Жанр: Философия
Философия истории: Учебное пособие.
...трасти, проявлявшиеся то в неожиданных взрывах грубой необузданности и зверской
жестокости, то в порывах душевной отзывчивости, в переменчивой атмосфере которых
протекала жизнь средневекового города" [2].
Глубоко волнующим зрелищем являлись процессии. В плохие времена - а они
случались нередко - шествия сменяли друг друга день за днем, неделю за неделей.
Общество возбуждали также торжественные выходы блистательных вельмож,
обставлявшиеся со всем хитроумием и искусностью, на которые только хватало
воображения. Но наивысшей точки возбуждение достигало в дни казней. "Жестокое
возбуждение и грубое участие, вызываемые зрелищем эшафота, были важной составной
частью духовной пищи для народа. Это спектакли с нравоучением. Для ужасных
преступлений изобретаются ужасные наказания... Мессир Мансар дю Буа, арманьяк,
которого должны были обезглавить в 1411 г. в Париже во время бургиньонского
террора, не только от всего сердца дарует прощение палачу, о чем тот просит его
согласно с обычаем, но и желает, чтобы палач обменялся с ним поцелуем. "И были
там толпы народу, и все почти плакали слезами горькими". Нередко осужденные были
важными господами, и тогда народ получал еще более живое удовлетворение от
свершения неумолимого правосудия и еще более жестокий урок бренности земного
величия, нежели то могло сделать какое-либо живописное изображение Пляски
смерти. Власти старались ничего не упустить для достижения эффекта всего
спектакля..." [3].
1 Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 7.
2 Там же. С. 8.
3 Там же. С. 9.
424
Не столь часто, как процессии и казни, появлялись то тут, то там странствующие
проповедники. В мире, где не было не только радио и телевидения, но и газет,
звучащее слово оказывало ошеломляющее воздействие на неискушенные и
невежественные умы того времени. "Брат Ришар... проповедовал в Париже в 1429 г.
в течение десяти дней подряд. Он начинал в пять утра и заканчивал между десятью
и одиннадцатью часами, большей частью на кладбище Невинноубиенных младенцев...
Когда же он окончательно покидал Париж, люди в надежде, что он произнесет еще
одну проповедь в Сен-Дени в воскресенье, двинулись туда... толпами еще в субботу
под вечер, дабы захватить себе место - а всего их было шесть тысяч, - и пробыли
там целую ночь под открытым небом" . Наряду с темами Крестных мук и Страшного
суда наибольшее впечатление на народ производили проповеди, обличавшие роскошь и
мирскую суету. "Необходимо вдуматься в эту душевную восприимчивость, в эту
впечатлительность и изменчивость, в эту вспыльчивость и внутреннюю готовность к
слезам - свидетельству душевного перелома, чтобы понять, какими красками и какой
остротой отличалась жизнь того времени" [2].
Средневековая жизнь обладала особо напряженным пафосом. Стремления людей того
времени не могут быть поняты вне обуревавшей всех страстности, опалявшей все
стороны жизни.
"Хотя механизм государственного управления и хозяйствования к тому времени
принимает довольно сложные формы, проекция государственной власти в народном
сознании образует неизменные и простые конструкции... Королей как бы сводят к
определенному числу типов, в большем или меньшем соответствии с тем или иным
мотивом из рыцарских похождений или песен: благородный и справедливый государь;
государь, введенный в заблуждение дурными советами; государь, мститель за честь
своего рода; государь, попавший в несчастье и поддерживаемый преданностью своих
подданных" [3]. Для народа политические вопросы упрощаются и сводятся к
различным эпизодам из сказок. "Преданность государю носила по-детски
импульсивный характер и выражалась в непосредственном чувстве верности и
общности" [4].
Средневековое чувство справедливости все еще на три четверти оставалось
языческим. Оно было твердым как камень в своей уверенности, что всякое деяние
требует конечного воздаяния, и постоянно требовало отмщения. Церковь, пытаясь
смягчить нравы, проповедовала мир, кротость и всепрощение, но чувство
справедливости от этого не менялось. "Представление о том, что проступок требует
искупления, постепенно утрачивалось, становясь не более чем идиллическим
остатком прежней душевности, по мере того как все глубже укоренялось мнение, что
преступление - это в равной степени и угроза для общества, и оскорбление
божественного величия. Так, конец средневековья стал безумным, кровавым временем
пыточного правосудия и судебной жестокости" [5]. Ни у кого не возникало ни
малейшего сомнения, заслуживает или нет преступник вынесенного ему наказания. "В
жестокости юстиции позднего Средневековья нас поражает не болезненная
извращенность, но животное, тупое веселье толпы, которое здесь царит как на
ярмарке" [6].
1 Хейзинга Й. Указ. соч. С. 11.
2 Там же. С. 12.
3 Там же. С. 15.
4 Там же. С. 21.
5 Там же. С. 24-25.
6 Там же. С. 25.
Средневековому человеку было свойственно чувство постоянной беззащитности. Он
воспринимал свою жизнь как нескончаемое бедствие дурного правления,
вымогательств, дороговизны, лишений, чумы, войны и разбоя. Война обычно
принимала затяжные формы, города и деревни, постоянно подвергавшиеся нашествию
всякого сброда, ощущали постоянную тревогу, вечно висела угроза стать жертвой
жестокого и неправедного правосудия, а, помимо всего этого, еще и гнетущая
боязнь адских мук, страх перед чертями и ведьмами. Если проследить по источникам
тех времен судьбы отдельных людей, встанет картина бурных жизненных перемен:
судебные процессы, распри, преступления, преследования, и так без конца. "Это
злой мир. Повсюду вздымается пламя ненависти и насилия, повсюду -
несправедливость: черные крыла сатаны покрывают тьмою всю землю. Люди ждут, что
вот-вот придет конец света. Но обращения и раскаяния не происходит; церковь
борется, проповедники и поэты сетуют и предостерегают напрасно" [2].
Жизнь в тоталитарном обществе по своей яркости и остроте во многом подобна жизни
в средневековом обществе [3].
"В этих странах, - пишет Т. Арнольд о России и Германии 30-х гг., -
революционные правительства умеют не только возбудить в своих народах
необычайный энтузиазм, но и удерживать его на точке высшего напряжения.
Применяемый ими метод не является рациональным: это - чередование униформ,
салютов, марширующих ног и национальных игрищ" [4].
2 Там же. С. 33.
3 Бросаются в глаза только два отличия. В средние века, несмотря на всю их
религиозность, следует говорить прежде всего о яркости, остроте и обнаженности
телесной жизни; в тоталитарном обществе на первый план выходит жизнь духа. С
этим связано и второе отличие: в средневековье много слез, причем их не
стесняются проливать публично; в тоталитарном обществе слезы льются большей
частью тайно.
4 Amold T. The Folklore of Capitalism. New Haven, 1937. P. 41.
И. Петровская пишет о кинохронике прихода нацистов к власти: "Некоторые из этих
кадров мы уже видели в фильме Михаила Ромма "Обыкновенный фашизм". Не видели вот
чего - подлинного народного восторга, запечатленного в немецкой хронике. Этот
восторг не придумать и не изобразить специально на камеру. Им светятся лица
женщин и мужчин, стариков и детей. Это не оболваненный народ, как утверждала
когда-то наша пропаганда, - это счастливый народ, сознательно сделавший свой
выбор" (Петровская И. Художник Ленин, писатель Сталин, композитор Гитлер //
Известия. 1997. 15 нояб.).
Энтузиазм неразрывно связан со стремлением тоталитарных режимов поддерживать
состояние непрерывного революционного напряжения. Общество держится в состоянии
постоянного кризиса, а когда подлинного кризиса нет в наличии, он фабрикуется.
Способы сохранения перманентного состояния революции разнообразны, но в основе
своей просты. "Оппозиционные группы подлежат аресту, партия - регулярным
чисткам, а судам и отлучениям суждено воцариться повсюду. Все это создает
постоянный запас прочности для диктатуры, и даже самая миролюбивая повседневная
работа призвана демонстрировать характерные черты воинственной деятельности.
Повсюду беспрерывно ведутся тысячи битв: битва за урожай зерна, битва за сырье,
битва за веселье после рабочего дня, битва за уровень рождаемости. А все вместе
они - всего лишь подготовка к последней, решающей битве за мировое господство"
[1]. Евреи подлежат преследованиям, мучению и уничтожению в нацистской Германии,
поскольку их изображают как заклятых врагов арийской расы; кулаки подлежат
ликвидации в Советской России, так как они стоят на пути завоеваний пролетарской
революции. А после того как евреи и кулаки исчезают из общества, уже сама партия
подлежит очищению от контрреволюционных элементов. Эти террор, преследования и
убийства не могут остановиться, ибо они поддерживают существование диктатур.
Жизнь человека в тоталитарном обществе скудна и полна невзгод и лишений. После
периодов некоторого улучшения материальной жизни тут же наступает резкое
ухудшение, а то и голод, во время которого гибнут миллионы людей [2]. Города
перенаселены, потеря работы грозит голодной смертью. Сельское население,
особенно в коммунистической России, постоянно находится на грани выживания.
Страна окружена врагами и непрерывно готовится к тяжелой войне. Опасность грозит
не только извне, но и изнутри: бесконечно готовятся заговоры и покушения на
вождей, везде снуют шпионы и вредители, внутренний враг, столь же опасный, как и
внешний и связанный с ним тысячами нитей, ни на минуту не оставляет страну в
покое. И вместе с тем это время высоких чувств и постоянного энтузиазма [3].
1 Neuman S. Permanent Revolution. N.Y. 1942. P. 41-42.
2 Герберт Уэллс, посетив Россию в 1920 г., встречался с Лениным и был так
поражен контрастом между мечтами о будущем индустриальном развитии России и
ужасной бедностью страны, что назвал Ленина утопистом и "кремлевским
мечтателем". Т. Драйзер, посетивший СССР несколькими годами позже, пришел к
таким же выводам. Процесс индустриализации страны прошел в 30-е гг. успешно, но
он не только не избавил народ от нищеты, но, напротив, углубил и расширил ее.
Уже в это время стало очевидно, что Уэллс в своей характеристике Ленина был
прав.
3 Ю.Н. Давыдов пишет о постоянной поддержке энтузиазма страхом в чувствах
советских людей: "Вопреки новомодной идее, согласно которой партийной бюрократии
удалось обмануть народ (который, к тому же, сам "хотел быть обманутым"), заразив
его энтузиазмом грандиозных строек (при этом поминается "Магнитка", хотя не худо
было бы вспомнить и Беломорканал), народ-то вовсе не так глуп, как нам желали бы
его сегодня представить, апеллируя к "информации", почерпнутой из сталинских
кинофильмов. Если "простой советский человек", оказавшийся в толпе или на
собрании, и кричал "Ура!", то не худо бы поинтересоваться, что было подлинной
причиной этого официального возгласа? - "энтузиазм" или страх "попасть на
заметку") и, значит, подвергнуться репрессии по 58-й статье: "измена Родине"
(коль скоро он не продемонстрирует этот самый "энтузиазм" достаточно
правдоподобно") (Давыдов Ю.Н. Макс Вебер и современная теоретическая социология.
М., 1998. С. 451).
"Большевизм ликвидировал частную жизнь, - пишет В. Беньямин, посетивший Москву в
конце 20-х гг. - Администрация, политическая жизнь, пресса настолько всемогущи,
что для интересов, с ними не связанных, просто нет времени. Нет и места.
Квартиры, в которых прежде в пяти-восьми комнатах жила одна семья, вмещают
теперь до восьми семей. Через наружную дверь такой квартиры попадаешь в
маленький город. А чаще на бивак. Уже в коридоре можно натолкнуться на кровати.
В четырех стенах люди только остановились на время, и скромная обстановка по
большей части представляет собой останки мелкобуржуазного имущества,
производящего еще более удручающее впечатление, потому что меблировка такая
скудная... Люди выносят существование в этих квартирах, потому что своим образом
жизни они отчуждены от него. Они проводят время в конторе, в клубе, на улице.
Здесь же расположены только тылы мобильной армии чиновников. Занавески и
перегородки, часто лишь до половины высоты комнаты, призваны увеличить число
помещений... Каждое отклонение от предписанных норм наталкивается на необозримый
бюрократический аппарат и на непомерные расходы... Человек, не состоящий в
соответствующих органах, может лишиться всего и умереть в лишениях... Новые
русские называют социальную среду единственным надежным воспитателем" [1].
Русские художники 30-х гг. спустя полвека вспоминали об этом времени: "Были и
коллективизация, и голод, и Гулаг. Но была и увлеченность, светлое, радостное
восприятие жизни, великая вера и надежда. Даже у тех, кто пострадал, не было
озлобленности и мести. Не были утрачены еще иллюзии и искренняя вера в их
осуществимость. Конечно, это был спектакль: "Демагогия, возведенная в степень
чувства" (М. Светлов)" [2].
1 Беньямин В. Москва // Произведение искусства в эпоху его технической
воспроизводимости. Избранные эссе. М., 1996. С. 179-180.
2 Огонек. 1990. № 29. С. 16.
В 1932 гг. в Москве проходила Международная конференция по психотехнике, одно из
последних международных научных мероприятий, устраивавшихся в СССР до войны.
Наблюдая жизнь Москвы, многие участники конференции задавались вопросом, не
приводят ли такие колоссальные социальные сдвиги к изменениям в психологии
общества, не наблюдается ли угнетенного, подавленного настроения у
большинства людей, и приходили к выводу, что, наоборот, настроение в основном
бодрое и даже "болезненно-повышенное" [1]. "Это так, - замечают современные
авторы, - но любой психиатр скажет, что уверенность в том, что "нам нет преград
ни в море, ни на суше" и убеждение, что мы со всех сторон окружены врагами, -
это две фазы маниакально-депрессивного психоза" [2]. Социализм не является,
конечно, болезнью общества, точно так же, как не является он великим его
обманом. "Такое грандиозное движение, как социализм, в принципе не может быть
построено на обмане. При всем изобилии находящихся на поверхности демагогических
приемов, в глубине такие движения бывают честными, они прокламируют свои
основные принципы явно - для всех, кроме тех, кто сознательно старается их не
слышать" [3].
Люди социалистического общества убеждены, что они сделали правильный выбор, и
если не их самих, то их детей и внуков ждет прекрасное будущее [4]. Поскольку
Россия - первая страна, строящая социализм и преодолевающая бешеное
сопротивление врагов, строители социализма особенно горды своим выбором и готовы
приложить все силы для реализации своей мечты и своих планов. Даже позднее, в
период разложения коммунизма люди вели себя так, как если бы им выпала большая
честь не просто жить, а осуществлять великое историческое мероприятие [5]. Жизнь
действительно была похожа на спектакль, в котором каждый выступал не от себя, а
исполнял определенную, социально важную роль. Но это исполнение было искренним,
в нем отсутствовало притворство и была вера в нужность такого спектакля для
решения главной задачи - построения нового общества.
1 См.: Отчет И. Шпильрейна о VII Международной конференции по психотехнике //
Социалистическая реконструкция и наука. М., 1932. Вып. 3. С. 208-217.
2 Панкратьев О.В., Сокольская А.В. Наука и тоталитаризм (к истории кибернетики)
// Тоталитаризм как исторический феномен. М., 1989. С. 316.
3 Шафаревич И.Р. Воплощение социалистического идеала // Слово. 1989. № 11. С.
52.
4 "Никогда люди так плохо не жили, и, кажется, никогда у них не было такого
творческого горения", - писал в своих воспоминаниях И. Эренбург (Эренбург И.
Люди, годы, жизнь // Собр. соч.: В 9 т. М., 1962. Т. 8. С. 351).
Социалистическая революция, уничтожив одни преграды, построила другие, столь же
внушительные. Но Эренбург не забывает то, что ему представляется главным: эта
революция, обобществив собственность, наконец-то осуществила старую мечту -
низвергла власть денег. Поэтому: "Будущее, конечно, принадлежит Советскому
Союзу", - вслед за героем "Оттепели" повторяют многочисленные персонажи
эренбурговских мемуаров.
5 "Как утверждают все наши и признают многие ненаши ученые, жители Ибанска на
голову выше остальных, за исключением тех, кто последовал их примеру, - пишет А.
Зиновьев о жителях города, строившего "изм" и очень напоминавших людей
коммунистической России 60-70-х гг. - Выше не по реакционной биологической
природе... а благодаря прогрессивным историческим условиям, правильной теории,
проверенной на их же собственной шкуре, и мудрому руководству, которое на этом
деле собаку съело. По этой причине жители Ибанска не живут в том пошлом
устарелом смысле, в каком доживают последние дни на Западе, а осуществляют
исторические мероприятия. Они осуществляют эти мероприятия даже тогда, когда о
них ничего не знают и в них не участвуют. И даже тогда, когда мероприятия вообще
не проводятся" (Зиновьев А. Зияющие высоты. Кн. первая. С. 9). Иронии, с которой
здесь говорится об "осуществлении мероприятия", конечно же, не было ни в 30-40е,
ни даже в 50-е гг.
Особенно отчетливо это проявлялось в показательных процессах. "Когда Сталин
говорил, что такого-то надо арестовать, - вспоминал Хрущев, - то следовало
принимать на веру, что это "враг народа". А банда Берии, хозяйничавшая в органах
безопасности, из кожи лезла вон, чтобы доказать виновность арестованных лиц,
правильность сфабрикованных материалов. А какие доказательства пускались в ход?
Признания арестованных. И следователи добывали эти "признания". Но как можно
получить от человека признание в преступлениях, которых он никогда не совершал?
Только одним способом - применением физических методов воздействия, путем
истязаний, лишения сознания, лишения рассудка, лишения человеческого
достоинства. Так добывались мнимые "признания" [1].
Следователи знали, что обвинения и признания полностью выдуманы. Они не могли
верить тому, что внешне принимали всерьез. Признававшиеся знали, что следователи
не верят и не могут верить им. Тот, кто режиссировал московскими процессами, не
мог не знать, что именно он сам приказал создать этот неправдоподобный мир. И
тем не менее все удивлялись подлинности этого фиктивного мира. Полностью никто
не был введен в заблуждение, но никто не говорил во всеуслышание, что это ложь.
"И что еще удивительнее, - пишет Р. Арон, - этот окрашенный смертью мир не
просто омерзителен или гнусен. В нем было нечто притягательное. Он оказывал
гипнотическое воздействие, потому что все имело там определенное значение, ничто
не происходило по воле случая. Глубинные силы истории вступали во взаимодействие
с классовыми конфликтами и заговорами отдельных лиц. Гегелевская диалектика
порождала полицейский кошмар, и каждый пытался разобраться в причинах того, что
творилось в этом трагическом балагане" [2].
1 Цит- по: Росси А. Анатомия сталинизма. Париж, 1957. С. 10.
2 Арон Р. Демократия и тоталитаризм. С. 228.
Суть дела была не в особенностях психологии Сталина и не в его психической
болезни. Новому коммунистическому обществу для его душевного здоровья нужна была
постоянная погоня за врагами и их суровое наказание. И оно все время отыскивало
этих врагов или выдумывало их. Безжалостная расправа над ними с большим
удовлетворением воспринималась обществом.
В средние века, очевидно, не было ни сатаны, ни его агентов - вездесущих чертей;
не могло быть также людей, попавших под их влияние или поступивших к ним па
службу. Тем не менее такие люди все время находились. Они подвергались суду,
признавались в своих прегрешениях и сурово наказывались.
Если коллективистическому обществу нужен враг, причем не только внешний, но и
внутренний, - а враг ему нужен так же, как нужна ему глобальная цель, - оно
всегда найдет его и подвергнет такому суду, в ходе которого враг сам признает
свои коварные замыслы. Спектакли с процессами над врагами воспринимались как
чрезвычайно реалистические, потому что они отвечали внутреннему убеждению
тоталитарного общества в существовании многочисленных его врагов и его
постоянной жажде сурового возмездия им.
В XX в. в мирное время в разных государствах мира было уничтожено, как указывает
шведский исследователь П. Альмарк в книге "Открытая рана", 170 миллионов
человек.
Это чуть ли не в четыре раза больше, чем унесли все войны этого века. 110
миллионов истребленных, или примерно две трети, приходится на страны
коммунистической ориентации.
В СССР в 1917-1987 гг. были уничтожены 62 миллиона человек, в коммунистическом
Китае (1949-1987) - 35 миллионов, в Германии (1933-1945) - 21 миллион, в
Камбодже - 2,2 миллиона, в Северном Вьетнаме и в Северной Корее - по 1,6
миллиона, в Югославии - 1 миллион, в Эфиопии - 725 тысяч, в Румынии - 435 тысяч,
в Мозамбике - 198 тысяч и т.д. Всего в 23 странах так называемого
социалистического содружества было ликвидировано 110,286 миллиона человек.
Список руководителей стран, персонально ответственных за уничтожение людей,
возглавляет Сталин. На счету его режима - 42,6 миллиона человек. За Сталиным
следуют Мао Цзэдун - 37,8 миллиона (начиная с 1923 г., т.е. задолго до создания
КНР), Гитлер - 20,9 миллиона, Ленин - 4 миллиона, Пол Пот - 2,4 миллиона.
"Многих граждан, - пишет Альмарк о Советском Союзе, - убивали потому, что они
принадлежали не к тому классу. Это были (или должны были быть) буржуазия,
аристократия, кулачество. Другие пострадали потому, что относились к плохой
нации или расе - это украинцы, черноморские греки, немцы Поволжья, третьи - за
плохие политические "фракции" - троцкисты, меньшевики и т.д. А еще были сыновья
или дочери, жены или мужья, матери или отцы тех, кого большевики в чем-то
обвиняли..." [1].
1 Цит. по: Зубко М. Коммунистические режимы уничтожили 110 миллионов человек //
Известия. 1997.30 окт.
"Из архивных документов КГБ стало известно то, как проходила процедура
расстрела... Арестованных вызывали в отдельную комнатку и раздевали до белья.
Потом руки и ноги связывали веревками, рот затыкали кляпом. Несчастных людей
укладывали друг на друга, как дрова, в грузовик и накрывали брезентом. Сверху
усаживались сотрудники НКВД. После этого заключенных привозили на место и
приводили приговор в исполнение... В некоторых черепах... было по два пулевых
отверстия. Из тех же архивов известно, что порой всего двум "исполнителям"
приходилось за ночь расстреливать до четырехсот человек. Палачи выдерживали, а
оружие нет - плавились стволы, менялась траектория пули. Люди не умирали после
первого выстрела, и их приходилось добивать вторым, контрольным..." (Лория Е.
Вход коммунистам и скоту запрещен // Новые известия. 1997. 5 ноябр.).
Люди, строившие социализм, были убеждены не только в правильности, но и в
единственности своего выбора. Они акцентировали внимание на тех явлениях,
которые поддерживали этот выбор и вытесняли из сознания все, что плохо
согласовалось с ним. Провалы, возникавшие из-за того, что они отказывались
видеть многие вещи вокруг себя, они заполняли вымыслами так, чтобы получалась
связная картина. Эти вымыслы навязывались идеологией. Родители, школа, газеты и
кино, а потом и телевидение с самого детства обрушивали на людей простые
объяснительные максимы, и они настолько овладевали их умами, что казались
результатом их самостоятельного мышления или наблюдения: у нас передовая
социалистическая система; она выражает волю людей; она опирается на марксизмленинизм
- единственно верное учение об обществе; у нас мудрые руководители,
работающие на благо своего народа и всего человечества; социалистическое
стремление к успеху совершенно отлично от капиталистической устремленности к
выгоде; уважение к собственности - это уважение к социалистической, общенародной
собственности, никак не похожей на капиталистическую частную собственность, и
т.п. Наиболее сильный мотив для вытеснения, подчеркивает Э. Фромм, - это боязнь
изоляции и остракизма [1].
В 30-40-е и даже 50-е гг. в Советском Союзе не было людей, не веривших, что в их
стране построен социализм - самая прогрессивная форма человеческого общества, и
задача заключается в том, чтобы постепенно переходить к строительству полного
коммунизма. Проект построения совершенного общества представлялся настолько
замечательным, что казались ненужными никакие утопические эксперименты и сама
научная фантастика [2]. Даже звучавшая иногда на бытовом уровне и вполголоса
критика отдельных сторон жизни социалистического общества велась с позиции
самого этого общества, с точки зрения более полного и последовательного
воплощения в реальные отношения социалистических идеалов. Сходным образом в
средние века даже богохульство выглядело как желание еще более утвердиться в
вере [3]. "Средневековый человек не выбирал, быть ли ему христианином. Он
рождался и
1 "Для человека, насколько он человек - т.е. насколько он превосходит природу и
осознает себя и свою смертность - чувство полного одиночества и обособленности
близко к умопомешательству. Человек как человек боится безумия, а человек как
животное боится смерти. Человеку нужно поддерживать отношения с другими людьми,
обрести единство с ними, чтобы остаться в здравом уме. Эта потребность быть
вместе со всеми другими является сильнейшей страстью, более сильной, чем желание
жить. Боязнь изоляции и остракизма в большей мере, чем "страх кастрации",
заставляет людей вытеснять из сознания то, что является табу, поскольку его
осознание означало бы, что человек не такой как все, особый, и, значит, он будет
изгнан из общества. Поэтому индивид должен закрыть глаза на то, что группа, к
которой он принадлежит, объявляет несуществующим, или принять за истину то, что
большинство считает истинным, даже если бы его собственные глаза убеждали его в
обратном. Для индивида настолько жизненно важна стадность, что стадные взгляды,
верования, чувства составляют для него большую реальность, чем то, что
подсказывают ему собственные чувства и разум... то, что человек считает
правильным, действенным, здравым, - это принятые в данном общест
...Закладка в соц.сетях
