мудреное слово "утопия". А где сказка,
там дети. Инфантилизм советского человека бесспорен, и многие талантливые люди
даже возводят это качество в перл создания, в этом они видят преимущество
социализма... Но больше всего это напоминало именно детский сад.
Канонизировалась условность сказочного зла, волк фиксировался в образе бабушки.
Злодейство, скажем, Сталина не могло не ощущаться хотя бы на бессознательном
уровне, и "культ личности" возник не как хитрая политика диктатора, а как
естественная реакция смертельно испуганного общества. Это была защитная реакция,
действие механизма психологической защиты, куда более важной, чем любая
"социальная защищенность" (Парамонов Б. Конец стиля. С. 204).
Легковерие советского человека хорошо отразил Л. Фейхтвангер в книге "Москва,
1937". Сам он приехал в Россию с явным и, как говорят, небескорыстным намерением
поддержать коммунистический режим, но та легкость, с которой советские люди
подхватывали все обвинения, звучавшие на процессе Радека - Пятакова, его
удивила.
Почему кроме признаний самих обвиняемых на процессе не было представлено никаких
доказательств? "Если имелись документы и свидетели, спрашивают сомневающиеся, то
почему же держали эти документы в ящике, свидетелей - за кулисами и
довольствовались не заслуживающими доверия признаниями?.. Это правильно,
отвечают совет440
ские люди, на процессе мы показали некоторым образом только квинтэссенцию,
препарированный результат предварительного следствия... Нас интересовала чистка
внутриполитической атмосферы. Мы хотели, чтобы весь народ, от Минска до
Владивостока, понял происходящее. Поэтому мы постарались обставить процесс с
максимальной простотой и ясностью. Подробное изложение документов, свидетельских
показаний, разного рода следственного материала может интересовать юристов,
криминалистов, историков, а наших советских граждан мы бы только запутали таким
чрезмерным нагромождением деталей. Безусловное признание говорит им больше, чем
множество остроумно составленных доказательств" [1]. Из этого легковесного
объяснения можно понять только, что важным был не столько суд с его дотошным
разбирательством и взвешиванием доводов "за" и "против", а чисто политическая,
пропагандистская акция, где простота и ясность важнее уб
...Закладка в соц.сетях
