Жанр: Философия
Философский дискурс о модерне
...тия, другие - в наложенных
на него бюрократических оковах. Социальное обуздание капитализма или
перекладывание решения проблем с планирующих органов на рыночную экономику - вот
соответствующие методы лечения. Одна сторона видит источник системно
инициированных нарушений обыденной жизни в монетаризированной рабочей силе,
другая - в бюрократическом сковывании личной инициативы. Но обе они сходятся на
том, что нуждающиеся в защите сферы интеракций жизненного мира играют лишь
пассивную роль по сравнению с движущими силами процесса модернизации общества,
государства и экономики.
366
Между тем легитимисты социального государства везде и всюду сдают свои позиции,
а неоконсерваторы со спокойной душой пытаются расторгнуть достигнутый в
социальной сфере компромисс - или по крайней мере изменить его условия. Они
готовы не только смириться с радикальными условиями утилизации капитала,
выполнять которые в своем жизненном мира какое-то время придется представителям
не-привелигированных слоев населения и просто деклассированным элементам, но и
пойти на самые рискованные начинания, которые в конечном итоге отразятся на
положении всего общества. На границах постоянно самосегментирующегося общества
возникают новые клановые структуры. Экономический рост поддерживается с помощью
инноваций, впервые оказавшихся неотделимыми от вышедшей из-под контроля спирали
гонки вооружений. Одновременно нормативное своеобразие рационализированных
жизненных миров, как всегда селективно, выражается не только в классических
требованиях более справедливого распределения, но и в широком спектре так
называемых постматериальных ценностей, в интересе к сохранению естественных
основ и коммуникативных внутренних структур предельно дифференцированных
жизненных форм. По этому поводу в новых сопредельных плоскостях между
императивами систем и жизненных миров вспыхивают конфликты, которые
компромиссным структурам никак не удается предотвратить. В наши дни встает
вопрос, можно ли вообще добиться нового компромисса на основе старых правил
системно ориентированной полемики - или же кризисный менеджмент, настроившийся
на вызванный системой и уже воспринимаемый как системный кризис, окажется
бессильным перед напором социальных движений, ориентирующихся уже не на
потребности системы в управлении, а на переход, преодоление границ между
системой и жизненным миром.
Подняв этот вопрос, мы затронули еще один момент - возможность преодоления
полномасштабного кризиса, справиться с которым философия практики когда-то
предлагала средствами революционно-преобразующей деятельности. При отказе от
трактовки общества в целом как высокоразвитого субъекта, который познает себя,
определяет и осуществляет, отсутствует траектория пути самоотношения;
революционерам она нужна, чтобы помочь эксплуатируемому макросубъекту,
воздействуя на него в рамках, помимо и вне его самовоздействия и
самоосуществления. Без самоотносящегося макросубъекта саморефлексивное познание
общественной тотальности так же немыслимо, как и самовоздействие общества.
Межсубъектные отношения такого уровня, как процессы волеобразования и
формирования общественного
мнения, занимают место высокоразвитого субъекта - общества в целом, - и
отношения саморефлексии теряют смысл. Встает вопрос, а имеет ли вообще смысл при
изменившихся предпосылках говорить о том, что общество само воздействует и
влияет на себя".
Самовоздействие требует, во-первых, рефлексивного центра, в котором общество в
процессе самопонимания формирует само себя, а во-вторых - исполнительной
системы, способной не только функционировать как часть единого целого, но и
воздействовать на него. Могут ли современные общества выполнить эти два условия?
Системная теория создала образ ацентричного общества "без центральных органов"
[13]. Согласно ей жизненный мир полностью разлагается на такие функционально
специализированные подсистемы, как экономика, государство, просвещение, наука и
т.д. Эти системные монады, субстанционизировавшие изжившие себя межсубъектные
отношения с помощью функциональных контекстов, по отношению друг к другу
совершенно симметричны, хотя их такое равновесие не поддерживает общество.
Подсистемы обоюдно поддерживают друг друга, причем ни одна из них не может
достичь приоритетной роли в процессе развития функций общественного организма и
решить задачу общества в целом. Ни одна из подсистем не может занять место на
вершине иерархии и стать воплощением всего и вся наподобие императоров, в
стратифицированных обществах олицетворявших свои империи. Современные общества
не имеют в своем распоряжении саморефлексирующих управленческих инстанций.
С точки зрения системной теории подсистемы с учетом собственных функций
развиваются, как и самосознание. Поэтому они рассматривают целое только как его
конкретное общественное окружение: "Крайне сложно и даже невозможно достичь всем
обществом консенсуса относительно того, что существует и что имеет законную
силу; то, что называется консенсусом, воспринимается как временное явление.
Кроме того, существуют продуктивные, обусловленные функциональной спецификой
синтезы реальности на комплексном уровне, - это функциональные системы,
неспособные суммировать себя в общемировую перспективу в смысле congregatio
corporum и universitas rerum" [14]. Луманн следующим образом объясняет, что
такое временное явление: "Гуссерль нашел весьма своеобразное решение, имевшее
далекоидущие последствия для всех позднейших социологических дискуссий: он
назвал этот синтез, это временное явление "жизненным миром" и поставил его в
положение последнего и окончательного исходного базиса или вполне конкретного a
priori". По Луманну, такая позиция совершенно несостоятельна с социологической
точки зрения, поскольку отводит жизненному миру своего рода "бытийное
преимущество".
Наследие постулированного Гуссерлем априоризма, возможно, и является серьезным
препятствием на пути развития различных вариантов социальной феноменологии [15];
но одновременно оно позволило тем, кто сильно задолжал трансцендентальной
философии, освоить такое понятие коммуникативной теории, как жизненный мир. От
него очень трудно отказаться потому, что оно учитывает обобществление языка как
основополагающе событие. Участники интеракций не смогут совершить
координационные речевые акты, входя в жизненный мир - разделенный, межсубъектно
устремленный к языковым ситуациям и укорененный в телесности и вещности. Любой
жизненный мир образует для тех, кто совершает действия, нацеленные на
взаимопонимание, в первом лице, в единственном или множественном числе,
тотальность смысловых и отсылочных контекстов с точкой отсчета в системе
координат исторической эпохи, социального пространства и семантического поля. К
тому же существуют различные жизненные миры, которые обособляются, а из-за
отсутствия взаимопонимания сталкиваются друг с другом. В качестве тотальностей
они соответствуют своим стремлениям к универсальности и избавлены от
дифференций, пока, по словам Гадамера, не "сольются" их горизонты
взаимопонимания. Поэтому в современном, полномасштабно децентрализованном
обществе в процессе коммуникативных повседневных действий сохраняется
виртуальный центр, самостоятельно стремящийся к взаимопониманию. Функционально
специфицированные системы действий, находясь в пределах горизонта жизненного
мира, интуитивно сохраняют по отношению к нему дистанцию. Этот центр, конечно
же, представляет собой проекцию, но достаточно эффективно действующую. Проекты
тотальности порождают конкурирующие центры. Даже коллективная идентичность
мелькает порой в потоке интерпретаций, создавая ощущение непрочной сети, но не
стабильного центра саморефлексии.
Тем не мене повседневная практика даже в нестратифицированных обществах (т.е. в
обществах, не имеющих возможности обрести знания о самих себе с помощью
традиционных форм репрезентативного самоизображения) оставляет место для
процессов взаимопонимания и образования идентичности. В современных обществах на
основании полифонических и неясных проектов тотальности формируется диффузное
общее сознание. Благодаря специфическим темам и упорядоченному стилю выражений
оно концентрируется и находит гораздо более четкое выражение в предельно
насыщенных и достигших наивысшей стадии развития коммуникативных публичных
процессах. Такие коммуникативные технологии, как книгопечатание и пресса, а
впоследствии радио и телевидение, позволили высказываться в любом
контексте и обеспечили создание предельно дифференцированной сети локальных и
межрегиональных, литературных, научных и политических, межпартийных и
обусловленных спецификой какого-либо объединения или союза публичных связей.
Публично институционализируются те процессы волеобразования и формирования
общественного мнения, которые, как бы они ни были специализированны, нацелены на
диффузию и сочетание друг с другом. Они происходят в открытом пространстве; все
общественные группы готовы к взаимным контактам. Благодаря почти явной
универсалистской тенденции они обладают дискурсивными структурами. Их общий
отсыл - всеохватывающая социальная группа, внутри которой все общество познает
самого себя. Европейское Просвещение творчески переработало этот опыт и
использовало его при составлении своих программ.
То, что Луманн называет "консенсусом, достигнутым всем обществом", зависит от
контекста и носит фаллибельный характер - в действительности же это временное
явление. Но существует рефлексивное знание всего общества о самом себе. Оно
появилось благодаря высокоразвитым межсубъектным отношениям внутри общественных
групп и поэтому уже не соответствует жестким критериям саморефлексии
высокоразвитого субъекта. Наличие такого центра самостоятельного взаимопонимания
совершенно недостаточно для воздействия общества на самого себя; для этого
требуется еще центр, управляющая инстанция, воспринимающая и знания, и импульсы
общественных групп и претворяющая их в жизнь.
В соответствии с порожденными нашей политической традицией нормативными
представлениями (легитимирован демократическим путем и госаппарат, который
использует теперь потенциал не королей, а народных масс) государство должно
прислушиваться к мнению граждан и исполнять их волю. Сами граждане принимают
участие в формировании коллективного сознания, однако не могут совершать
коллективные действия. Но что может государство? Под "коллективными действиями"
понимается способность государства организационно трансформировать
интерсубъектно конституированные знания общества о собственном самоопределении.
Однако по причинам, открытым системной теорией, следует усомниться в наличии у
него такой возможности. Политика в наши дни фактически стала уделом
функционально обособившейся подсистемы; по сравнению с другими подсистемами она
не обладает той степенью автономии, которая необходима для централизованного
управления, т.е. для обеспечения процесса воздействия на взятое в качестве
тотальности общество; отправная точка этого процесса - само общество, он исходит
из социума и неизбежно возвращается в него.
Видимо, в современных обществах существует асимметрия между (слабовыраженными)
способностями к межсубъектному самостоятельному взаимопониманию и (полным)
отсутствием способностей к самоорганизации общества в целом. При изменившихся
первичных предпосылках нет эквивалентов разработанной субъективизмом модели
воздействия общества на самого себя вообще и путем революционного действия в
понимании Гегеля и Маркса в частности.
Этот вывод обрел широкую популярность на основании весьма специфического опыта.
После окончания Второй мировой войны по мере реализации социалистического
проекта этот опыт аккумулировался главным образом рабочими партиями и
профсоюзами. Я говорю не об экономических последствиях, вызванных принятым в
восстановительный период пакетом разумных законов о регулировании государством
социальных отношений, не о предельно допустимом вмешательстве в экономику
планирующих органов и их способности осуществить его и не о проблемах управления
в целом. Напротив, я имею в виду характерное изменение восприятия демократически
легитимной государственной власти, происшедшее после постановки таких целей, как
"социальное усмирение" рыночной стихии, изначально свойственной системе
капиталистической экономики, и, в частности, нейтрализацию побочных явлений
кризисного развития, подрывающих основы существования и жизненного мира
независимых тружеников [16]. Поборники социального государства считали чем-то
само собой разумеющимся его активное вмешательство не только в экономический
цикл, но в жизненный цикл своих граждан - они ставили перед собой цель
реформировать их жизненные условия путем реформирования трудовых отношений. В
основе их взглядов лежало порожденное демократической традицией представление о
том, что общество может воздействовать на себя с помощью нейтральных политикоадминистративных
средств государственного аппарата. Именно в этом случае они
жестоко ошиблись.
Между тем все более уплотняющаяся сеть правовых норм, государственных и
парагосударственных бюрократических учреждений уже покрывала повседневную жизнь
потенциальных и реальных клиентов. Дискуссии в самых широких кругах о
бюрократизации и неэффективном воздействии государственной социальной политики
профессионализации и занаучивании социальных служб привлекли внимание к
действительному положению дел. Остается лишь сделать вывод: административноправовые
средства осуществления государственным аппаратом социальных программ
отнюдь не являются пассивной и нейтральной средой. Напротив, именно с ними
связана практика детализации и нормализации подлинного состояния дел, а также
контроля над этой дея371
тельностью. В ходе анализа их овеществляющей и субъективизирующей силы Фуко
дошел до тончайших капиллярных ответвлений повседневной коммуникации. Деформации
регламентированного, расчлененного, контролируемого мира, разумеется, гораздо
более сублимированы, чем явные формы материальной эксплуатации и обнищания;
однако вызванные ими социальные конфликты, далеко не сразу осознаваемые,
деструктивно влияют на психическое и физическое состояние человека.
В наши дни отчетливо видно противоречие, присущее государственным социальным
программам. Их основной целью было избавление от эгалитарно структурированных
жизненных форм, однако появление новых жизненных форм привело к чрезмерной
власти среды. После дифференциации государства и превращение его в скопление
функциональных структур, управляемых средой, его уже нельзя больше считать
центральной управленческой инстанцией, в которой общество концентрирует свои
способности к самоорганизации. Происходящим во всех общественных группах
диффузным, однако по-прежнему отражающим интересы всего общества в целом
процессам волеобразования и формирования общественного мнения противостоит
вышедшая за пределы жизненного мира и ставшая совершенно самостоятельной
функциональная система, отказавшаяся от перспективного подхода ко всему
общественному организму и рассматривающая его исключительно с точки зрения
подсистемы.
Историческое отрезвление в связи с запутавшимся в тенетах бюрократизма
государственным социальным проектом объясняется новым, стереоскопически
обостренным взглядом на "политическую сферу". Наряду с системным своеобразием
власти среды, лишь для видимости рационально используемой, появляются еще и
другие параметры. Представители публичной политики, способные при решении
проблем, затрагивающих интересы общества в целом, отказаться от отстаивания
собственных позиций и коллективно осмыслить опыт преодоления предыдущих
кризисов, дистанцировались прежде от экономического устройства, а сегодня
проделывают то же самое с политической системой, явно двойственной. Теперь она
сама порождает управленческие проблемы, а не воспринимается как средство их
решения. Сразу же начинаешь сознавать разницу между проблемами управления и
взаимопонимания. Становится очевидной разница между отсутствием системного
равновесия и патологиями жизненного мира, т.е. между нарушениями воспроизводства
материальных ценностей и сбоями в процессе символического воспроизводства
жизненного мира. Прозрачна и разница между дефицитом, возникшим из-за чрезмерно
жестких структур жизненного мира (вследствие лишения их мотивации или
легитимности) в процессе
снабжения лиц, занятых трудовой деятельностью и задействованных в системе
власти, и симптомами колонизации жизненного мира императивами функциональных
систем, стремящихся экстернализировать собственные издержки. Такого рода
феномены свидетельствуют о том, что достижения в области управления и
взаимопонимания обладают потенциалом, который невозможно взаимно
субстанционизировать. Деньги и власть несовместимы со смыслом и солидарностью.
Их нельзя ни купить, ни заставить силой служить себе. Короче говоря, результатом
процесса отрезвления явился переход сознания в новое состояние, при котором
проект государственной социальной политики в определенной степени рефлексируется
и ставится цель обуздать уже не только капиталистическую экономику, но и само
государство.
Но если требуется "социально обуздать" не только капитализм, но и обладающее
интервенционистским потенциалом государство, эту задачу нужно ставить уже поновому.
Согласно проекту государственной социальной политики, задачи
стимулирующего влияния на самоуправляющий механизм другой системы возлагались на
административные учреждения, обладающие огромными возможностями в области
планирования. Если это в высшей степени косвенное "регулирование" распространить
на сферу достижений, осуществленных с помощью государственных организационных
форм, их нельзя характеризовать как косвенное управление; новый управленческий
потенциал может быть сформирован только новой субсистемой. Но даже если и
удастся обнаружить такую дополнительную субсистему, то после потрясений,
вызванных разочарованием и неизбежностью новой дифференциации, следовало бы в
очередной раз убедиться, что не стоит относить кризисное восприятие жизненного
мира к числу системны проблем управления.
Вместо этого ставится задача воздвигнуть непреодолимые препятствия между
системой и жизненным миром, вмонтировать в стыках своего рода стопоры. Все эти
начинания могут только помешать диффузии. Во всяком случае, пограничные проблемы
возникают при необходимости защитить в значительной степени рационализированный
жизненный мир от невыносимых императивов системы занятости или от имеющих
далекоидущие последствия побочных эффектов чрезмерного административного надзора
над всем человеческим бытием. Капиталистический рынок труда фактически запрещает
трудящимся жить своей жизнью, жизненные формы его участников и клиентов опутаны
сетью исполнительных, регулирующих и надзирающих органов, надеждам народов на
лучшую жизнь вряд ли суждено сбыться из-за вышедшей из-под контроля ядерной
гонки вооружений - все эти трудности нельзя преодолеть, если даже системы
научатся лучше функционировать.
Скорее уж импульсы жизненного мира должны быть восприняты звеньями
функциональных систем, отвечающих за самоуправление [17]. Это требует изменения
отношений между общественными группами, с одной стороны, и управляемыми через
финансовые ресурсы и властные структуры сферы действий, с другой, иначе говоря -
нового разделения властей в масштабах общественной интеграции. Социальноинтеграционная
мощь солидарности должна одолеть такие системно-интеграционные
управляющие среды, как финансы и власть.
Автономными я называю общественные группы, не созданные политической системой
для придания ей легитимности и потому не находящиеся на ее содержании. Они
возникают естественным путем в микросферах повседневной практики. Центры
сконцентрированных коммуникаций могут превратиться в автономные общественные
группы и укрепиться в качестве самонесущей, высокоразвитой опорной конструкции
межсубъектных отношений лишь по мере использования потенциала жизненного мира
для самоорганизации и применения в этих целях коммуникативных средств. Различные
формы организации усиливают способность к коллективным действиям. Базисные
организации должны, разумеется, ограничиваться пределами, не позволяющими им
превращаться в чисто формальные, обособившиеся системы организации. В противном
случае за бесспорный выигрыш по части комплексности они заплатят отделением
организационных целей от ориентиров и идейных установок своих членов и взамен
окажутся в зависимости от императивов сохранения и расширения организационного
контингента. Асимметрия между способностями к саморефлексии и самоорганизации,
приписываемая нами современным обществам в целом, повторяется на уровне
самоорганизации процессов формирования общественного мнения и волеобразования.
Даже если вспомнить, что косвенное влияние на отдельные механизмы самоуправления
функционально обособленных подсистем не есть пример рационального воздействия
общества на самого себя, консолидация на основе ощущения общей ответственности
вырабатывает иммунитет против всех попыток интервенции, под которой
подразумевается прямое вмешательство. Однако эти же качества делают системы
весьма чувствительными к стилистике, повышающей их способность к саморефлексии.
Другими словами, у них развивается чувствительность к реакции окружающего мира
на их собственную активность. Самоорганизованные общественные группы должны
разработать планы разумного сочетания власти и принципа самоограничения на
интеллектуальной основе с целью сенсибилизировать самоуправляющие механизмы
власти и экономики в их противодействии
чрезмерно целесообразным результатам радикально-демократического
волеобразования. Модель самовоздействия общества заменяет модель контролируемых
жизненным миром пограничных конфликтов между ним и сложными, поддающимися
исключительно косвенному влиянию субсистемами. В свою очередь жизненный мир
зависит от того, насколько эффективно они функционируют.
Общественные группы могут использовать в своей деятельности только ресурсы
рационализированных жизненных миров. Прежде всего это относится к культуре, т.е.
к содержащемуся в науке и философии потенциалу различных форм познаний индивидом
как мира, так и самого себя, к просвещенческому, образовательному потенциалу
предельно универсальных норм права и морали и, не в последнюю очередь, к
радикальному эстетическому модерну с его достаточно содержательным опытом.
Отнюдь не случайно в наши дни социальные движения выступают под лозунгом
революционных изменений именно в области культуры. Здесь, конечно же, заметно
проявляется слабость структур, присущая всем современным жизненным мирам.
Реактивная мощь социальных движений базируется на исходящей от них опасности
полномасштабной коллективной идентичности. Несмотря на привязанность такого рода
идентичности к партикуляризму отдельной жизненной формы, она вбирает в себя
нормативное содержание модернизаций - фаллибилизм, универсализм и субъективизм,
подрывающие мощь и изменяющие содержание этих отдельных форм. Порожденное
Французской революцией национальное государство с его конституционным
устройством ранее являлось единственным во всемирно-историческом масштабе
удачным примером идентификационной формации, сумевшей непринужденно совместить
общие и отдельные моменты. Коммунистическая партия так и не смогла упразднить
национально-государственную идентичность. Если не национальной, то на какой еще
почве могли в наши дни зародиться универсалистские ценности и ориентиры? [18]
Атлантическая система ценностей, для отстаивания которых якобы было сформировано
НАТО, - не более чем пропагандистский лозунг, звучащий из уст министров обороны
стран, входящих в этот блок. Европа Аденауэра и де Голля - всего лишь надстройка
на базисе экономического союза. Европейскому Общему рынку левые интеллектуалы в
ближайшее время противопоставят концепцию интеграции, основанную на совершенно
иных принципах.
Мечта о другой европейской идентичности, наследующей западный рационализм,
возникла в период, когда США под лозунгом "второй американской революции"
вознамерились вернуться к иллюзиям раннего модерна. В утопических романах
прошлых веков, посвящен375
ных идеальным типам государственного устройства, разумные формы жизни
представляли собой ложный симбиоз безжалостного покорения природы с помощью
технических средств и полной мобилизации всех трудоспособных членов общества.
Это отождествление понятий счастья и эмансипации с властью и производительностью
с самого начала ввело в заблуждение сознание современности - и сделало ее
объектом не прекращающихся вот уже двести лет критических нападок.
Но эта же в худшем смысле слова утопическая модель приняла в наши дни
карикатурный облик и продолжает волновать массы. Порожденные научной фантастикой
представления о звездных войнах позволили выразителям идеологии определенного
типа с помощью жуткой картины полностью милитаризованного космоса вызвать
настоящий инновационный бум с целью подготовить мировой капитализм к следующему
раунду борьбы технологий. Свою новую идентичность старая Европа обретет лишь в
том случае, если сможет противопоставить чреватому постоянными кризисами
хитросплетению из экономического роста, гонки вооружений и "прежних ценностей"
ощущение реальной возможности вырваться из самостоятельно наложенных ею на себя
системных тисков и если будет положен конец такому позорному состоянию, при
котором кажется, будто накопленное в рационализированных жизненных мирах
нормативное содержание получает свободный выход только в становящихся все более
комплексными системах. Международная конкурентоспособность - на рынках или в
космосе - нацелена исключительно на выживание и обусловлена в конечном итоге
порождаемым повседневной практикой чувством уверенности, в котором
конденсируются системные фактор
...Поділитися у соцмережах
