Жанр: Философия
Философский дискурс о модерне
...воспринять его
отрицательно, оспорив утверждаемую им истину (или, соответственно, истинность
экзистенциальных препозиций ее содержания, правильность самого речевого акта
применительно к нормативному контексту (или, соответственно, предполагаемому
контексту) или истинность намерений говорившего (т.е. выявить расхождение между
мыслями и словами). Поэтому о внутренней взаимосвязи смысла и выражения следует
говорить с учетом всего спектра языковых значений, поскольку она относится не
только к значению выражений, дополняемых утвердительными фразами. Значение не
только констатирующего, но и любого речевого акта мы поймем, если знаем условия,
при которых сам акт может быть признан подлинным.
b) Если не только констатирующие, но и регулятивные и экспрессивные речевые акты
связаны с претензиями на подлинность и, соответственно, могут быть признаны
действительными или недействительными, то понятийный аппарат философии сознания
(он до сих пор оказывает существенное влияние на всю аналитическую философию
исключения - позиция Остина) оказывается несовершенным. "Мир", с которым субъект
соотносит свои представления или высказывания, воспринимался ранее как
совокупность предметов или обстоятельств. Объективно существующий мир
превращается в коррелят всех подлинных утвердительных предложений. Но если в
качестве аналогичных истине претензий на ее выражение ввести в оборот такие
понятия, как нормативная правильность и субъективная правдивость, то для
регулируемых легитимным путем межличностных отношений и приписываемых субъекту
ощущений придется постулировать аналогичные реальности "миры". Эти "миры" будут
предназначены не только для "объективного восприятия", отраженного в точке
зрения третьего лица, но и для "нормативного восприятия", сформировавшегося под
воздействием точки зрения лица, к
324
которому обращено высказывание, а также для "субъективного восприятия", которое
выражено или, наоборот, сокрыто в публичных высказываниях первого лица. Каждый
речевой акт соотносится с чем-либо в объективно существующем мире, объединяющем
в себе мир как общую социальную сферу и внутренний мир субъекта. Наследие
логоцентризма проявляется в трудностях с терминологией, которую испытывают те,
кто пытается расширить рамки онтологического мировосприятия. Естественно
выглядит требование расширить рамки феноменологических теорий. В первую очередь
это касалось разработанной Хайдеггером концепции связей-отсылок жизненного мира,
которые за спиной участников интеракции образуют безусловный контекст всего
процесса взаимопонимания. Участники черпают из жизненного мира уже не образцы
объяснений (знание подоплеки тех или иных высказываний, определившей содержание
предложений), а нормативно безупречные образцы отношений (всеобщее согласие -
достигнутая довербальными средствами договоренность, под которую подогнаны все
иллокутивные акты) и приобретенные в процессе социализации полномочия (подоплека
намерений участников).
с) "Рациональностью" мы называем наличие (у способных говорить и действовать)
желания приобрести недостающие знания и правильно использовать их. Пока основные
понятия философии сознания вынуждают понимать знание исключительно как знание
чего-либо в объективном мире, рациональность соизмеряет себя со способностью
единичного субъекта ориентироваться в пространстве подлинного смысла своих
мыслей и высказываний. Субъект-центрированный разум ищет для себя масштабы в
таких критериях, как истина и успех, регулирующих отношения познающего и
целесообразно действующего субъекта с миром, где существуют объекты или
определенный порядок вещей. До тех пор пока мы, напротив, воспринимаем знание
как способ коммуникаций, рациональность исчисляется по способности вменяемых
участников интеракций ориентироваться в претензиях на значимость, которые
выдвигают субъекты, претендующие на взаимное признание. Коммуникативный разум
находит для себя масштаб и меру в способе аргументации в процессе прямой или
косвенной реализации претензий на пропозициональную истину, правильность
нормативов, субъективную правдивость и эстетическую достоверность [18].
То, что можно доказать на основании взаимозависимости различных форм
аргументации, т.е. путем аргументации средствами прагматической логики,
относится к процедурному пониманию рациональности, которое благодаря включению в
него морально-практического и эстетико-экспрессивного факторов гораздо шире
голой целесообразности, сведенной к когнитивно-инструментальной практике. Это
понятие представляет собой толкование потенциала разума, основанное на
совокупности речевых выразительных средств. О прежних представлениях о логосе
образ коммуникативной рациональности напоминает лишь в той степени, в какой эта
рациональность содержит в себе коннотации свободно объединяющей, создающей
консенсус силы дискурса, благодаря которому участники избавляются от своих
субъективных воззрений ради рационально мотивированного согласия.
Коммуникативный разум выражает себя в децентрированном миропонимании.
d) С этой точки зрения процесс создания условий для когнитивно-инструментального
использования объективированной природы (и общества), равно как и нарциссически
возомнившей о себе автономии (в смысле целесообразного самоутверждения),
представляют собой отвлеченные моменты, обособившиеся от коммуникативных
структур жизненного мира. Это интерсубъективность отношений, нацеленных на
взаимопонимание, и отношений, основанных на взаимном признании. Субъектцентрированный
разум есть продукт pacnaдa u узурпации, т.е. присвоения
общественного процесса, в котором второстепенные факторы занимают место целого,
не обладая при этом силой для ассимиляции всех его структур. Хоркхаймер и
Адорно, подобно Фуко, описывают процесс, в котором субъективность предъявляет к
себе чрезмерно завышенные требования и материализуется как процесс всемирной
истории. Они, однако, совершенно не понимают тайную иронию истории - смысл ее
заключается в том, что коммуникативный потенциал разума должен сначала стать
свободным, воплотиться в структурах современных жизненных миров; только в этом
случае свободные императивы экономических и административных элементов системы
отреагируют на ущемление обыденной практики и помогут подчинить отодвинутые на
задний план моментальные свойства практического разума когнитивноинструментальной
силе. В ходе капиталистической модернизации коммуникативный
потенциал разума одновременно развивается и искажается.
Понять парадоксальную сущность таких явлений, как одновременность и
взаимозависимость этих двух процессов, можно, если отказаться отложной
альтернативы, которую Макс Вебер обозначил как противоречие между
субстанциональной и формальной рациональностью. Альтернатива вырастает из
предположения о том, что
снятие чар с религиозно-метафизического образа рациональности ведет не только к
потере традиционного содержания, но и всех содержательных коннотаций. Тем самым
тезис Вебера нивелирует любую силу, способную благодаря целерациональной
организации средств повлиять на структуры жизненного мира. Я, напротив,
настаиваю на том, что коммуникативный разум, несмотря на свой чисто процедурный,
свободный от любого религиозного и метафизического содержания характер,
непосредственно вовлечен в происходящий в обществе процесс; акт взаимопонимания
начинает выполнять функции механизма координации действий. Совокупность
коммуникативных действий подпитывается ресурсами жизненного мира и одновременно
образует среду, воспроизводящую конкретные жизненные формы.
Поэтому теория коммуникативного действия существенно видоизменяет гегелевский
концепт нравственных взаимосвязей (независимо от философии сознания). Она
избавляет от мистического ореола глубинную причинность судьбы, которую от
предопределенной бытием участи отличает безжалостная имманентность. У
псевдоестественной динамики нарушенных коммуникативных жизненных связей в
отличие от такого понятия, как "незапамятные времена" (оно отнесено к событиям,
обусловленным бытием или властью), есть нечто от участи, выпавшей на чью-либо
долю по его собственной вине. Об этом можно говорить, подразумевая только
отношения между субъектами; тема разговора - случайное стечение обстоятельств,
которые участники коммуникативных актов вынуждены объяснять коллективной
ответственностью, независимо от того, вменяется ли эта ответственность
конкретному индивиду. Не случайно самоубийства среди близких людей вызывают
потрясения, которые даже у самых стойких создают ощущение неизбежности общей
участи.
В теории коммуникативного действия циклический процесс, постоянно сочетающий
жизненный мир с коммуникативной повседневной практикой, занимает место той самой
совокупности актов общения, которое Маркс и его западноевропейские последователи
отвели общественной практике. В рамках данного процесса разум, имеющий свое,
четко определенное место в истории, представленный физическими лицами и
противостоящий природе контактирует с тем, что мы называем иным, другим разума.
Если коммуникативные дей327
ствия начинают выполнять функции самого коммуникативного процесса, то можно
предположить, что теория коммуникативного действия является всего лишь одним из
вариантов философии практики. На самом деле оба направления решают одну и ту же
задачу: их отличает стремление воспринять разумную практику как разум, нашедший
конкретное воплощение в истории, обществе, физических лицах и языке.
Я показал, как философия практики заменяет самосознание трудом, как она
становится пленницей производственной парадигмы. Обновленная благодаря
циркуляции [аргументов] между феноменологией и антропологией, а также
методологией исследования Гуссерлем жизненного мира, философия практики извлекла
уроки из критики марксистской теории о примате производственных отношений. Она
выявила относительный характер понятия "труд" и активно участвовала в попытках
преодолеть апории, возникающие при включении таких понятий, как "отчуждение
субъективного духа", "овременение", "обобществление" и "воплощение разума", в
отношения между субъектом и объектом. Благодаря использованию феноменологии и
антропологии философия практики отказывается от каких-либо оригинальных выводов
там, где она этого не может себе позволить, а именно при определении практики
как разумно структурированного коммуникативного акта. Она по-прежнему
руководствуется основными положениями философии субъекта: историю планируют и
творят субъекты, которые в ходе ее внезапно обнаруживают свое присутствие в
историческом процессе и свою обусловленность им (Сартр); общество предстает как
сплетение объективных отношений, которые поглощают субъекта, обладающего
трансцедентальным опытом такого бытия, и навязывают ему нормативный порядок (А.
Шютц) или порождают самих себя в качестве инструментов борьбы между
опредмечивающими друг друга сущностями (Кожев); субъект или обнаруживает себя "в
себе", в центре своего собственного тела (Мерло-Понти), или относится к нему как
к предмету, т.е. занимает эксцентричную позицию (Плеснер). Мышление, скованное
философией субъекта, не только не способно преодолеть эти дихотомии, но, по
определению Фуко, беспомощно мечется между двумя полюсами.
Даже внезапный "союз" философии практики с лингвистикой не привел к смене
парадигм. Говорящие субъекты являются или хозяевами, или слугами своих языковых
систем. Они или творчески используют язык как выражение образа мысли для
инновационного постижения своего собственного мира, или блуждают внутри коварно
меняюще328
гося горизонта мира, и мир использует язык для постижения самого себя. В данном
случае язык - это или среда, создающая условия для творческой практики
(Касториадис), или же дифференцированный подход к событиям (Хайдеггер, Деррида).
Дальнейшее и совершенно неожиданное продолжение философия практики получила
благодаря использованию Касториадисом в его теории воображаемых институтов
лингвофилософского инструментария. Следует признать, что в данном случае он
поступил очень смело. Желая вернуть концепции общественной практики характер
революционного взрыва, вернуть ее нормативное содержание, он перестал
рассматривать действие как источник экспрессии и описал его поэтически: действие
- это продукт абсолютно новых и даже уникальных структур, каждая из которых
заново открывает свой собственный, уникальный смысловой горизонт. Гарант
разумного содержания модерна, т.е. всего процесса становления самосознания,
аутентичной самореализации и самоопределения, выраженных в чувстве солидарности,
представлен в виде силы, создающей язык. Разумеется, сама "сила" тут же
оказывается в опасной близости к функционирующему в лишенном почвы пространстве
бытию. Окончательный вывод Касториадиса таков: между волюнтаристским
"назначением" и фаталистической "покорностью судьбе" разница чисто риторическая.
Согласно Касториадису, общество (как и трансцендентальная субъективность)
раскалывается на созидающее и созидаемое, на институирующее и институируемое,
причем поток воображаемого, формирующего смысл, изливается в выраженных в
языковой форме изменчивых мировоззренческих позиций. Это онтологическое
порождение совершенно новых, разных и не имеющих аналогов смысловых тотальностей
проявляется как роковая предопределенность бытия. Совершенно непонятно, как этот
инициированный процесс создания исторических истин может завершиться разработкой
революционного проекта практических действий со стороны сознательно действующих
автономных и самореализующихся субъектов. Ведь уровень автономии и гетерономии
должен в конце концов определяться степенью аутентичности самооткрытости
общества, которое не прячет свое воображаемое происхождение за внеобщественными
проекциями и четко осознает себя как самоинституирующее общество. Но кто
является субъектом этого знания? Процесс революционизации материализовавшегося
общества Касториадис объясняет исключительно экзистенциальным решением. Никакой
другой причины он не находит, - "поскольку мы этого хотим"; характерно, что
вновь приходится задавать ему вопрос, а кто включен в это порожденное
радикальной волей "мы", если обобществленные индивиды лишь "назначаются"
решением X, иллюзорно, в воображении представляющим общество. Таким образом,
Касториадис заканчивает там, где начинает Зиммель: он приходит к
экзистенциализму [19].
Именно такой вывод можно сделать после ознакомления с лингвистической
концепцией, заимствованной Касториадисом у представителей герменевтической
традиции и структуралистов. Подобно Хайдеггеру, Деррида и Фуко - каждый из них,
разумеется, трактует эту проблему по-своему, - Касториадис исходит из того, что
между языком и обсуждаемыми на языке предметами и темами, между конституирующим
миропониманием и конституируемым внутренним миром существует онтологическая
разница. Она выражается в том, что язык открывает смысловой горизонт, в пределах
которого познающие и действующие субъекты разбираются в различных ситуациях
(т.е. встречаются с людьми, изучают предметы и таким образом накапливают
определенный опыт). Нацеленная на постижение внутреннего и внешнего мира функция
языка аналогична производительным достижениям трансцендентального сознания, но
лишена чисто формального и вневременного характера. Лингвистическое
мировоззрение имеет вполне конкретные, исторические формы; оно четко и
недвусмысленно определяет возможную перспективу его истолкования. Конститутивное
миропонимание развивается вне зависимости от того, что субъекты узнают об
истолкованном в свете этого предварительного понимания той или иной ситуации в
окружающем их мире и какой урок они извлекли из практического общения в этом
мире. Не имеет никакого значения, было ли это метафизическое преображение
лингвистического мировоззрения задумано как бытие, разность, власть или
воображаемое; заполнено ли оно коннотациями спасительного мистического опыта,
ужаса перед возможными искажениями представлений о прекрасном и безобразном,
боязнью физических мучений или креативного одурманивания, - все эти концепции
допускают своеобразный разрыв горизонтообразующей производительной функцией
языка и выводов, сделанных на основе практики. Эти выводы заранее предрешены
самой языковой системой. Поэтому полностью исключена любая интеракция между
языком как средством постижения мира и процессом его изучения.
В этом отношении философия практики резко отличается от всех вариантов
лингвистического историзма. Она трактует общественное производство как процесс
воспроизводства рода, а преображение трудом внешней среды как стимул к изучению
и изменению собственными силами самого себя. Со своей стороны мир идей, в свете
которых
обобществленные производители всякий раз (в зависимости от обстоятельств),
сталкиваясь со сформировавшейся в ходе исторического процесса внешней средой,
пытаются ее понять, изменяется в зависимости от неразрывно связанных с
преобразовательной деятельностью процессами обучения себя и других. Благодаря
этому мирообразующему эффекту практика "внутри мира" обусловлена не механической
зависимостью надстройки от базиса, а двумя простыми фактами: в мире идей
возможны определенные интерпретации результатов совместной работы по изменению
внешней среды и внутреннего мира; однако на них влияют и воздействуют процессы
их изучения, инициированные общественным трудом. Если лингвистический историзм
гипостазирует функцию языка, нацеленную на постижение мира, то исторический
материализм, а позднее прагматизм и генетический структурализм, учитывают
диалектическую взаимосвязь между мировоззренческими структурами, благодаря
вышеупомянутому пониманию смысла способствующую практике общения с миром и
процессам постижения себя и окружающей среды, выражающимся в изменении
мировоззренческих структур.
Это взаимодействие объясняется внутренней взаимосвязью смысла и выражения,
органично сочетающейся с разницей между ними. Смысл не может ликвидировать
выражение. Именно к такому выводу быстро пришел Хайдеггер, идентифицировавший
освоение смысловых горизонтов с истиной, выраженной в осмысленных высказываниях;
однако это всего лишь условие выразительности высказываний, изменяющееся вместе
с горизонтом значений, - свою состоятельность новое понимание смысла должно
доказать, аккумулируя опыт, вступая в общение со всем, что можно встретить в
пределах его горизонта. Разумеется, философия практики не может воспользоваться
в данной ситуации своим преимуществом, поскольку из всего спектра выразительных
средств разума она способна выбрать только те из них, которые предназначены для
выражения истины и эффективности. Соответственно все, чему обучаются в процессе
практического общения в мире, может накапливаться лишь по мере развития
производительных сил. Благодаря этой стратегии понятия, относящиеся к
производительной сфере, не нужно, как раньше, наполнять нормативным содержанием
модерна. Но можно претендовать на блокирование коагулировавшейся в тотальность
голой целерациональности модернос-ти, в системе упражнений ставшей объектом
критических нападок негативной диалектики.
Этот не очень отчетливый аргумент, видимо, побудил Касториадиса сделать
носителем разумного содержания социализма (т.е. формы жизни, которой
предначертано воплотить в солидарных действиях стремление человека к автономии и
самореализации) творящего смысл демиурга; он способен, согласно Касториадису,
преодолеть разницу между смыслом и выражением и не зависит от доказательств
своей состоятельности, как она подтверждается ежедневно со стороны его созданий.
Но если мы откажемся от отождествления понятия практики с трудом и применим его
по отношению к коммуникативным действиям, то возникнет совершенно другая
перспектива. Тогда мы распознаем взаимозависимость между постигающими мир
языковыми системами и процессами постижения и просвещения - образования мира и
человека в ходе практических контактов с миром во всем многообразии
выразительных средств. Эти процессы направлены в определенное русло не только
благодаря общественному труду. В конечном итоге они канализируются путем
когнитивно-инструментального общения с овеществленными внешней средой и
внутренним миром. После отказа от производственной парадигмы мы просто обязаны
отстаивать действенность принципа внутренней взаимосвязи между смыслом и
выражением в отношении всего спектра смысловых значений. Раньше это касалось
только такого его сегмента, как словесные конструкции, подразделяющиеся на
ассерторические, утвердительные и интенциональные, выражающие намерения фразы. В
коммуникативном действии, способствующем положительному или отрицательному
отношению к претензиям на точность и правдивость, подспудное знание жизненного
мира подвергается полномасштабной проверке на основательность не меньше, чем
реакции на сами претензии; конкретное a priori постигающих мир языковых систем
(вплоть до затрагивающих самые различные сферы онтологических предпосылок) также
подвергается косвенному испытанию, проходящему "внутри" мира контактов.
Появление данной концепции отнюдь не означает, что внутренняя связь между
смыслом и выражением может быть прервана каким-либо иным способом.
Смыслосозидающие возможности, используемые в наши дни в основном в области
эстетики, обладают вполне достаточным и по-настоящему обновленческим
потенциалом.
Важно задуматься: а не приведет ли появление таких понятий, как "коммуникативное
действие" и "трансцендирующая сила универсалистских претензий на словесное
выражение", к возрождению идеализма, несовместимого с натуралистическими
доводами исторического материализма. Не окажется ли тогда жизненный мир - ведь
только он один способен воспроизвести среду, благоприятную для действий,
ориентированных на взаимопонимание, - отрезанным от процессов, происходящих в
его материальной жизни? Разумеется, жизненный мир воспроизводит материально
результаты и последствия целерациональных действий, совершенных его субъектами
во внешнем мире. Эти инструментальные действия сочетаются с коммуникативными
действиями в той степени, в какой они представляют собой изложение планов,
непосредственно связанных с планами участников интеракций по совместному
определению ситуаций и процессов взаимопонимания. Тем самым способы решения
проблем, найденные в сфере общественного труда, находят применение в области
действий, ориентированных на взаимопонимание. Теория коммуникативного действия
также исходит из того, что символическое воспроизводство жизненного мира
внутренне имеет обратную связь с его материальным воспроизводством.
Далеко не так просто отвести от концепции действия, ориентированного на
стремление субъекта выразить вербально свои мысли и намерения, подозрение в том,
что вместе с ней к нам опять возвращается еще один вариант идеализма, основанный
на идее чистого, не имеющего месторасположения разума, и возрождаются дихотомии
между трансцендентальной и эмпирической сферами. Еще Гаман критиковал Канта за
"пуризм разума".
Однако не существует никакого сначала чистого, а затем выраженного вербальными
средствами разума. Разум присутствует в контексте коммуникативного действия и
структурах жизненного мира [20].
По мере того как планы и действия различных акторов путем использования языка
как средства для взаимопонимания сплетаются воедино в исторической эпохе и
социальной сфере, неявно выраженное отрицательное или положительное отношение к
претензиям на вербальное выражение приобретает решающее значение для практики
повседневности. Достигнутое коммуникативными средствами согласие, обусловленное
степенью готовности субъектов признать взаимные претензии на вербальное
выражение, способствует сочетанию социальных интеракций и общего контекста
жизненных миров. Конечно же, эти претензии напоминают двуликого Януса: в
качестве претензий они придают трансцендентальный характер любому локальному
контексту, но их нужно непременно выдвигать и признавать именно здесь-и-сейчас,
если, конечно, участники интерактивных акций хотят достичь согласия,
необходимого для дальнейших координированных действий. Трансцендирующий момент
всеобщего значения333
значимости преодолевает излишнюю простоватость; момент признания субъектами
обязательности их претензий на вербальное выражение превращает их в писателей,
связанных с определенным контекстом повседневной практики. Участники
коммуникативных действий в процессе речевого обмена претендуют на вербальное
выражение своих мыслей и намерений; это позволяет им оперировать достаточно
убедительными аргументами. Таким образом, момент безоговорочного признания
становится неотъемлемой частью реальных процессов взаимопонимания -
обоснованность взаимных претензий на вербальное выражение отличается от средств,
используемых для описания фактически уже отрегулированных процессов в социальной
сфере, и способствует достижению реального консенсуса. Претензии на вербальное
выражение пропозиций и норм трансцендируют пространства и времена, "переправляя"
их, но реальные достижения коммуникативных действий подтверждают или, наоборот,
отвергают эти претензии, выдвинутые в зависимости от обстоятельств здесь-исейчас
и во вполне определенном контексте. К.О. Апель довольно обтекаемо говорит
о соединении реального и идеального коммуникативных сообществ [21].
Коммуникативная практика повседневности саморефлексивна. Разумеется, "рефлексия"
не является больше делом познающего субъекта, который, объективируя соотносится
с самим собой. Место этой рефлексии теперь занимает встроенный в коммуникативное
действие пласт, соединяющий дискурс и действие. Ведь фактически претензии на
вербальное выражение прямо или косвенно связаны с аргументами, при помощи
которых сами эти претензии обрабатываются и при определенных условиях
реализуются. Хорошо аргументированную дискуссию о гипотетических претензиях на
вербальное выражение
...Поділитися у соцмережах
