Жанр: Философия
Философия истории: Учебное пособие.
...едительных
доказательств. Создается также иллюзия, что для специалистов мог бы быть
проведен и полноценный суд, если бы они этого пожелали. Совершенно очевидно,
однако, что никакого иного суда - с полным изложением необходимых доказательств
- конечно же, не предусматривалось. Слушание дела продолжалось два дня, в
течение которых Вышинский благополучно провел подсудимых через отрепетированные
признания. Через сутки было объявлено, что приговор приведен в исполнение, что
осужденные подавали на апелляцию, но им было отказано.
"Свое нежелание поверить в достоверность обвинения сомневающиеся обосновывают...
тем, что поведение обвиняемых перед судом психологически необъяснимо. Почему
обвиняемые, спрашивают эти скептики, вместо того, чтобы отпираться, наоборот,
стараются превзойти друг друга в признаниях. И в каких признаниях! Они сами себя
рисуют грязными, подлыми преступниками. Почему они не защищаются, как делают это
обычно все обвиняемые перед судом? Почему, если они даже изобличены, они не
пытаются привести в свое оправдание смягчающие обстоятельства, а, наоборот, все
больше отягчают свое положение?" [2] Советские люди отвечают на это: "На
предварительном следствии они были настолько изобличены свидетельскими
показаниями и документами, что обсуждение было бы для них бесцельно. То, что они
признаются все, объясняется тем, что перед судом предстали не все троцкисты,
замешанные в заговоре, а только те, которые до конца были изобличены.
Патетический характер признаний должен быть в основном отнесен за счет перевода.
Русская интонация трудно поддается передаче, русский язык в переводе звучит
несколько странно, преуве1
Фейхтвангер Л. Поездка в Москву 37-го года. Пером очевидца // В мире книг. М.,
1989. № 8. С. 48.
2 Там же. С. 50.
441
личенно, как будто основным тоном его является превосходная степень" [1].
Странное - для современного слуха - объяснение, хотя нет оснований считать, что
Фейхтвангер что-то добавляет от себя. Во-первых, советские люди слушали
признания обвиняемых не в переводе, а во-вторых, эти признания и по-русски
звучали чрезвычайно патетично. К примеру, Зиновьев в таких словах подводил на
предыдущем процессе итог своей деятельности: "Мой дефективный большевизм
превратился в антибольшевизм, и я через троцкизм пришел к фашизму. Троцкизм -
это разновидность фашизма, а зиновьевщина - разновидность троцкизма" [2].
Принять политический спектакль за суд можно было только по чрезмерной наивности
и легковерию. Фейхтвангер, хотя он и старался ко всему увиденному в России
относиться благосклонно и благодушно, выразил все-таки сомнения по поводу суда.
Коммунистическая власть была настолько уверена, что советскому человеку никакие
сомнения на этот счет - тем более сомнения иностранца - не покажутся
основательными, что позволила опубликовать особое мнение Фейхтвангера в
советской прессе. "Я должен признаться, - писал он, - что хотя процесс меня
убедил в виновности обвиняемых, все же, несмотря на аргументы советских граждан,
поведение обвиняемых перед судом осталось для меня не совсем ясным... Основные
причины того, что совершили обвиняемые, и главным образом основные мотивы их
поведения перед судом западным людям все же не вполне ясны. Пусть большинство из
них своими действиями заслужило смертную казнь, но бранными словами и порывами
возмущения, как бы они ни были понятны, нельзя объяснить психологию этих людей.
Раскрыть до конца западному человеку их вину и искупление сможет только великий
советский писатель" [3]. Даже на это робкое сомнение советские люди реагировали
резко отрицательно. Один советский писатель, явно не великий, сказал:
"Фейхтвангер не понимает, какими мотивами руководствовались обвиняемые
признаваясь. Четверть миллиона рабочих, демонстрирующих сейчас на Красной
площади, это понимают" [4].
1 Там же.
2 Цит. по: Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Т. 2. С. 76.
3 Фейхтвангер Л. Указ соч. С. 50.
4 Там же.
Западному человеку, гораздо менее легковерному, чем советские люди, процесс
Радека - Пятакова показался совершенно непонятным. Это вынужден признать и сам
Фейхтвангер, хотя и не без оговорок насчет растущей советской демократии и
непосредственной угрозы войны. "Однако ответить на вопрос, какие причины
побудили правительство выставить этот процесс на свет, пригласив на него мировую
прессу и мировую общественность, пожалуй, еще труднее, чем ответить на вопрос,
какими мотивами руководствовались обвиняемые. Чего ждали от этого процесса? Не
должна ли была эта манифестация привести скорее к неприятным, чем к
благоприятным последствиям? Зиновьевский процесс оказал за границей очень
вредное действие: он дал в руки противникам долгожданный материал для пропаганды
и заставил поколебаться многих друзей Союза. Он вызвал сомнение в устойчивости
режима, в которую до этого верили даже враги. Зачем же вторым подобным процессом
так легкомысленно подрывать собственный престиж?" [1]. Угроза войны только
частично отвечает на этот вопрос; советская демократия явно не имеет к нему
никакого отношения. Процесс был затеян прежде всего для внутреннего употребления
и рассчитан на впечатлительного и легковерного советского человека. В этом плане
процесс вполне удался, о чем, в частности, говорят многотысячные демонстрации по
его завершении. Процесс был рассчитан и на тех на Западе, кто с симпатией
относился к советскому коммунистическому режиму. Но здесь был совершен важный
просчет: то, что собственные граждане восприняли как очевидное, у западного
человека вызвало большие сомнения.
В закрытом докладе Хрущева XX съезду КПСС своеобразное советское восприятие
политических процессов 30-х гг. объяснялось чисто по-советски: введением в
оборот нового термина "враг народа". "Сталин ввел понятие "враг народа". Этот
термин сразу освобождал от необходимости всяких доказательств идейной неправоты
человека или людей, с которыми ты ведешь полемику: он давал возможность всякого,
кто в чем-то не согласен со Сталиным, кто был только заподозрен во враждебных
намерениях, всякого, кто был только оклеветан, подвергнуть самым жестоким
репрессиям, с нарушением всяких норм революционной законности. Это понятие "враг
народа" по существу уже снимало, исключало возможность какой-либо идейной борьбы
или выражения своего мнения по тем или иным вопросам даже практического
значения" [2]. Это - наивное объяснение: прежде, чем понятие "враг народа"
смогло зазвучать как боевой клич и призыв к скорой расправе с подозреваемыми, в
стране должна была сложиться атмосфера осажденной крепости, которой угрожает не
только внешний враг, но и состоящий у него на службе и еще более коварный
внутренний враг, и должно было сформироваться общественное мнение, с легкостью и
энтузиазмом воспринимающее призывы вождей. Вводя в обиход новое понятие, Сталин
только подытожил тот процесс
1 Там же. С. 51.
2 Цит. по: Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Т. 2. С. 71.
создания агрессивного и вместе с тем легковерного общества, который шел, начиная
с Октябрьской революции. Ленин говорил о "врагах революции" и "врагах
социализма", в изменившихся условиях Сталин стал говорить о "врагах народа". Но
если Россию времен Ленина его понятия делили на две непримиримые и почти равные
части, то в 30-е и последующие годы сталинское "враг народа" воспринималось уже
как противопоставление ничтожной группки предателей всему огромному народу.
Еще до понятия "враг народа" в советской России сложилось понятие "вредители".
Вредители виделись всюду: они взрывали заводы, затопляли шахты, портили станки,
распространяли слухи о голоде и т.п. [1] "Вредители" проложили дорогу "врагам
народа".
Легковерие коллективистического человека является его интегральной
характеристикой, не сводимой к каким-то частным моментам его существования. Оно
связано со всепроникающим формализмом коллективистической жизни, ее крайней
напряженностью, интенсивностью и остротой, с повышенной возбудимостью
коллективистического человека и общества в целом, с их легко разыгрывающимся
воображением и т.д. С другой стороны, этот человек живет с мечтой и надеждой. Он
ощущает себя не только в настоящем, но и в будущем. Он является переходным
человеком, его ноги стоят на неудобной почве земного мира, но голова уже окутана
опьяняющим туманом нового, умозрительного мира. Именно с этой переходностью
коллективистического человека связано в конечном счете его удивительное, прямотаки
детское легковерие [2].
1 Во вредительстве обвинялся в среднем каждый третий работающий в сельском
хозяйстве. В сентябре 1930 г. было объявлено о судах над наиболее опасными
вредителями, обвиненными в том, что они были организаторами голода и агентами
империализма. Был проведен суд на вождями "Трудовой крестьянской партии",
обвиненными во вредительстве и т.д. (См.: Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и
власть. Т. 1. С. 324). В январе 1933 г. вышло постановление Центрального
комитета, объяснявшее плохую работу обобществленного сельского хозяйства
исключительно вредительством и заговорами: "Антисоветские элементы в ряде
районов, где они еще не разоблачены и не разгромлены, охотно идут в колхозы,
даже восхваляют колхозы для того, чтобы создать внутри колхозов гнезда
контрреволюционной работы. В ряде колхозов заправляют делами хорошо
замаскированные антисоветские элементы, организуя там вредительство и саботаж".
2 "Установка на репрессивный морализм, - пишет Б. Парамонов, - полностью
соответствовала основному заданию коммунизма - насильственному воплощению добра
в полноте социальной жизни. Но "воплощение добра" и "уничтожение природы" -
синонимы. И установка на подавление бытия не более чем проекция и эманация
внутренней репрессивности, т.е. морализма. Поэтому-то, строго говоря, нельзя
трактовать коммунизм как инфантильное общество, он много хуже, ибо детство -
талантливая эпоха, дети целостны, они охотно интегрируют зло, любят жестокие
сказки, им чужда мораль. Детство - модель бытийной целостности, мир - играющее
дитя Гераклита" (Парамонов Б. Конец стиля. С. 209).
О легковерии современных россиян, медленно и с трудом расстающихся с
коллективистической психологией, выразительно говорят такие два факта.
Один из известных политических лидеров в ходе избирательной кампании 1993 г.
наобещал столько, что, как тут же подсчитали специалисты, для выполнения всех
его щедрых обещаний потребовалось бы увеличить расходную часть бюджета примерно
в двенадцать раз. Несмотря на такой откровенный популизм и обещание едва ли не
каждому того, в чем он больше всего нуждался, партия этого политика получила
наибольшее число мест в Государственной Думе.
В течение 1993-1994 гг. примерно треть российских семей пострадала от финансовых
афер: вкладывая деньги под обещанные, нереально высокие проценты, они не
получили не только процентов, но и самих вкладов. Обманутые вкладчики
организовали сначала локальные организации, а затем общероссийскую ассоциацию за
возвращение вкладов и наказание жульнических компаний. Все кончилось ничем или
почти ничем. Треть вкладчиков имела высшее образование, половина вкладчиков
возложила всю ответственность на государство [1].
Грехи и проступки
Для коллективистического общества характерно резкое разграничение преступления и
проступка, гораздо слабее выраженное в индивидуалистическом обществе.
В средние века это было разграничение преступления и греха. Преступлениями
занималось мирское право, оно почти не касалось побуждений преступника, был
важен лишь факт противоправного деяния. Кара назначалась независимо от душевного
состояния и намерений виновного. Грех же представлял собой интериоризированный
проступок, затрагивающий внутреннее состояние индивида. Поэтому грех оставался
грехом и в том случае, когда имело место одно побуждение, а поступка не
последовало. От грешника, в отличие от преступника, требовалось обязательное
признание и раскаяние. Наказание, налагаемое на грешника, важным образом
зависело от искренности его признания и глубины его раскаяния [2].
1 См.: Известия. 1995. 18 нояб.
2 См.: Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 59.
Сходным образом в тоталитарном обществе, стремящемся поставить под контроль не
только действия индивида, но и движения его души, важное значение придавалось
осуждению не только преступных нарушений существующих законов, но и тех
проступков, или прегрешений, которые, быть может, прямо законов не нарушали, но
не отвечали принятым партийным, хозяйственным, бытовым нормам и традициям. От
совершившего проступок, особенно от члена правящей партии, требовалось
чистосердечное признание, подобное средневековой исповеди. Это признание носило,
как правило, публичный характер: оступившийся каялся перед своим коллективом в
допущенном грубом промахе или даже в одном намерении совершить
что-то предосудительное с точки зрения партийной этики, норм "тоталитарного
общежития" и т.п. Малейшая фальшь в исповеди перед коллективом сурово
осуждалась, кающийся не мог прибегнуть к умолчанию и не сообщить того, что могло
бы быть направлено против него самого. Непременным элементом сообщения о
проступке должно было являться искреннее раскаяние в содеянном или только
замышлявшемся. Особенно настойчиво требовала от своих членов покаяния и
раскаяния тоталитарная партия. Член партии не мог, однако, совершить
преступление: если ему инкриминировалось преступное действие, партия, дававшая
разрешение на возбуждение уголовного дела, а нередко и на само предварительное
расследование, исключала провинившегося из своих рядов. Подсудимый мог быть
только беспартийным, и поскольку преступником человека может назвать только суд,
оказывалось, что ни одного преступника среди членов правящей партии не было.
Учитывая это, а также то, как искренне каялись оступившиеся члены партии перед
своими партийными комитетами и партийными собраниями, можно было поверить, что
партия если и не ум, то по меньшей мере честь и совесть своей эпохи. В сходном
смысле духовенство и монашество являлись когда-то честью и совестью своей,
средневековой эпохи.
Средневековые наказания за грехи "нередко не ограничивались молитвой, постом и
бдениями. Кающемуся предписывался сон в воде, в крапиве или на рассыпанной на
полу скорлупе орехов, в холодной церкви и даже в могиле вместе с трупом" [1].
Основная идея наказания за грехи предполагала воздействие на душу грешника
посредством страданий, причиняемых его телу. "Принцип античной медицины
"противоположное исцеляется противоположным" последовательно применяется к
грешнику: гордыню нужно сломить смирением, жадность излечить милостыней,
безделье - прилежанием в труде, болтливость, обжорство и пьянство - постом" [2].
Этот же принцип применялся и в тоталитарном обществе, хотя перечень грехов в нем
был несколько иным. Греховность также понималась здесь как "болезнь", как нечто
"напавшее" на человека извне: она считалась или результатом тлетворного влияния
современного разлагающегося индивидуалистического общества, или пережитком,
"родимым пятном", доставшимся в наследство от старого общественного строя.
Предполагалось, что само по себе тоталитарное общество и его идеология не
создают никакой почвы для греха. Как и в средние века, жестокость при наказании
за грехи не считалась чем-то необычным и негуманным.
1 Там же. С. 60.
2 Там же. С. 61.
Перечни конкретных грехов средневекового и тоталитарного общества различаются.
Это естественно, поскольку первое является умеренно коллективистическим и
религиозным обществом, второе - жестко коллективистическим и атеистическим
обществом. К тому же первое относится к земледельческо-промышленной эпохе с ее
грубыми, иногда еще варварскими нравами, второе принадлежит к индустриальной
эпохе с ее более утонченными и просвещенными обычаями. Но характерно, что в
своей глубинной сущности средневековые и тоталитарные грехи совпадают: они
представляют собой мятеж духа против ведущих идей общества и мятеж тела против
духа. В средние века смертными грехами являются выступления индивидуального
разума против бога и потворствование тем физиологическим и эмоциональным
импульсам, которые не согласуются с религиозной идеологией. В тоталитарном
обществе к непростительным проступкам относятся выступления против основных идей
и ценностей этого общества и несоблюдение в практической жизни и деятельности
высоких требований тоталитарной идеологии и этики.
Иерархия средневековых грехов была разработана в V в. Иоанном Кассианом и
пересмотрена в следующем веке Григорием Великим. Самым большим грехом является
гордыня, затем по нисходящей линии идут тщеславие, слабость, уныние, гнев,
жадность, прелюбодеяние, чревоугодие. Григорий Великий вслед за гордыней ставит
похоть, или неумеренность. Производными от каждого из смертных грехов являются
остальные грехи, оцениваемые как менее тяжкие.
В тоталитарном обществе самым тяжким грехом также является гордыня -
противопоставление своего мнения и своих убеждений господствующей идеологии,
правящей партии или своему коллективу.
Самым большим партийным проступком считалось образование в партии фракций, и
течений, участие в какого-либо рода оппозиции. Это была непомерная гордыня -
противопоставлять себя и узкий круг своих единомышленников коллективному разуму
партии. Уже в 1921 г. Ленин заявил: "...для оппозиции теперь конец, крышка,
теперь довольно нам оппозиций!", а X съезд коммунистической партии принял
резолюцию "О единстве партии". Эта резолюция объявляла о роспуске всех групп с
индивидуальной платформой, таких как "Рабочая оппозиция" и "Демократические
централисты", под страхом немедленного исключения их членов из партии. В
последнем пункте резолюции, не оглашавшемся вплоть до января 1924 г.,
Центральному комитету предписывалось "применять в случаях нарушения дисциплины
или возрождения или поощрения фракционности все меры партийных взысканий вплоть
до исключения из партии", что относилось также и к членам самого Центрального
комитета. Запрет на фракци447
онность в партии неукоснительно проводился в жизнь уже с первых дней после его
принятия: до трети членов партии было либо исключено, либо подверглось партийной
чистке уже в первые два года. Когда лидеры "Рабочей оппозиции" не пожелали
отказаться от права иметь собственное суждение и даже воззвали к Коминтерну, они
снова были подвергнуты осуждению со стороны Ленина, а часть из них была
исключена из партии. "Полемика тех лет, как правило, строилась на двух основных
обвинениях, - пишет А. Буллок о жизни коммунистической партии в середине 20-х
гг. - Каждая оппозиционная группа, стоило ей только почувствовать, что ее
вынуждают перейти в оборону и что поражение близко, начинала обвинять партийное
руководство в бюрократизации и нарушении принципов внутрипартийной демократии. В
качестве контробвинения выдвигалось обвинение в фракционности, которая согласно
коммунистическому учению являлась самым тяжким преступлением" [1].
Тоталитарная партия исключает "гордыню", т.е. противопоставление индивидуального
или группового мнения идеологии и политике партии, по той же причине, по которой
гордыня оказывается высшим смертным грехом средневекового общества. Бог не
только всемогущ, но и всеведущ и всеблаг. Противопоставлять слабые человеческие
суждения о мире и добре божественной мудрости - тягчайший грех. Коммунистическая
партия основывается на уверенности в том, что марксизм выработал неопровержимый
и однозначный принцип как исторического развития, так и правильного курса партии
в будущем. Марксизм подытожил весь многовековой исторический опыт и всю
человеческую мудрость; партия последовательно воплощает марксистское учение в
практику революционной борьбы. Поэтому в партии нет места ни для альтернативных
взглядов, ни для альтернативных действий. "Вся хитрость заключалась в том, -
пишет Буллок, - чтобы, захватив ведущее положение прежде, чем это успевал
сделать кто-то другой, заявить о своем праве представлять единственно
"правильное" толкование марксистских догм и начать поносить всех инакомыслящих,
обвиняя их в "фракционности" и стремлении подорвать единство партии. Уже в самом
слове "фракция", как и в слове "измена", заложен элемент неудачи. И Ленин, и
Сталин хорошо понимали, что победившая фракция так же, как и удавшаяся измена, -
будет признана законной и получит другое название" [2].
1 Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Т. 1. С. 224.
2 Там же. С. 224-225.
Тоталитарная нацистская партия с самого момента своего образования не прощала
"гордыни" - мнений, не совпадающих с суждениями своего вождя. В 1925 г. Гитлер
говорил: "Я не обольщаю массы, вы знаете. Через год вы, мои товарищи по партии,
будете моими судьями. Если вы сочтете, что я вел себя неправильно, я откажусь от
своего поста. Но до тех пор есть только одно правило: я и только я возглавляю
движение, и никто не вправе ставить мне условия, пока я сам несу ответственность
за все. А я, со своей стороны, беру на себя ответственность за все, что
происходит в движении" [1]. Здесь нет единственно верной теории, отступление от
которой греховно, но есть единственно правильная линия и воля вождя, несогласие
с которыми было бы несомненной самонадеянностью и неумеренной гордыней. Речь
Гитлера продолжалась два часа и закончилась возгласом из зала: "Ссоры нужно
прекратить. Все - за Гитлера!" "Идеология Гитлера, какой бы непродуманной и
неубедительной ни казалась она тем, кто не разделял ее, давала ему такой же
подход к историческим процессам, а следовательно, и такую же уверенность в себе,
какую марксизм давал коммунистическим вождям" [2].
На уровне повседневной жизни тоталитарного общества "грех гордыни" заключался в
отрыве индивида от своего коллектива, в противопоставлении личного мнения
коллективному суждению. "С точки зрения человеческого материала коммунистическое
общество характеризуется тем, что в нем невозможны в массовом исполнении
индивиды, обозначаемые термином "личность", - пишет А.А. Зиновьев. - Это не
следует понимать так, будто индивиды не могут вообще совершать поступки,
свойственные личности. Это следует понимать так: если индивид совершил поступок,
свойственный личности, то он устраняется с арены истории, в частности -
уничтожается и как биологическое существо или насильственно изолируется. Человек
может только однажды совершить поступок, свойственный личности" . Не только
личности, совершающие неординарные, не укладывающиеся в общепринятые рамки
поступки, резко осуждаются коллективизмом. Для него неприемлемы и
индивидуалисты, т.е. те, кто мало одержим гордыней, но ведет себя как
автономное, имеющее самостоятельную ценность существо. "Индивидуалист
психологически самодостаточен. Он ощущает себя как целостную и суверенную
личность, независимо от своей социальной позиции... И в других людях
индивидуалист признает такие же суверенные существа. И даже к коллективу, в
котором вынужден вращаться индивидуалист, он относится как к равноправному
существу. Он отвергает принцип "Интересы коллектива выше интересов личности". Он
принимает принцип "Интересы членов коллектива по отдельности и коллектива в
целом равноценны"... Для индивидуалиста человеческое общество есть объединение
полноценных и суверенных "я", а для коллективиста лишь само объединение есть
"я", лишь "мы" есть "я" [4]. Индивидуалист опасен для коллективистического
общества уже тем, что он стоит на пути к автономии личности - одному из основных
принципов индивидуалистического общества.
1 Буллок А. Указ. соч. С. 185.
2 Там же. С. 191.
3 Зиновьев А.А. Коммунизм как реальность. Кризис коммунизма. М., 1994. С. 142.
4 Там же. С. 152-153.
Нужно отметить, что принадлежность к определенному коллективу ощущалась
советским человеком как естественная характеристика всей его жизни. В раннем
детстве он вступал в октябрята, становился в общий строй и ему вешали на грудь
красную звездочку. Октябрятство было подготовкой к вступлению в пионеры. Вступив
в пионеры, он становился в новый строй и ему повязывали на шею красный галстук.
Пионерия была в свою очередь школой подготовки к вступлению в комсомол.
Вступающий в комсомол получал особый значок и вливался в ряды многомиллионной
организации, готовящей к вступлению в коммунистическую партию. Но если
октябрятами, пионерами и комсомольцами были все или почти все индивиды
соответствующего возраста, то право на членство в партии нужно было еще
заслужить [1]. Поступая на учебу или на работу, человек вливался в определенный
коллектив, дававший ему ту защищенность и теплоту, каких зачастую не
обеспечивали даже родственные и дружеские связи. Советский человек был
коллективным человеком, не мыслившим себя вне своего первичного коллектива [2].
"Самая большая потеря для гомососа (гомо советикуса) - отрыв от коллектива, -
замечает А.А. Зиновьев, давший лучшее описание коллективистической природы
советского человека. - Я почти не переживаю потерю родственников и друзей,
московской квартиры, выгодного положения в смысле работы. Но мне ни днем, ни
ночью не дает покоя то, что я потерял свой коллектив. Не обязательно мою
последнюю лабораторию или предпоследний институт, а любой какой-то наш (мой)
коллектив. Вовлеченность в жизнь коллектива почти во всех важных и пустяковых
аспектах бытия - вот основа нашей психологии. Душа гомососа лежит в его
приобщенности к коллективной жизни" [3]. Не удивительно, что отрыв от коллектива
советский человек воспринимал как несомненное и тяжкое прегрешение, а исключение
из коллектива - как одно из самых тяжких наказаний.
1 "Пионер вступал в жизнь, сознавая уникальность своего положения, - пишут П.
Вайль и А. Генис. - Он знал, что его родина - венец творения. История
существовала только для того, чтобы наступило "сейчас". Долгая эволюция вела к
тому, чтобы из питекантропа через ряды рабов и крепостных пробился простой
советский человек с микр
...Закладка в соц.сетях
