Жанр: Философия
Философия истории: Учебное пособие.
...зависимо от каких-либо
дальнейших его определений. Это, в частности, любовь к будущим поколениям и
связанная с этим ответственность перед ними.
1 Фромм Э. Психоанализ и религия // Сумерки богов. М., 1989. С. 200.
2 Франк С.Л. С нами Бог. Париж, 1964. С. 175.
3 Гегель Г.В.Ф. Философия религии. М., 1975. Т. 1. С. 142.
4 См.: Древнекитайская философия. М., 1973. Т. 2. С. 88.
476
На четвертой ступени индивидуалистической любви - любовь к родине, любовь к
жизни, любовь к богу и т.п.
Пятая ступень - это любовь к природе, и в частности, космическая любовь,
направленная на мир как целое и говорящая о единстве человека и мира, об их
слитности и даже взаимовлиянии.
Шестая ступень - любовь к истине, любовь к добру, любовь к прекрасному, любовь к
справедливости и т.п.
Седьмая ступень - любовь к свободе, любовь к творчеству, любовь к славе, любовь
к власти, любовь к своей деятельности, любовь к богатству, любовь к "закону и
порядку" и т.п.
Восьмая ступень - любовь к игре, любовь к общению, любовь к собирательству,
коллекционированию, любовь к развлечениям, к постоянной новизне, к путешествиям
и т.п.
И наконец последняя, девятая ступень, которая, собственно, уже и не является
"ступенью любви" - влечение к пище, пристрастие к сквернословию и т.п.
В этом движении от первой ступени любви к ее последней ступени достаточно
отчетливо обнаруживаются некоторые устойчивые линии.
Прежде всего по мере удаления от высшей ступени уменьшается эмоциональная
составляющая любви, непосредственность и конкретность этого чувства.
От ступени к ступени падает также интенсивность любви, охват ею всей души
человека. Эротическая любовь или любовь к детям могут заполнить всю
эмоциональную жизнь индивида. Любовь к творчеству и любовь к славе чаще всего
составляют только часть такой жизни. Пристрастие к игре или к коллекционированию
- только один аспект целостного существования человека, к тому же, как правило,
аспект, лишенный самостоятельной ценности.
Уменьшается от ступени к ступени и охватываемое любовью множество людей.
Эротическая любовь захватывает каждого или почти каждого. Бога, истину или
справедливость любят уже не все. Любовь к славе или к власти - удел немногих.
С уменьшением непосредственности и конкретности любви растет социальная
составляющая этого чувства. Она присутствует и в любви к себе, и в любви к
детям, но она гораздо заметнее в любви к власти, любви к свободе или богатству.
С удалением от центра все более выраженными и распространенными становятся
влечения, полярно противоположные отдельным видам любви. Эротическая любовь не
имеет, как кажется, своей ясной противоположности (если не считать такой
противоположностью гомосексуальную любовь). Но уже любви к жизни достаточно
отчетливо противостоит влечение к разрушению и смерти. Любви к истине еще резче
противостоит пристрастие ко лжи, а любви к справедливости - тяга к
привилегиям и вообще к несправедливости. Еще яснее противоположность и почти
одинаковая распространенность любви к свободе и неприязни к ней, "бегства от
свободы". Наконец те, кто сосредоточивает свое внимание на коллекционировании
или игре, составляют явное меньшинство в сравнении со всеми теми, кто считает
подобные пристрастия ненужными или даже вредными.
Чем дальше от первой ступени любви, тем обычно ниже стандартная оценка тех
ценностей, на которые направлена любовь. Мы скорее готовы понять и простить
крайности эротической любви или любви к жизни, чем крайности стремления к славе
или к богатству; равнодушие к красоте извинительнее, чем равнодушие к близким. С
удалением от первой ступени те ценности, на которые может быть направлена
любовь, становятся все более неустойчивыми, амбивалентными.
В коллективистическом обществе иерархия видов любви совершенно иная [1]. Ее
первая, высшая ступень непосредственно связана с той великой целью, которую
ставит перед собой такое общество, и воздействие этого "верха" иерархии
сказывается на всех других ступенях. В средневековом обществе вершиной иерархии
является любовь к небесному миру и богу, все остальные виды любви находятся в
подчинении и истолковываются в ее свете. В коммунистическом обществе высшей
формой любви является любовь к делу построения нового, совершенного во всех
отношениях общества. Эта любовь должна подчинять себе все другие виды любви,
каждым из которых можно пожертвовать ради нее. В нацистской идеологии высшей
целью и высшим объектом любви выступает создание совершенного арийского
государства.
1 См.: Ивин А.Л. Мы родились от папы, мамы и... вождя // Демократическая газета.
1991. 4 дек.
Поскольку тоталитарный высший идеал не совместим со средневековым, в
тоталитарном обществе любовь к богу уступает место своей противоположности -
неприязни к нему, а то и ненависти. Атеисты склонны считать любовь к богу
лишенной искренности и глубины. Истолкованная упрощенно и прямолинейно, она
превращается во что-то вроде притворства. Из любви к богу исключаются такие ее
компоненты, как любовь человека к человеку и космическая любовь. Стирается
различие между "любовью к богу" и "любовью в боге". В любви человека к богу
определенно есть мистический, недоступный разуму элемент, и в ней он выражен,
пожалуй, сильнее, чем в любой другой любви. В этом одна из причин того, что
тоталитарный атеизм, сводящий религиозную веру к ее земной основе с помощью
самых, казалось бы, убедительных аргументов, нередко не достигает своей конечной
цели: даже соглашаясь с приводимыми доводами, верующий может по-прежнему
относиться к богу с любовью.
Коллективистический идеал, как бы он ни различался в разных коллективистических
обществах, исключает любовь к себе, неправомерно отождествляя ее с эгоизмом.
Особенно это заметно в случае тоталитаризма, категорически отбрасывающего такую
любовь и настойчиво готовящего своих членов к героизму и самопожертвованию. Но
любовь к себе противоположна эгоизму. Эгоизм - это жадное внимание к самому
себе, предпочтение собственных интересов интересам других людей. Проистекая из
недостатка любви к себе, эгоизм является попыткой компенсировать этот
недостаток. В сущности эгоизм, делающий человека некритичным, тщеславным и
одиноким, унижает и ослабляет его, в то время как любовь сообщает ему большую
независимость - прежде всего независимость от собственных его слабостей и
пороков. Проникнутая разумом, любовь к себе возвышает человека, делает его
равным любому иному человеку. Такого рода рассуждения об отличии любви к себе от
эгоизма не кажутся, однако, коллективисту убедительными. Любовь к себе делает
человека личностью, придает индивиду автономию, которая совершенно неприемлема
для коллективизма.
Коллективистическое общество отрицательно относится также к любви к богатству.
Умеренный средневековый коллективизм только порицает стремление к богатству и
связанную с ним алчность; коммунизм в корне пресекает имущественное неравенство
и объявляет богатство одних и бедность других источником всех социальных бед;
нацизм за короткое время своего существования не сумел прояснить для себя вопрос
о собственности и не дошел до упразднения частной собственности, но и он
определенно тяготел к осуждению крупной собственности, особенно не находящейся
на службе у государства.
В средние века имущественное неравенство было велико, и ни у кого не возникало
мысли если не устранить его, то хотя бы существенно уменьшить. Тем не менее вся
идеология средневекового общества пронизана восхвалением бедности и
категорическим осуждением корыстолюбия. Христос призывал уподобиться лилиям, не
пекущимся о завтрашнем дне. Через тысячу с лишним лет Франциск Ассизский,
основавший Орден францисканцев, не владевший никакой собственностью, наставлял:
"Прошу вас, братцы, будьте мудры, как брат наш одуванчик и сестра маргаритка,
ибо они не пекутся о завтрашнем дне, а у них короны, как у королей и
властителей, и у Карла Великого во всей его славе" [1].
1 Цит. по: Честертон Г.К. Франциск Ассизский // Вопросы философии. 1989. № 1. С.
114.
Франциск напутствовал желающего вступить в братство: не стоит бежать за
разбойником, чтобы отобрать свои украденные башмаки, а лучше побежать за ним и
подарить ему еще и чулки. В этих наставлениях и осуждение своекорыстия, и даже
кроткая насмешка над самой идеей собственности. Однако средние века не
торопились привести реальную жизнь в соответствие с евангельским идеалом
беззаботного отказа от всякой собственности.
Корыстолюбие осуждалось на всем протяжении средних веков, ибо в Писании
недвусмысленно было сказано: "Корень бо всех зол есть сребролюбие". Хотя
последнее прямо не фигурирует в ряду смертных грехов, в конце средневековья
стало укрепляться убеждение, что именно необузданная алчность ведет к гибели
мира. "Ни одно зло этого времени, - пишет Й. Хейзинга, - не поминается чаще
корыстолюбия. Гордыню и корыстолюбие можно противопоставлять друг дргу как грехи
прежнего и нового времени" [1]. Гордыня считалась главным грехом в цветущем
феодальном обществе, истоком и причиной всякого зла: возгордившись, Люцифер
положил начало всяческой гибели; из гордыни, говорил Блаженный Августин, грехи
вырастают, как растение из семени. С началом разложения феодального общества и
усилением власти богатства прежнее богословское подчеркивание гордыни
заглушается постоянно увеличивающимся хором голосов тех, кто всевозможные
бедствия этого времени выводит из бесстыдно возрастающей алчности, - как ни
проклинал ее Данте: "Слепая алчность!" [2]. Таким образом, любовь к богатству не
была отчетливо выражена в период средневековья: официальная идеология того
периода была больше озабочена осуждением гордыни, чем корыстолюбия. Последнее
начинает угрожать этой, умеренно коллективистической идеологии, только с началом
формирования основ нового, капиталистического общества. Только в нем любовь к
богатству получает права на свое существование.
1 Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 29.
2 См.: Там же.
Любовь к дальнему
Коллективизм не только отрицает и устраняет из жизни определенные виды любви,
вполне допустимые в индивидуалистическом обществе, но и существенно
трансформирует все иные ее виды.
Прежде всего иным является отношение к эротической любви, столь важной для
индивидуалистического общества. Она отходит на второй план и никак не
сказывается на господствующем представлении о предназначении человека. Общество
не прилагает никаких усилий, чтобы эта любовь сделалась фактором, оказывающим
позитивное воздействие на формирование индивида, на придание ему такой полноты,
насыщенности и остроты бытия, каких не способно дать ничто иное.
Кардинально переосмысливает коллективистическое общество и старую идею любви к
ближнему. "Ближним" считается в первую очередь не тот, с кем человека сводят
обстоятельства жизни, и даже не тот, с кем он связан узами кровного родства, а
тот, с кем его соединяет общая идея, общее дело и общая великая цель.
Средневековое общество настаивает на любви к братьям во Христе и одновременно
требует не только неприязни, но даже ненависти к инаковерующим. Коммунизм
проповедует любовь лишь к братьям по общему делу создания нового, совершенного
общества и ненависть ко всем, кто остается на стороне старого,
капиталистического общества. Известный лозунг, записанный в "Моральном кодексе
строителя коммунизма: "Человек человеку - друг, товарищ и брат",
распространяется только на тех, кто борется за утверждение коммунистического
строя, но никак не на тех, кто является противником в этой борьбе. Знаменитый
Павлик Морозов, кумир советской детворы, больше отца родного любил колхозный
строй и тех, кто боролся за его установление.
Нацизм исключает из сферы любви к ближнему всех, кто не относится к избранной
расе.
Коллективизм провозглашает не просто любовь к ближнему, независимо от того,
какими идеалами руководствуется ближний, но требует "братской любви", однако
только к "братьям по вере". Такая любовь включает ответственность за ближнего,
но не чувство единства с ним. Наиболее близким в итоге оказывается наиболее
твердый в вере.
Результатом переосмысления новозаветного изречения "Возлюби ближнего, как самого
себя" оказывается то, что Ницше называл "любовь к дальнему". Под "дальним" он
подразумевал человека будущего - сильного, независимого, с необычайной волей
[1].
1 "Разве я советую вам любовь к ближнему? - вопрошает Ницше. - Скорее еще я
советую вам бежать от ближнего и любить дальнего! Выше любви к ближнему стоит
любовь к дальнему и будущему..." (Ницше Ф. Так говорил Заратустра. СПб., 1907.
С. 64). См.: Франк С.Л. Ницше и этика любви к дальнему" // Сочинения. М., 1990.
С. 11-64. Ср. слова Ивана Карамазова: "Я тебе должен сделать одно признание,
сказал Иван: я никогда не мог понять, как можно любить своих ближних. Именно
ближних-то, по-моему, и невозможно любить, а разве дальних" (Достоевский Ф.М.
Соч.: В 30 т. М., 1959. Т. 14. С. 215).
В коммунистическом обществе любовь к дальнему культивируется прежде всего как
любовь к будущим поколениям, тем счастливым потомкам, которые будут жить при
коммунизме. Они не внуки и правнуки того, кто их любит, это вообще не
родственная линия. Это абстрактные люди, которые будут жить через столетия в
прекрасных городах, в домах с мраморными полами и колоннами из алюминия. Их надо
очень любить, ради них надо жертвовать многим, если не всем. Ради собственных
детей и внуков легко потерять имущество или даже расстаться с жиз481
нью. Но это корыстная любовь, настоящая коммунистическая любовь к ближнему - это
прежде всего чистая и бескорыстная любовь к отдаленным и совершенно
неопределенным поколениям. Любовь к дальнему включает также любовь ко всем тем
современникам, где бы они ни находились, которые тоже сделали коммунистический
выбор или близки к нему.
Советские люди очень любили тех, кто двигался по сходному с ними пути. И чем
дальше географически и этнографически эти люди были от советского человека, тем
более теплые чувства он к ним испытывал. Идет строительство справедливого
общества во Вьетнаме, Анголе и даже на противоположной стороне земного шара, на
Кубе, в Чили. Советского человека страшно волнует: все ли идет в этих местах
гладко, не строят ли козни империалисты, а то он готов поделиться всем, что у
него осталось. Очень важен был элемент отдаленности и экзотики: соседи, те же
чехи и поляки, - тоже хорошие люди, но разные команданте, сомбреро, тамбурины
просто завораживали [1]. "У них первый был вопрос - свобода Африке, а потом уже
про меня, в части "разное" (А. Галич).
1 До Фиделя Кастро и кубинской революции, сделавшей Кубу "островом свободы",
никакой Кубы для русского человека не было. Известно о ней было ничтожно мало, и
только потом выяснилось, что у нее с Россией давние связи. Оказалось, в
частности, что еще в середине XVIII в. там побывал просветитель Федор Каржавин.
Ничего лестного про кубинцев он не написал, но зато отметил, что облик их
"показывает задумчивость и уныние. Они по чрезвычайной своей лености почти ничем
убеждены быть не могут к оказанию услуги европейцу... Паче всего надобно
остерегаться, чтобы их чем-либо не оскорбить, потому что мщению не знают
пределов" (Цит. по: Рабинович В. С гишпанцами в Новый Йорк и Гавану. М., 1967.
С. 31). В 60-е гг. этого века кубинская революция сделалась метафорой революции
Октябрьской. Мешая все на свете, Е. Евтушенко писал:
Но чтоб не путал я века
И мне потом не каяться,
Здесь, на стене у рыбака,
Хрущев, Христос и Кастро!
(Евтушенко Е. Нежность. М., 1962. С. 141). П. Вайль и А. Генис с иронией
замечают по поводу этого сближения социалистических революционеров с Христом:
"Расположившиеся, как два разбойника по сторонам Иисуса, бородатый кубинский
партизан и лысый советский премьер слились воедино в порыве преобразования
общества" (Вайль П., Генис А. 60-е. С. 55).
В годы брежневского застоя постепенное разложение коммунистических идеалов
приводит к тому, что любовь к дальним "братьям но классу", "по борьбе" и т.п.
начинает вырождаться в банальную любовь ко всему иностранному, в которой сквозит
уже и откровенная насмешка. Эту ситуацию хорошо передает А.А. Зиновьев: "Как
говорится в популярной песне, "Настоящие ибанцы уважают иностранцев". Но это не
совсем точно. Ибанцы обожают иностранцев и готовы отдать им последнюю рубаху.
Если иностранец рубаху не берет, его называют сволочью. И правильно делают. Дают
- бери, бьют - беги. Раз дают, бери, пока по морде не дали. Не выпендривайся. От
чистого сердца дают. От всей души. Бери, пока дают, а не то... Если иностранец
рубаху берет, а делает по-своему, его опять называют сволочью. И поделом. Зачем
было брать. Если уж взял, так будь добр.
Мы ему от всей души. Бескорыстно. А он, сволочь, на тебе. Жди от них
благодарности. Сволочь, да и только. Ну, а уж если иностранец и рубаху взял, и
сделал по-ибански, то тогда он тем более сволочь, поскольку тогда он свой, а со
своими церемониться нечего. А, говорят ибанцы в таком случае, этот наш,
сволочь... Заветная мечта ибанца - чтобы его приняли за иностранца. И тогда, кто
знает, может, без очереди пропустят, может не заберут, может, номер в гостинице
дадут без брони высших органов власти и без протекции уборщицы. А еще более для
того хочется ибанцу быть как иностранцу, чтобы прочие ибанцы подумали про него:
глядите-ка, вон иностранец идет, сволочь!" [1]
К любви к дальнему относится и любовь к вождям и героям. У советского человека
такая любовь была заложена в душе и в крови. Он рождался, можно сказать, от
папы, мамы и... вождя. Высших руководителей страны и народных героев он любил
больше ближнего, живущего с ним в одном подъезде или на одной улице [2]. Это
было обоготворение, настоящий экстаз. Известны случаи, когда у женщин во время
демонстрации на Красной площади наступал оргазм. Речь шла не о симпатии или
уважительном отношении, которое может вызвать толковый лидер или совершивший
героический поступок человек. Это была всепоглощающая страсть. Отсюда и истинное
горе от смерти вождя.
1 Зиновеьв А.А. Зияющие высоты. Кн. вторая. С. 35-36.
2 Л.А. Седов называет в качестве важного компонента тоталитарной системы "энтузиазмический
фактор", "фактор действительно подлинной веры и любви, если угодно
"любви к тирану", любви совершенно неподдельной. И этот "энтузиазмический
фактор", конечно же, подпитывается подсистемой репрессий, чисток, которая
создает в стране атмосферу страшной, но волшебной сказки" (Тоталитаризм как
исторический феномен. С. 31).
Советское общество жаждало героев, и его руководство не обделяло его ими.
Создавались они довольно просто. Брался абсолютно неприспособленный к плаванию
во льдах корабль и направлялся в Ледовитый океан. Там его сразу же зажимало
льдами. Он тонул, экипаж высаживался на льдину, и начиналась героическая эпопея.
На поиск вылетали не готовые к таким расстояниям и метеоусловиям самолеты и,
естественно, разбивались. В конце концов героев спасали, их ждали торжественная
встреча, цветы, праздничные газетные полосы. Простые люди увешивали стены своих
квартир портретами героев и по сути проводили жизнь в любви к Чкалову, Папанину,
Отто Шмидту и др.
К любви к дальнему надо отнести и любовь к прошлым поколениям. Коллективизм
настойчиво культивирует любовь к тем их представителям, которые внесли особый
вклад в реализацию соединяющей поколения общей цели, в утверждение нынешнего
коллективистического общества и его основных ценностей. Центральная улица едва
ли не каждого советского города была улицей Ленина; в городе обязательно имелись
улицы Маркса и Энгельса, Розы Люксембург и Карла Либкнехта, Баумана и Кирова,
Чапаева и Лазо, нескольких коммунистов-революционеров местного значения. Только
в конце 40-х гг., когда была предпринята попытка возродить национальное
самосознание, героев революции несколько потеснили герои прошедшей войны и
русские писатели.
В перестроечные времена советская любовь к дальнему дала неожиданный побег -
страстный интерес к обитателям иных планет. Вдруг оказалось, что десятки людей
уже встречались с инопланетянами, подвергались их обработке, знают их привычки и
быт. Рассказы о внешнем облике инопланетян заметно расходились, трудно было
также понять, хотят ли они помочь нам, или, напротив, мы должны прийти к ним на
помощь. Эти рассказы заставляли вспомнить описанную А. Толстым в "Аэлите"
эпопею: в голодные 20-е гг. из разрушенной России на Марс отправляется
космическая экспедиция; на Марсе она подключается к незатихающей и там классовой
борьбе и помогает освобождению угнетенных. Тема контактов с инопланетянами
довольно быстро угасла; рецидив старой советской болезни любви к дальнему
оказался неопасным .
Пренебрежение любовью к ближнему и постоянная подмена ее любовью к дальнему
имела многие печальные последствия. Ю.Н. Давыдов оценивает такую подмену как
преступный шаг. "Философский аморализм, открыто заявленный самим Ницше, был
воспринят нашей интеллигенцией как "новая этика" - этика "любви к дальнему". И
это стало роковым соблазном для отечественной литературно-философской мысли,
двинувшейся по пути отказа от традиционно-христианской этики любви к ближнему.
Ибо отныне в образованных кругах ее стали называть не иначе, как "мещанской",
противопоставляя ей "аристократизм" (и конечно же, революционность) любви к
Сверхчеловеку, "новому человеку", "человеку будущего" и т.п." [2] Откуда
неумолимая жестокость, абсолютная бесчувственность людей, принимавших в недавнем
прошлом решения о "ликвидации" сотен тысяч, а затем и миллионов
соотечественников? "...От преступной подмены любви к ближнему - "любовью к
дальнему", которая обернулась не только равнодушием, но и ненавистью к тем, кто
не склонен был уверовать в эту новую любовь" [3]. Суровая оценка любви к
дальнему, но с этой оценкой трудно не согласиться.
1 "Кругом пришельцы" - так называлась популярная в начале 90-х гг. книга
рассказов В. Губина. Пришельцы сделались привычными, как предметы одежды или
мебели, без которых человеку трудно обойтись. "Мой пришелец так больше и не
появился, но заронил в мою душу постоянное беспокойство. Я хожу теперь и все
время приглядываюсь к людям, животным, деревьям, вещам, и мне многие из них
кажутся удивительными, загадочными и волнующими. Я как будто прозрел и часто
думаю - то ли действительно наш мир так таинственно прекрасен, если внимательно
к нему приглядеться, то ли все-таки вокруг полно пришельцев... Началась осень,
похолодало. Отправляясь на работу, я надел плащ и, сидя в автобусе, вдруг поймал
себя на том, что думаю о плаще - какой он у меня удобный, теплый и какая у него
приятная на ощупь ткань. А потом даже вздрогнул от мысли, что, может быть, мой
пришелец из благодарности превратился в этот плащ и греет меня. Уже давно
превратился. И мне стало грустно от того, что с плащом поговорить нельзя, что
без моего пришельца я не смогу найти дорогу к тому утраченному состоянию, в
котором - я все больше в это верю - когда-то находились люди" (Губин В. Кругом
пришельцы. Сборник фантастических рассказов. М., 1992. С. 9).
2 Литературная газета. 1989. 22 февр.
3 Там же.
Любовь к человеку и любовь к истине и добру
Коммунистическая любовь к человеку всегда является любовью к человеку только
своей веры и своей формации и к тем, для кого советский образ жизни
представляется образцом. На этой любви сказывается идея любви к дальнему, и
прежде всего, любви к тому идеальному человеку, который будет жить при полном
коммунизме. Реальный человек нынешнего мира мало подходит для любви: у него
слишком много "родимых пятен" прошлого. Человека любят лишь постольку, поскольку
он олицетворяет будущее и борется за его скорейшее воплощение в жизнь. Этот так
называемый новый, или пролетарский, гуманизм противопоставляется старому,
буржуазному гуманизму, проповедующему любовь к абстрактному человеку, независимо
от его социальной позиции. "Социализм обозначает собой кризис гуманизма, - пишет
Н.А. Бердяев, - кризис человеческого самоутверждения, сформулированного в
демократии. Социализм переходит уже к какому-то нечеловеческому содержанию, к
нечеловеческой коллективности, во имя которой все человеческое приносится в
жертву. Маркс - антигуманист, в нем человеческое самоутверждение переходит в
отрицание человека. Демократия еще гуманистична. Социализм уже по ту сторону
гуманизма" [1]. Бердяев справедливо подчеркивает принципиальное сходство
коммунистической и средневековой любви к человеку: и в том и в другом случае это
любовь не ко всякому человеку, а лишь к человеку своей веры и своего бога;
коллектив выше человека, и только коллективу дано определять меру любви к
входящему в него индивиду: "Социализм есть реакция против новой истории и
возврат к средневековью, но во имя иного бога. Новое средневековье должно быть
подобно старому, в нем будет своя обратная теократия. Но когда кончается царство
секу-лярной гуманности, тогда раскрываются противоположные бездны.
Социалистическое государство походит на теократию и имеет теократические
притязания, потому что оно есть сатанократия. В нем общество, общественный
коллектив становится неограниченным деспотом, более страшным, чем деспоты
древней Ассирии и Персии" [2].
Нацистский вариант любви к человеку тоже можно назвать "новым гуманизмом",
поскольку это любовь не ко всякому человеку, а лишь к избранным, принадлежащим к
арийской расе и являющимся создателями культуры: "Если мы разделим человечество
на три категории: создателей культуры, носителей культуры и разрушителей
культуры, - говорил Гитлер, - лишь арийцев можно считать представителями первой
категории. Это они заложили фундамент и воздвигли стены всех великих сооружений
человеческой культуры" [3]. Другой стороной любви к избранным является открытая
неприязнь ко всем остальным, ибо они способны приносить только упадок и
разрушение. "Все великие циви1
Бердяев НА. Новое средневеко
...Закладка в соц.сетях
