Жанр: Философия
Философия истории: Учебное пособие.
...ремена ругательства, или, как говорят
ученые, инвективы, являются одинаково распространенными. Бывают периоды, и в
истории коллективистического общества они особенно часты, когда во многих как
будто вселяется какой-то бес, и они начинают сквернословить особенно обильно и
изощренно. В разных областях одной и той же страны ругаются при этом не только
по-своему, но и с разной интенсивностью и мерой фантазии.
Хорошие примеры, касающиеся "эпидемии ругательств" в средневековом обществе,
приводит Й. Хейзинга. "В позднем средневековье ругань еще обладает той
привлекательностью дерзости и высокомерия, которые делают ее сродни чему-то
вроде благородного спорта... Один другого старается перещеголять по части
остроты и новизны бранных выражений; умеющего ругаться наиболее непристойно,
почитают за мастера. Сперва во всей Франции... ругались на гасконский или
английский лад, затем на бретонский, а теперь - на бургундский... Бургундцы
приобрели репутацию наипервейших ругателей..." [1]. Франция, сетует Ж. Жерсон
(средневековый теолог и государственный деятель), как страна христианская,
страдает более всех прочих стран из-за этого порока, приводящего к чуме, войнам
и голоду. Причастны к этому и монахи, даже если прямой брани они избегают.
Жерсон высказывает пожелание, чтобы все власти и все сословия, прибегая к
строгим указаниям и небольшим штрафам, которые могут быть весьма действенны,
помогали искоренить это зло. И действительно, в 1397 г. появляется королевский
ордонанс, возобновляющий прежние постановления против ругательств; фигурируют
здесь, однако, не небольшие и посильные штрафы, но старые угрозы рассекания
верхней губы и отрезания языка, угрозы, в которых слышится священное негодование
против гнусного богохульства. На полях сборника судебных документов, где
содержится это постановление, есть надпись: "Ныне, в лето 1411, ругательства те
слышны повсюду и сходят всем безнаказанно" [2].
1 Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 176-177.
2 Там же.
Похожая волна сквернословия распространилась и в советской России. Она была
вызвана перенесенными тяжелыми испытаниями, скудостью жизненных благ,
недостатком образования и общей культуры. Но во многом эту волну поддерживало и,
так сказать, вдохновляло обильное сквернословие на высшем уровне власти, когда
высокие партийные чиновники, министры, а за ними и все нижележащие ступени
партийно-бюрократической пирамиды считали сквернословие в присутствии
подчиненных "хорошим тоном" и верным показателем "близости к народу" и
отсутствия всякого зазнайства. Особенно часто были в ходу вульгарный синоним
слова "проститутка", употреблявшийся независимо от пола человека, и обвинение в
гомосексуализме, особенно обидное, когда оно адресовалось лицу, не замеченному в
каком-либо половом отклонении.
495
Функции, выполнявшиеся ругательствами, были разнообразными. Бранные слова
вызывали у оскорбляемого человека негативные чувства, причиняли ему моральный
урон, принижали его в собственных глазах. Одновременно ругательство возбуждало и
подбадривало самого его автора. Ругательство служило также одним из самых
простых и удобных способов разрядки, снятия напряжения. К ругательствам
обращались также, чтобы показать принадлежность к определенной социальной
группе, наладить "непринужденное общение", продемонстрировав, что ты "свой". И
наконец, бранные слова иногда служили не для оскорбления, а для похвалы.
Отмечая чрезвычайную распространенность мата в ибанском обществе, успешно
строившем "изм", А.А. Зиновьев описывает даже симпозиум по мату, проведенный
ибанцами и продемонстрировавший особо важную роль мата в их жизни. "По
философской секции наметили такие основные темы: 1) мат и диамат; 2) классики о
мате; 3) мат в трудах классиков; 4) матореализм как высшая стадия материализма
до возникновения диамата" [1]. Таким примерно был план каждого симпозиума "по
философской секции", независимо от того, какой конкретной теме он был посвящен:
мату или истории русской философии. Симпозиум прошел с грандиозным размахом. На
нем, в частности, выяснилось, что общего у мата и диамата: и тот и другой
является мощным оружием в руках пролетариата, а также чем они различаются: мат
все понимают, но делают вид, что не понимают, а диамат - наоборот. "Что свое
великое внес ибанский народ в мировую культуру в результате своего имманентного
развития? - читал Секретарь свой доклад, написанный для него Мыслителем. - Мат!
Это действительно величайшее изобретение человечества. Универсальный сверхъязык,
на котором можно обращаться не только к трудящимся всей планеты, но и к
внеземным цивилизациям" [2]. Симпозиум по мату стал для ибанского общества
вершиной его либерализма.
Реальное коммунистическое общество либерализм презирало и симпозиумов по мату не
проводило. Но сквернословие в нем было распространено не меньше, чем у ибанцев.
В древнеиндийской "Кама-сутре" среди четырех родов любви, различаемых
"знатоками, сведущими в науке любви", выделяется "любовь, порождаемая постоянной
привычкой". Она разъясняется как "результат постоянного вовлечения чувств в
такие действия, как охота, верховая езда и т.д." [3] Следуя "Кама-сутре",
пристрастие к сквернословию можно отнести к крайнему, можно сказать,
вырожденному случаю "любви-привычки".
1 Зиновьев А.А. Зияющие высоты. Кн. вторая. С. 102.
2 Там же. С. 102.
3 Kama Sutra of Vatsyayna. Bombey, 1961. P. 99.
"Говоря о любви в современной западной культуре, - пишет Э. Фромм, - мы задаемся
вопросом: способствует ли развитию любви социальная структура западной
цивилизации и порождаемый ею дух? Достаточно поставить вопрос таким образом,
чтобы ответить на него отрицательно. Ни один беспристрастный наблюдатель нашей
западной жизни не усомнится в том, что любовь - братская, материнская,
эротическая стала у нас довольно редким явлением, а ее место заняли
многочисленные формы псевдолюбви, которые в действительности являются формами ее
разложения " [1]. Если эта скептическая оценка возможностей любви в западном,
индивидуалистическом обществе верна, то тем более она верна в приложении к
коллективистическому тоталитарному обществу, где сфера любви еще более сужена, а
многие ее виды попросту извращены.
1 Фромм Э. Душа человека. С. 154.
Перемены, происходящие в современной России, вовлекают в свою орбиту и любовь -
наиболее интимную и с трудом меняющуюся сторону человеческой жизни. Любовь, как
и все другое, также не стоит в стороне от универсального потока изменений, хотя
это, быть может, не бросается в глаза. Сейчас можно уже судить об общем
направлении изменения любви и о том, какой она будет в новом обществе.
Ушли в прошлое и в обозримом будущем вряд ли вернутся к жизни такие виды любви,
как любовь к партии и любовь к вождям. Партий стало много, они появляются и
исчезают, и сомнительно, что даже их члены относятся к своим партиям с любовью.
Место вождей постепенно занимают высшие чиновники, находящиеся на службе у
государства и исполняющие свои обязанности только до новых выборов. Эти
чиновники оцениваются прежде всего по своим деловым качествам и видеть в них
каких-то "отцов народа" и "лучших друзей детей и физкультурников" никому уже не
приходит в голову.
Любовь к делу построения совершенного коммунистического общества существенно
ослабла даже у тех, кто сумел пронести ее через долгие годы застоя.
Ностальгические воспоминания некоторых людей о тех временах, когда все общество
в едином порыве строило коммунизм и ни о чем другом не помышляло, - это чаще
всего ностальгия по ушедшей молодости и память о тех немногих годах в середине
брежневского правления, когда жилось относительно неплохо по коммунистическим
меркам. Все большему числу людей идея коммунизма представляется теперь не просто
благодушной мечтой, а той, чрезвычайно опасной утопией, попытка реализации
которой неизбежно принесет обществу неисчислимые бедствия.
Слабеет и меняет свои формы коммунистическая Любовь к дальнему. Вряд ли вызвала
бы сейчас энтузиазм попытка оказать братскую, бескорыстную помощь тем народам,
которые приняли бы "социалистическую ориентацию" или вызвались бы идти по
"сходному с нами пути": наш собственный путь нам самим пока не особенно ясен и
мы не стремимся навязать его кому-либо.
Во многом изменилась старая любовь к героям. Герои как люди, внесшие особый
вклад в дело построения совершенного общества и потому заслуживающие всенародной
любви, постепенно исчезли. Люди, жизнь которых привлекает теперь особое внимание
и вызывает особые чувства, но отнюдь не у всего общества, - это уже не герои в
прежнем смысле, а кумиры: выдающиеся певцы, музыканты, спортсмены и т.п. Они не
посвящают свою жизнь "освобождению человечества" и не стремятся научить всех
остальных жить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.
Существенные изменения претерпел патриотизм, раньше непременно связывавшийся с
представлением о родине как о стране, первой построившей социализм, и
демонстрирующий всему человечеству единственно верный путь в будущее.
Расширилась и наполнилась новым содержанием любовь к жизни, и это в то время,
когда живется в общем-то достаточно трудно. Изменилась любовь к истине и любовь
к добру. Мы уже не проверяем всякую истину на предмет соответствия ее
"основополагающему учению" и не рассматриваем добро исключительно с точки зрения
построения идеального общества.
Стало возможным, не боясь обязательного и категорического осуждения,
признаваться в любви или стремлении к славе и даже в любви к власти. Некоторые
осмелели настолько, что вслух говорят о возможности и допустимости любви к
богатству, и в частности к деньгам, о чем прежде нельзя было даже заикнуться.
Утрачивает свою подозрительность и любовь человека к самому себе. Ее все чаще
сближают теперь не с эгоизмом, а с его противоположностью - альтруизмом и
рассматривают как особый случай любви к человеку и одну из основ становления
человека как личности.
Несомненно возросла в глазах общества ценность таких, раньше не имевших твердой
почвы и остававшихся экзотичными видов любви, как любовь к развлечениям, к игре
и путешествиям. Получила законные права на существование любовь к
коллекционированию, когда-то вызывавшая стойкие подозрения в связях со
спекуляцией.
Нет нужды особо отмечать новую ценность эротической любви и тесно связанного с
нею секса. Если раньше секс нередко отождествлялся с развратом и можно было
серьезно утверждать, что у нас секса нет, то теперь о сексе говорят, быть может,
излишне много и чересчур громко. Прорезался голос у сексуальных меньшинств, и
можно ожидать, что
в скором времени они заявят о своем притеснении, начнут проводить манифестации и
потребуют, как в некоторых западных странах, возможности заключения браков между
представителями одного и того же пола [1]. Эротическая любовь, раньше
принижавшаяся и оттеснявшаяся на обочину теми видами любви, которые
представлялись социально более значимыми, все более перемещается в центр всего
многообразия видов человеческой любви и становится несомненной парадигмой любви
вообще.
1 "Сейчас наступило время шумных гомосексуальных парадов, как в Нью-Йорке на
Пятой авеню каждым летом, - пишет Б. Парамонов. - Здесь эти парады называются
"день гордости". А чем, собственно, гордиться? Вы напишите для начала фреску
"Страшный суд" или Патетическую симфонию или тот же "Смысл творчества" (речь
идет о книге Н.А. Бердяева. - А.И.), - а потом умные люди, разобравшись, отдадут
должное и вашему гомосексуализму" (Парамонов Б. Конец стиля. М., 1997. С. 144).
Меняются, таким образом, как отдельные виды любви, так и сама их иерархия. И
этот достаточно быстро идущий процесс перемен показывает, что любовь постепенно
обретает те формы, какие она имеет в развитом индивидуалистическом обществе. В
сфере чувств изменения идут в том же направлении, что и в других областях - от
коллективизма к индивидуализму.
Секс и эротика
Отношение коллективистического общества к сексу является настороженным. Без
секса нет продолжения жизни. Вместе с тем он доставляет удовольствие, способное
затмить все те удовольствия, которое дает общение с самыми высокими
коллективистическими ценностями. Секс - это трата физической и в особенности
духовной энергии, которая могла бы пригодиться коллективистическому обществу для
иных, более высоких, как ему кажется, целей. Все это требует постоянного
контроля сексуальной жизни каждого индивида. Если нельзя вести речь о
десексуализации жизни, нужно позаботиться о том, чтобы сфера секса была как
можно меньшей, чтобы она не занимала мысли и чувства человека, не отвлекала его
от высокого предназначения. Вместе с сексом под подозрение ставится и эротика,
хотя полностью исключить ее никогда не удавалось.
Подавленная эротика способна давать не только истерии и всякого рода извращения,
но и высокие взлеты духовности. Этот аспект хорошо осознавался уже в средние
века; в тоталитарных обществах прямо ставилась задача поставить сексуальную
энергию на службу великим целям.
Вмешательство в сексуальную жизнь служило хорошим средством показать, что в
коллективистическом обществе нет расчленения жизни на публичную и частную, что
индивид подотчетен коллективу даже в самых интимных проявлениях своей жизни.
В половых отношениях средневековая церковь видела угрозу проникновения в жизнь
человека не поддающегося разуму, недисциплинированного и потому устрашающего
начала. "Эротика порождает нежелательные состояния души. Половой акт влечет
человека прочь от бога, учили христианские авторитеты, поэтому за невозможностью
подавить эту сферу человеческой жизни было необходимо поставить ее под
строжайший контроль и пронизать сознанием греховности и крайней опасности для
человека" [1].
В области сексуальной жизни церковь преследовала несколько целей, подчиненных
общей задаче ограничения такой жизни, а если возможно, то и ее подавления. Уже у
варваров были запрещены браки между близкими родственниками. Церковь существенно
расширила круг тех, кто мог бы быть обвинен в грехе кровосмесительства.
Воспрещались браки лиц, находящихся между собой в родственных отношениях, вплоть
до четвертой степени родства. От нарушителей требовалось не только покаяние, но
и расторжение греховного сожительства. Брачные запреты распространялись.и на
духовных родственников - крестных и крестников. Категорически запрещались браки
священников, на головы тех из них, кто не придерживался целибата, обрушивались
самые суровые репрессии.
Церковь решительно вмешивалась в брачную жизнь мирян. "Пособия для исповедников
обязывали их интересоваться, не предаются ли их прихожане половой любви в те
сроки, когда церковью плотские сношения были запрещены: перед исповедью, по
церковным праздникам и постам, во время беременности жены и в послеродовой
период, в дни, когда у нее месячные, во время покаяний, подчас длительных, и
т.п. Все эти нарушения влекли за собой обязательную епитимью. Но исповедники не
ограничивались этим - они предостерегали паству против таких половых сношений,
которые предполагали вожделение или стремление уклониться от потомства" [2]. По
последней причине строжайше осуждались все способы производства абортов и
умерщвления плода [3].
1 Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 160.
2 Там же. С. 159. Проповедник Цезарий Арелатский с такой подкупающей простотой
разъяснял прихожанам необходимость сдерживать свои половые инстинкты. Брак
дозволен с одной лишь целью деторождения; неумеренные же половые сношения даже с
собственными женами недопустимы, никто ведь не обрабатывает и не засевает одно и
то же поле по нескольку раз в год и не рассчитывает на несколько урожаев (См.:
Там же. С. 41).
3 См.: Там же. С. 159.
Половые запреты касались, помимо брачной жизни, любых форм внебрачных отношений:
нарушения супружеской верности, незаконного сожительства и др. Категорически
осуждались все половые извращения. Круг их был очень широк, и все они с большой
откровенностью перечислялись в "покаянных книгах". Разделы этих книг, касающиеся
соблюдения обета чистоты и непорочности лицами духовного звания, были особенно
суровыми. "Церковь беспощадно карала как за прелюбодеяние, так и за помышление о
блуде, хотя тяжесть покаяний была неодинакова. Непроизвольно складывается образ
человека, осужденного на безбрачие и переживающего все связанные с ним страдания
и эксцессы. По-видимому, нередко искушения плоти не удавалось обуздать, и ее
порывы находили выход в самых неожиданных формах, поэтому набор прегрешений, в
которых подозревались мучимые вожделениями священнослужители, весьма обширен и
многообразен" [1].
1 Гуревич А.Я. Указ. соч. С. 159-160.
Церковь высоко превозносила девственницу, "невесту Христа", в то время как
женщина предствлялась воплощением всяческих соблазнов, влекущих в пучину
плотского греха, прислужницей дьявола и прочей нечисти, колдуньей, язычницей по
самой своей природе.
Церковь всячески стремилась привести половые отношения в соответствие с
общественной нравственностью и христианским учением. Половой акт в принципе
считался греховным и дозволялся исключительно для продолжения рода: ведь Господь
повелел людям плодиться и размножаться.
Особенно сурово средневековая церковь и средневековая мораль относились к тому,
что считалось половыми извращениями. Как уже отмечалось, их перечень был
обширным и включался в "покаянные книги", перечисляющие все те грехи, в которых
прихожанин непременно должен был исповедоваться. Категорически отвергались
гомосексуализм и лесбиянство, считавшиеся одними из самых тяжких грехов.
Гомосексуализм характеризовался как "гнусное, нечестивое преступление" и вызывал
неподдельное отвращение.
Хорошим примером того, что не только церковь, но и само общественное мнение
осуждало эти формы половой связи, может служить распространившаяся в позднее
средневековье особая форма сентиментальной дружбы, обозначаемая словом "миньон".
О состоящих при владетельных особах миньонах говорилось вполне открыто, что
свидетельствует о том, что между господином и его миньоном не было ничего
похожего на дружбу в греческом духе. Часто это два друга, одних лет, но
различного положения, которые одинаково одеты и спят в одной комнате и даже в
одной постели. Титулованная дама тоже может завести себе подругу, миньону,
одевать ее так же, как одевается она сама, и
держать ее неотлучно при себе. Один итальянский автор отношения господина и его
миньона ставил в пример своим соотечественникам, среди которых содомия
встречалась весьма нередко. Только одну монаршую особу, к которой относились
весьма неприязненно, упрекали в запретной связи со своим официальным любимцем:
Ричарда II Английского - с Робертом де Вером. "Как правило же, эти отношения не
вызывают никаких подозрений; они приносят почет тому, на кого распространяется
подобная благосклонность, и сам фаворит с радостью ее принимает" [1].
Относительно Генриха III Французского предосудительный характер его миньонов не
вызывает сомнений, но это уже конец XVI в. [2]
Эротика осуждалась средневековым обществом столь же резко, как и не освященный
браком и не преследующий роли деторождения секс. Тем не менее элементы эротики
несомненно присутствуют в откровениях мистиков и вторгаются даже в проповеди и
богословские рассуждения, особенно в период позднего средневековья. При
совершенном, мистическом познании познающий субъект и субъект познания
отождествляются. Бог и "приемлющий в себе" бога мыслятся как равноправные
стороны. Это равноправие стараются уяснить себе как параллелизм в действиях
любящего и любимого, "Невесты" и "Жениха". Постоянное пользование терминологией,
относящейся к области отношений земной любви и сексуальных связей для
воспроизведения мистических восторгов - в особенности пользование терминологией
и образами Песни Песней, - приводит к тому, что в сознании мистически
настроенных людей отвлеченная идея Бога вытесняется образом Бога
вочеловечившегося, и именно человеческая сторона этого Бога выступает для них на
первый план" [3]. П.М. Бицилли приводит средневековое описание тех чувств,
которые испытывала некая Мария из Уаньи, мистически приближаясь к Христу: "Дух
ее, утончившийся и спаленный огнем благоговейной любви, подобно струйке от
курений, проникал в небесные области, и восходя как бы по неким ступеням в
страну вечно живущих, она искала по ее улицам и площадям Возлюбленного... Пройдя
же все ступени, обошедши все райские селения, находила, наконец, того, кого
пламенно желала ее душа. Тут, наконец, она обретала полный покой, тут пребывала
в неподвижности. Забыв о пройденном пути, она не могла более молиться за друзей,
пусть и любимых ею, ни даже помышлять о святых ангелах, и всех святых как бы
оставляла за собою, прилепляясь к одному, кого горячо жаждала" [4]. Автор жития
Анджелы из Фолиньо заставляет святую передать такие слова Христа, обращенные к
ней: "Я возлюбил тебя паче всех прочих обитательниц Сполетской долины" [5]. В
этих описаниях мистического единения с богом, когда он именуется Небесным
Женихом, а субъект мистического акта - Невестой или Новобрачной, элементы
эротики очевидны, хотя на этом основании рискованно было бы говорить об
"эротизме" средневековой мистики: эротические образы, как и часто
использовавшиеся образы голода и крови, любви и жажды, являются только формой
выражения того содержания, которое не допускает прямого описания и может
передаваться только иносказательно.
1 Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 59-60.
2 Там же. С. 373.
3 Бицилли П.М. Элементы средневековой культуры. С. 34.
4 Там же. С. 30-31.
5 Там же. С. 37. Мистик-монах Петр Датский, чувствуя собственную слабость,
пытался приблизиться к Христу через Христину Штоммельнскую. Он стремился
держаться рядом с ней на тех высотах, которых она уже, по его мнению, достигла.
Он мысленно присутствует при ее "брачных утехах" с возлюбленным и старается
принять в них участие. Он просит Христину представительствовать за него перед
Женихом, чтобы ему было позволено хоть урывками делить их радости, наслаждаться
присутствием "сестры и ее любовника" (Там же. С. 49).
В Ветхом Завете отношения между богом и избранным народом изображаются
преимущественно как супружеский союз, а отход народа от своего бога - как блуд.
Это уподобление, сближающее религиозное чувство с эротическим, не должно,
конечно, пониматься буквально.
К традиции сближения религиозного и эротического чувства примыкает и
использование Франциском Ассизским образа "трубадура бога".
Подобное сближение, опасное для религиозной веры, стало распространенным в
позднее средневековье. Характерным примером могут служить проповеди Алена де ла
Роша, относящиеся уже к периоду распада средневековой идеологии. Он
рекомендовал, в частности, медитацию о каждом из членов тела Девы Марии, в
деталях описывал, как он снова и снова услаждает себя ее молоком и т.п. Каждое
слово молитвы "Отче наш" он называл брачным ложем одной из добродетелей, а грехи
представлял в виде страшилищ с чудовищными половыми органами, откуда извергаются
потоки огня и серы, окутанные дымом, затмевающим землю.
В этих и подобных им образах явно сквозит дух упадка благочестия. Чересчур
пылкий язык земной чувственности небезопасен: он не столько приближает
религиозную веру к земным делам, сколько приземляет ее. К тому же такой язык
пробуждает нескромное любопытство и побуждает копаться в совсем излишних
подробностях.
К примеру, Ж. Жерсон, почитавший св. Иосифа, углублялся в такие детали жизни
последнего: почему он воздерживался в браке; как он узнал, что Мария уже имеет
во чреве, и т.п. Народный проповедник Оливье Майар предлагал своим слушателям
"прекрасный богословский вопрос": принимала ли Дева в зачатии Христа достаточно
активное участие, чтобы действительно считаться Матерью Божьей? Й. Хейзинга
справедливо замечает, что подобное смешение теологического и эмбрионального
подходов не кажется уж слишком назидательным, особенно если учесть, что оно
допускалось в диспутах с участием многочисленной публики [1].
1 См.: Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 168-170.
Можно отметить, что как в тоталитарных доктринах (и коммунистической, и
нацистской), так и у проповедников этих доктрин эротический момент выражен
гораздо слабее.
В коммунистической России представления о сексуальных отношениях формировались
постепенно и окончательно сложились только к 30-м гг. Еще до революции среди
некоторых большевиков получила распространение идея "свободной любовной связи".
"Втиснуть интимнейшие отношения между полами в рамки всепроникающего
государственного регулирования, - писала И. Арманд, - ни с какой точки зрения -
ни с биологической, ни с медицинской, ни с социальной - нецелесообразно. Если в
период пролетарской диктатуры рабочий класс может организовать рабочую силу,
подчиняя каждого рабочего интересам класса в целом, то это ни в малейшей степени
не касается отношений между полами, по самому существу своему исключающему
целесообразность непосредственного государственного регулирования" [1]. "Свобода
любви", писал по этому поводу Ленин, есть не пролетарское, а буржуазное
требование [2]. Наивным было, конечно, обоснование "свободной любви" ссылкой на
то, что государство не в состоянии поставить отношения между полами под свой
контроль.
В дальнейшем вместо "свободной любви", требующей слишком много времени и сил,
предлагалась легкая "любовь-игра", или "эротическая дружба", страхующая от
убийственных стрел Эроса и позволяющая противостоять бремени любовной страсти,
порабощающей индивида.
"Свободная любовь" и "любовь-игра" были только подходами дилетантов к важной
теме сексуального воспитания "нового человека" коммунистического общества. Уже к
середине 20-х гг. сложились взгляды, ставящие сексуальную сферу в прямую связь с
классовой борьбой пролетариата и построением нового
...Закладка в соц.сетях
