Жанр: Философия
Философский дискурс о модерне
...янии, сколько достигнутым довольно рискованным
путем консенсусом, сохранность которого гарантируют коллективные достижения
самих участников коммуникативных действий.
355
Это, конечно, в каком-то смысле придуманная, но отнюдь не произвольно
спроектированная ситуация. Ведь такого рода эксперимент позволяет выявить
реальные тенденции развития жизненных миров: отделение, абстрагирование их общих
структур от конкретных конфигураций, выступающих только во множественном числе
жизненных форм. В области культуры гарантирующие идентичность зародыши традиций
отделяются от своего конкретного содержания, с которым они когда-то сплелись в
мифологии. Они как бы превращаются в такие сухие абстракции, как ценности,
коммуникативные предпосылки, методы аргументации, абстрактные исходные понятия и
т.д. В сфере социального базовые принципы выкристаллизовываются из обособленных
контекстов, в которые они вошли еще на стадии существования примитивных обществ.
В современных обществах добиваются признания принципы правопорядка и морали, все
менее соответствующие партикулярным жизненным формам. На личностном уровне
приобретенные в процессе социализации когнитивные структуры все более отделяются
от содержательных знаний в области культуры, с которыми они сперва
интегрировались в сфере "конкретного мышления". Предметы, на которых сперва
отрабатывалось осуществление формальных полномочий, делаются все более
неустойчивыми. Если мы, прослеживая эту тенденцию, будем учитывать только
степень свободы, обретенной структурными компонентами жизненного мира, то
получим следующие окончательные варианты: для культуры это состояние длительного
пересмотра неустойчивых, т.е. ставших рефлексивными, традиций, для общества -
состояние зависимости легитимных систем от формальных, исключительно
дискурсивных методов определения и обоснования нормативов; для личности -
состояние рискованного самоуправления пока еще абстрактной персональной
идентичностью. Структуры оказывают нажим на генерализированное знание, низводя
его до критического уровня, они определяют ценности, устанавливают нормативы и
принуждают проводить самоуправляемую индивидуализацию (поскольку абстрактная
персональная идентичность предполагает отсыл к самореализации в автономных
жизненных проектах.
Это отделение формы от содержания издали напоминает о имеющих давнюю традицию
условиях "разумной практики". Самосознание возвращается в форме ставшей
рефлексивной культуры, самоопределение - в форме генерализирующих ценностей и
нормативов, самореализация - в форме прогрессирующей индивидуализации
обобществленных субъектов. Однако происходящее в ходе дифференциации структурных
основ жизненного мира наращивание рефлексии, универсализма и индивидуации теперь
уже не подходит под описание роста в формате отношения субъекта к самому себе. И
только при описании с точки зрения философии субъекта можно представить
общественную рационализацию и развитие разумного потенциала общественной
практики как саморефлексию обобществленного макросубъекта. Коммуникативная тео356
рия вполне обходится без этого понятийного образа. В настоящее время происходит
становление рефлексии культуры, генерализируются ценности и нормы, усиливается
индивидуация обобщенных субъектов. Повышается роль критического сознания,
автономного формирования воли и индивидуации; в условиях, когда все тоньше
сплетается сеть интерсубъективности, созданной языковой коммуникацией, еще более
очевидной становится роль рациональных моментов, ответственность за
осуществление которых ранее относилась к сфере практической деятельности
субъектов. Рационализация жизненного мира означает одновременно дифференциацию и
компрессию - компрессию текстуальных хитросплетений из нитей интерсубъективных
отношений, связывающих воедино одновременно все более дифференцирующееся
компоненты культуры, общества и личности. Изменение процесса воспроизводства
жизненного мира происходит, конечно же, не по прямолинейной оси, не в заданном
такими стержневыми понятиями, как "рефлексия", "абстрактный универсализм" и
"индивидуация направления". Более того, рационализированный жизненный мир
использует традиционные критические методы для сохранения преемственности
смысловых причинно-следственных связей; тем самым он обеспечивает социальноинтегрированную
связь с инструментарием, используемым в теории и практике
универсализма; им пользуются готовые рисковать индивиды; он сублимирует приемы,
появившиеся как результат предельной индивидуации обобществления, как образ
непреодолимой мощи генеалогической связи с уязвимым фактором универсальности.
Только в этом инструментарии в зависимости от того, насколько абстрактны
дифференцированные структуры жизненного мира и как они функционируют в
партикуляризирующихся жизненных формах, развивается разумный потенциал действий,
ориентированных на взаимопонимание. Это можно объяснить с помощью следующего
мыслительного эксперимента.
В области семантики традиция также не прерывается, если воспроизводство
культурных ценностей происходит путем критического анализа. Развитие потенциала
отрицания как неотъемлемого условия достижения взаимопонимания с помощью
языкового общения в структурно дифференцированном жизненном мире становится
залогом того, что тексты будут следовать друг за другом и сохранится
преемственность традиций, которые, как известно, живы лишь благодаря силе
убеждения. Точно так же не должна разорваться в социальном пространстве сеть,
сплетенная из отношений, основанных на взаимном признании. Этот разрыв
неизбежен, если социальная интеграция будет происходить только через
абстрактный, но все еще скроенный по индивидуальным меркам универсализм.
Присущий структурно дифференцированному жиз357
ненному миру метод дискурсивного формирования воли предназначен для того, чтобы
наладить социальное партнерство всех общественных групп со всеми конкретными
субъектами, учитывая интересы каждого отдельно взятого индивида. Будучи
участником дискурсов, индивид со своим несубституированным "да" или "нет"
предоставлен сам себе только при условии, что он через совместные поиски истины
останется вовлеченным в универсальное сообщество. При смене поколений в
историческую эпоху субстанция универсальности не исчезнет в небытии, если
процесс социализации выйдет за рамки крайней индивидуации. В структурно
дифференцированном жизненном мире принцип как руководство к действию признается
таковым при одном условии: если обобществление как индивидуация происходит в тех
же пропорциях и соотношении, в каких индивиды образуют сообщество. Свойственная
языку система личных местоимений в процессе социализирующих интеракций
ненавязчиво принуждает к индивидуации; в той же самой языковой среде находит
свое выражение весь потенциал обобществляющих интерсубъектных отношений.
Понятийные образы теории интерсубъективности помогают понять, почему критический
анализ и фаллибилистическое сознание по-своему способствуют упрочению
преемственности в традиции, отрицающей свою связь с последующим поколением;
почему абстрактно-универсалистский метод в дискурсе формирования воли укрепляет
солидарность в нелегитимных сегодня традиционно жизненных контекстах; почему
индивидуация в расширенных масштабах уплотняет и стабилизирует освобождающийся
от застывших схем социализации процесс обобществления.
Если таким образом удается соответствовать нормативному содержанию модерна, не
сумевшего, правда, избавиться от целей философии практики, но отбросившего весь
ее понятийный аппарат, то все же остаются три не вписывающихся в ситуацию
фактора, в свое время ставших основой аналитики "Диалектики просвещения";
субъективизм как принцип модерна должен также определять его нормативное358
вополагающих моментов. С этой точки зрения конкретизированное понятие разума,
сформулированное языковой интерсубъективностью в процессе рационализации
жизненного мира, не является эквивалентом используемого в философии истории
понятия "в себе" разумной практики. Как только мы откажемся от принятого в
философии практики определения общества как самореферирующего макросубъекта,
вобравшего в себя индивидов, отпадет необходимость использовать для диагностики
и преодоления кризиса такие эталонные способы, как раскол и революция. Поскольку
постепенное использование заложенного в коммуникативном действии разумного
потенциала не трактуется больше как крупномасштабная саморефлексия, это
определение нормативного содержания модерна уже нельзя использовать в целях
диагностики кризиса с помощью понятия или как один из методов его преодоления.
Уровень рационализации жизненного мира отнюдь не гарантирует полное отсутствие
конфликтов в ходе процессов воспроизводства - разве только они возникают теперь
в другой плоскости. По мере дифференциации структур жизненного мира спектр форм
проявления общественных патологий становится все более разнообразным в
зависимости от того, какие именно структурные компоненты, с какой именно стороны
и в какой степени недостаточно обеспечиваются: потеря смысла, аномальное
состояние и различные виды психопатологии - наиболее характерные, но далеко не
единственные симптомы [4]. Таким образом, причины патологии общества,
сконцентрированные в концепции раскалывающего его классового антагонизма, уже не
кажутся достаточно убедительными в свете вновь открывшихся исторических фактов.
Тогда патологические свойства общества структурируются лишь при чересчур явном
преобладании экономических, бюрократических и вообще когнитивно-инструментальных
форм рационализации. Непоследовательно используя потенциал рациональности, можно
лишить процесс самоопосредования макросубъекта его истоков. Из-за этого многое
просто невозможно объяснить [5].
Совершенно очевидно, что своими размышлениями мы еще не затронули исходную для
философии практики проблему. До тех пор пока не будет учтен фактор материального
воспроизводства жизненного мира, нам не удастся выйти даже на прежний уровень
анализа этой проблемы. Маркс выбрал в качестве основного понятия своей теории
"труд" именно потому, что прямо на его глазах происходило постоянное усиление
воздействия абстрактного труда - т.е. производственной деятельности, которая
управляется по законам рынка, оценивается по результатам в интересах класса
капиталистов и организует свое влияние по аналогии с принципом производства, -
на все структуры буржуазного общества.
В наши дни эта тенденция заметно ослабела [6], что отнюдь не означает
исчезновения того вида общественной патологии, который проанализировал Маркс на
реально-абстрактном примере отчуждающего труда.
Похоже, что коммуникативная теория скрывает в своих первоосновах нормативноеЖизненные миры могут быть предельно структурно дифференцированы, они формируют
функциональные сферы для воспроизводства культурных ценностей, социальной
интеграции и социализации узкоспециализированных подсистем (и элементов самих
элементов подсистем) - комплексный характер каждого из жизненных миров ограничен
работой механизма взаимопонимания. По мере рационализации жизненных миров
нагрузки на этот механизм возрастают: участник коммуникативных интеракций сам
взвалил на свои плечи все тяготы, связанные с процессом взаимопонимания. Из-за
этого возникают разногласия, так как коммуникация может создать ощущение
взаимной привязанности только путем двойного отрицания претензий на значение,
как они воплощены в языке. Язык в традиционном понимании по своей природе несет
в себе определенный риск и представляет собой одновременно довольно затратный,
не слишком подвижный и обладающий ограниченными мощностями механизм для
координации действий. Значение
каждого языкового действия невозможно отделить от комплексного смыслового
горизонта жизненного мира; оно по-прежнему сплетено воедино с основанными на
интуиции подспудными знаниями участников интеракций. Обилие коннотаций,
множественность функций и способность к вариации, свойственные процессу
словоупотребления, являются всего лишь оборотной стороной соотношения с
тотальностью, не позволяющей по собственному усмотрению увеличивать нацеленный
на взаимопонимание потенциал повседневной практики.
Поскольку жизненные миры могут позволить себе расходовать энергию на координацию
и взаимопонимание только в ограниченных пределах, при достижении определенного
комплексного уровня разговорную речь следует избавить от узкой специализации (ее
исследовал Парсонс, взяв за образец деньги). Необходимый эффект получается лишь
при условии отказа использовать среду координации действий как пространство
осуществления всех языковых функций. Частичная замена разговорной речи ослабляет
зависимость коммуникативно направляемых действий от контекста жизненного мира.
Инициированные таким способом социальные процессы протекают "независимо от
мира", т.е. избавлены от соотношения с тотальностью и структур интерсубъективных
отношений, связывающих между собой культуру, общество и личность. На такого рода
освобождение, в частности, как нельзя лучше "работают" функции материального
воспроизводства (их не нужно осуществлять непосредственно через коммуникативные
действия). Изменение состояния материального субстрата непосредственно зависит
от агрегированных результатов и последствий целенаправленного вмешательства в
объективный мир. Безусловно, эти действия также нуждаются в координации; их
нужно интегрировать в социальные процессы. Но сделать это можно только с помощью
пауперизированного и стандартизированного языка, координирующего исключительно
функциональные действия (как, например, изготовление и распределение
материальных ценностей или оказание услуг), не увязывая интеграцию в общество с
требующими чрезмерных усилий рискованными и внеэкономическими процессами
взаимопонимания и не ставя перед собой цель через среду разговорной речи
обеспечить обратную связь с процессами сохранения культурных традиций и
социализации. Этим условиям специально закодированного управляющего языка,
видимо, лучше всего соответствует среда денег. Отделившись от обычного языка,
она оформилась как приспособленный к стандартным ситуациям (в данном случае
связанным с деньгами) специальный код: на основе встроенных в него
преференциальных структур (относящихся к спросу и предложению) он кондиционирует
решения, принимаемые для совершения вполне конкретных действий, при этом ресурсы
жизненного мира не используются.
Благодаря деньгам возникает возможность не только появления специфических форм
интеракций, "не связанных с миром", но и формирования особой подсистемы,
строящей свои отношения с окружающим миром только через деньги. С исторической
точки зрения капитализм явил собой экономическую систему, регулирующую свой
внутренний цикл и отношения с внеэкономическим окружением (семейные бюджеты и
государство) исключительно через монетарные каналы. Институционализация наемного
труда, с одной стороны, и налоговой политики, с другой, оказали на становление
нового способа производства такое же конститутивное воздействие, как и
организационная форма капиталистического предприятия в недрах этой экономический
системы. По мере приспосабливания производственного процесса к наемному труду и
налаживания обратной связи государственного аппарата с производством через
налогообложение заработной платы начали формироваться дополнительные окружающие
миры. С одной стороны, государственный аппарат попал в зависимость к управляемой
внешней средой экономической системе; помимо всего прочего это привело к
соответствию воплощенной в административных учреждениях и конкретных личностях
власти структурам управляющей среды, а значит, к ассимиляции власти и денег. С
другой стороны, традиционные формы труда и жизни распались под напором трудового
процесса, организованного по производственному принципу. Плебеизация сельского
населения и пролетаризация рабочих, сконцентрированных на множестве городских
предприятий, - вот наиболее характерный пример системно индуцированного
опредмечивания повседневной практики.
Протекающие в этих средах процессы обмена формируют в недрах современных обществ
третий уровень ставших автономными функциональных контекстов. Обособившиеся,
превратившиеся в субсистемы и вышедшие за пределы горизонта жизненного мира
контексты интеракций в застывшем виде становятся "второй природой"
ненормированной социальности. Такое разъединение системы и жизненного мира
воспринимается в современных жизненных мирах как овеществление жизненных форм.
На этот базовый опыт Гегель отреагировал разработкой понятия "позитивное" и
концепции удвоения нравственной тотальности; отличительная особенность теории
Маркса в наличии таких понятий, как "отчуждающий труд" в сфере промышленного
производства и "классовый антагонизм". Они оба руководствовались основанными на
философии субъекта предпосылками и поэтому, конечно же, недооценили своеобразие
системно интегрированных сфер действий, которые уже
настолько отделились от структур межсубъектных отношений, что демонстрировали
полное отсутствие структурных аналогов со сферами действий, социальноинтегрированными
и дифференцированными внутри жизненного мира. В понимании
Гегеля и Маркса систему удовлетворения потребностей или, иначе говоря,
капиталистическое общество породил процесс абстракции, во многом сходный с
нравственной тотальностью или разумной практикой и по-прежнему контролируемый их
структурами. Абстракции придают момент независимости самоотношению и
самоманеврированию субъекта, находящегося на более высокой стадии развития, и в
свою очередь вынуждены включаться в эти "практики" субъекта. В трактовке Маркса
такое снятие абстракций происходит в форме революционной практики, которая
порывает с традиционным своеобразием самореализации капитала, вновь направляет
обособившийся экономический процесс в недра жизненного мира и избавляет "царство
свободы" от диктата "царства необходимости". Революция, упраздняющая частную
собственность на средства производства, одновременно должна также затронуть
институциональные основы среды, предназначенной для дифференциации
капиталистической экономики. Эта революция должна вновь придать стихийный
характер скованному законом стоимости жизненному миру; в тот же момент мнимая
объективность капитала растворится как дым.
Разложение системно опредмеченных сфер действий в спонтанном самоотношении духа
или общества, как мы видели, вызвало резкие возражения уже в первом поколении
учеников Гегеля. Они отрицали сам процесс дедифференциации государства и
общества и упорно доказывали наличие объективной разницы между общественными
системами и государством как субъектом. Их последователи из числа "новых
консерваторов" придали этому тезису значение апологетики. Ганс Фрейер и Иоахим
Риттер увидели в динамике овеществления культуры и общества лишь оборотную
сторону конституирования близкой их сердцу сферы субъективной свободы. Гегель к
тому же еще и резко критиковал эту сферу, считая ее пристанищем пустой,
освобожденной от всех предметных императивов субъективности. Даже те, кто вслед
за Лукачем придерживаются концепции овеществления, при ее конкретном описании
сближаются со своими оппонентами; они все больше и больше проникаются ощущением
беспомощности субъектов перед не поддающимися никакому воздействию циклическими
процессами в самоотносящихся системах. И пусть одни с гневом говорят о
негативной тотальности, а другие восторженно пишут о кристаллизации, пусть одни
клеймят овеществление, а другие, будучи технократами, именуют данное явление
закономерностью вещности - между ними нет никакой разницы. Основная
тенденция этих теорий общественного развития с их явным стремлением поставить
диагноз эпохе вот уже на протяжении десятилетий сводится к одному и тому же
положению, выражающему сущность системного функционализма: субъекты здесь
заменяются системами. Он безмолвно подтверждает "конец индивида", который Адорно
еще пытался предотвратить с помощью своей доктрины негативной диалектики и
который он сам же приближал, взывая к ставшей для самой себя роковой судьбе. Н.
Луманн просто предположил, что распад структур межсубъектных отношений неизбежно
приведет к отрыву индивидов от их жизненных миров и формированию личностными и
социальными системами окружающих миров исключительно для самих себя [7]. Для
"состояния варварства", которое Маркс предрекал в случае поражения революции,
характерна сублимация жизненного мира под воздействием императивов практики,
неразрывно связанных с потребительной стоимостью и конкретным трудом. Поборники
системного функционализма исходят из того, что это состояние уже наступило,
причем не только в сфере, относящейся к капиталистической экономике, но и для
всех функциональных систем. Маргинализированный жизненный мир может выжить, лишь
превратившись в управляемую средой субсистему и, словно змеиную кожу, сбросив с
себя коммуникативную повседневную практику.
Согласно версии Луманна, системный функционализм, с одной стороны, наследует
философии субъекта: он заменяет самоотносящегося субъекта самоотносящейся
системой; с другой - он радикализирует начатую Ницше критику разума:
соотношением с тотальностью жизненного мира он упраздняет все возможные
претензии разума [8]. Тот факт, что Луманн полностью использует рефлективное364
почему он никак не определится со своим статусом; он преспокойно занимает свое
место в системе научных знаний и претендует на ранг "специализированноуниверсальной"
теории. Столь же мало у него шансов заслужить упреки в проявлении
тенденции к нивелированию. Во всяком случае, концепция Луманна, в настоящее
время не имеющая себе равных по концептуальной мощи, теоретической фантазии и
диапазону возможностей, дает все основания заявить: "А не слишком ли высока цена
за "выгоду по части абстракции"?" Неутомимая хирургическая пила
реконцептуализации полностью вырежет непереваренный "подкомплексный" жизненный
мир, т.е. именно ту феноменальную сферу, которая привлекает к себе интерес
обществоведов и еще не порвала все контакты с донаучным кризисным опытом.
В отношении капиталистической экономики Маркс не различал новый уровень
системной дифференциации, как он воплощается в формирующейся вместе с
управляемой, внешней и внутренней средой экономической системой и обусловленными
классовой спецификой формами ее институционализации. Естественным синдромом для
него было устранение классовых структур и отбрасывание системного своеобразия
функционально дифференцированных и овеществленных интерактивных сфер. Луманн
совершает очень серьезную ошибку: в условиях существования нового уровня
дифференциации систем он не учитывает, что такие управляющие среды, как деньги и
власть, отделяющие функциональные системы от жизненного мира, вновь должны в нем
институционализироваться. Поэтому вне поля зрения оказываются обусловленные
классовой спецификой эффекты распределения сред, укорененных в нормах
собственности и государственного устройства. "Подключение" в смысле равного
доступа ко всем функциональным системам выглядит теперь как системное и потому
неизбежное последствие процесса дифференциации [10]. Если для Маркса после
победоносной революции системно обособившиеся контексты однажды растворятся как
дым, то для Луманна жизненный мир уже утратил всякое значение в функционально
дифференцированном и модернизированном обществе. С их перспективных точек зрения
исчезают противодействие и слияние императивов жизненных миров, которые способны
объяснить двойственный характер общественной модернизации. Парадоксы
рационализации общественной жизни, которые я сформулировал в другом месте [11],
можно обобщить, если угодно, сверхупрощенно. Прежде чем в жизненном мире власть
и деньги на законных основаниях институционализируются в своих средах, его
рационализация должна достичь определенной степени зрелости. Вырастающие из
стратифицирующихся через горизонт общегосударственного устройства классовых
обществ две функциональ365
ные системы - рыночной экономики и государственных учреждений - в первую очередь
разрушают традиционные жизненные формы староевропейского общества. Собственная
динамика обеих функционально сцепленных друг с другом субсистем воздействует на
сделавшие их возможными рационализированные жизненные формы современного
общества в той степени, в какой процессы монетаризации и бюрократизации
затрагивают первоосновы воспроизводства культурных ценностей, социальной
интеграции и социализации. Средообразные формы интеракций могут не охватывать
жизненные сферы, которые по своему предназначению непосредственно связаны с
действиями, ориентированными на взаимопонимание, и при этом не вызывать какихлибо
патологических побочных эффектов. В политических системах развитого
капиталистического общества обозначились компромиссные структуры, которые с
исторической точки зрения воспринимаются как реакция жизненного мира на
своеобразие систем и усиление комплексного характера процессов, происходящих в
капиталистической экономике и закрепивших право на насилие за государственным
аппаратом. История их возникновения отразилась в условиях, не восполненных
оказавшимся в глубоком кризисе государством социального компромисса [12].
Эти условия предопределены логикой политики, ориентированной на императивы
экономической и государственной систем. Обе управляемые средами субсистемы,
взаимообразно образующие для себя окружающие миры, должны выйти по отношению
друг к другу на определенный культурный уровень - и не только взаимообразно
экстернализировать издержки, чтобы затем обременять неспособную на саморефлексию
общую систему. В пределах отведенного для такой политики пространства для
маневра весьма затруднительно правильно распределить груз проблем между
государственными и экономическими субсистемами. Одни видят причины кризиса в
необузданной собственной динамике экономического разви
...Поділитися у соцмережах
