Жанр: Философия
Философский дискурс о модерне
...щает
ее в рефлексивном отношении языкового выражения к себе самому. Следовательно,
предметная соотнесенность, информационное содержание и степень истинности, как и
вообще условия значимости для поэтического языка, являются внешними -
высказывание может быть поэтическим постольку, поскольку оно направлено на само
языковое средство, на свою собственную языковую форму. Роман Якобсон развил это
условие, расширил функциональную схему; Якобсон приписывает всем языковым
высказываниям (помимо восходящих к Бюлеру основных функций выражения речевых
интенций - установки межличностных отношений и представления предметной
соотнесенности, - а также функций установки контакта и кодирования) поэтическую
функцию, которая "имеет установку на сообщение как таковое" [61]. Более точная
характеристика поэтической функции (согласно которой принцип эквивалентности
переносится с оси выбора на ось комбинации) интересует нас меньше, чем
примечательный вывод, важный для нашей темы разграничения: "Каждая попытка
свести сферу поэтической функции к вымыслу или ограничить вымысел поэтической
функцией была бы обманчивым упрощением. Поэтическая функция представляет не
единственную функцию искусства слова, но лишь господствующую и структурно
определяющую, в то время как во всех остальных видах языковой деятельности она
играет подчиненную, дополнительную роль. Направляя внимание на осязаемость
знака, эта функция углубляет фундаментальную дихотомию между знаком и объектом.
Поэтому лингвистика, исследуя поэтическую функцию, не должна ограничиваться лишь
сферой вымысла" [62]. Таким образом, поэтическая речь должна выделяться только
преобладанием и структурообразующей силой одной определенной функции, которая
всегда выполняется вместе с другими языковыми функциями.
208
Ричард Оман использует подход Остина для того, чтобы дать подробное описание
поэтического языка в этом ключе. Для него функциональность литературного
художественного произведения - феномен, нуждающийся в объяснении; т.е. это
создание эстетической видимости, с помощью которой на базе продолжающейся
повседневной практики открывается вторая, особым образом лишенная реальности
сцена. Поэтический язык отличается своей "миросозидающей" способностью:
"литературное произведение создает мир... предоставляя читателю поврежденные и
неполные речевые акты, которые он дополняет, сам домысливая соответствующие
обстоятельства" [63]. Специфическая, порождающая вымыслы недействительность
речевых актов заключается в том, что они лишаются своей иллокутивной силы и
сохраняют иллокутивные значения лишь в преломлении непрямой передачи, цитаты:
"Литературное произведение - это дискурс, его предложения лишены иллокутивных
сил, в обычном случае им присущих. Его иллокутивная сила носит миметический
характер... Точнее, литературное произведение намеренно имитирует серию речевых
актов, которые на самом деле не обладают другим существованием. Этим оно
заставляет читателя представить себе говорящего, ситуацию, набор второстепенных
событий и так далее" [64]. Подавление иллокутивной силы виртуализирует условия
мира, в который речевые действия включаются именно благодаря своей иллокутивной
силе; ее подавление освобождает участников интеракции от необходимости на основе
идеализированных подстановок соглашаться о чем-либо в мире таким образом, чтобы
координировать планы действий и брать на себя релевантные их последствиям
обязательства: "Так как квазиречевые акты литературы не участвуют в делах мира -
не описывают, не приказывают, не заключают соглашение и т.д., - читатель вполне
может следить за ними непрагматическим образом" [65]. Нейтрализация обязывающего
потенциала снимает с лишенного своей силы иллокутивного акта принуждения
решающее давление коммуникативной повседневной практики, изымает его из сферы
привычной речи; этим ему дается возможность создать новые миры или просто
продемонстрировать мирооткрывающую силу новаторских языковых выражений. Эта
специализация на мирооткрывающей функции языка объясняет специфическую
самоотнесенность поэтического языка, на которую указывает Якобсон и которую
Г.Гартман отражает в риторическом вопросе: "Разве литературный язык - это не
имя, которое мы даем высказыванию, референтные рамки которого таковы, что слова
выделяются как слова (и даже как звуки), а не превращаются сразу же в доступные
пониманию значения?" [66]
Мэри Л. Пратт ссылается на исследования Омана [67], чтобы опровергнуть тезис о
самодостаточности литературного художественного произведения, как его понимает
Деррида, - опровергнуть, конечно, средствами теории речевых актов. Критериями
отбора при этом не являются фиктивный характер, подавление иллокутивной силы и
независимость поэтического языка от повседневной коммуникативной практики;
причина - такие связанные с вымыслом элементы языкового общения, как остроумие,
ирония, фантазии, рассказы и притчи, пронизывают наш повседневный дискурс и ни в
коем случае не составляют автономный, возвышенный над "мирскими делами"
универсум. И наоборот, специальная литература, мемуары, книги о путешествиях,
исторические романы, а также детективы и триллеры, такие, как "Не дрогнув"*
Трумэна Капоте, темой которых является документально подтвержденный случай,
никоим образом не есть однозначно вымышленный мир, хотя мы часто, во всяком
случае преимущественно, причисляем подобные произведения к "литературе". Мэри Л.
Пратт пользуется результатами социолингвистических исследований В. Лабо-ва [68],
чтобы доказать, что естественные нарративы, т.е. "истории", рассказанные в
повседневной жизни спонтанно или в ответ на просьбу окружающих, подчиняются тем
же риторическим законам построения, имеют те же структурные признаки, что и
литературные повествования: "Данные Лабова вынуждают объяснять нарративную
риторику в терминах, не являющихся исключительно литературными; тот факт, что
вымышленные или миметически организованные высказывания могут иметь место
практически в любой области внелитературного дискурса, требует, чтобы мы так же
поступали в отношении фиктивности или мимезиса. Другими словами, связь между
фиктивным характером произведения и его литературностью является косвенной"
[69]. Конечно, то обстоятельство, что нормальный язык пронизан вымышленными,
нарративными, метафорическими и вообще риторическими элементами, еще не может
препятствовать попытке объяснить автономию литературного художественного
произведения при помощи аргумента о подавлении иллокутивных сил. Признак
вымышленности, вымысла соответствует, по Якобсону, отграничению литературы от
повседневных дискурсов только в той мере, в какой функция языка открывать мир
достигает доминантного положения по сравнению с другими языковыми функциями и
определяет структуру построения
* В русском переводе - "Обыкновенное убийство".
языка. В определенном отношении это и есть преломление и частичное снятие
иллокутивных притязаний на значимость, которые отличают вымышленную историю от
показаний свидетеля, подшучивание от оскорбления, иронию от дезинформации,
гипотезу от утверждения, фантазию от наблюдения, маневр от военных действий и
сценарий от подлинной катастрофы. Но ни в одном из этих случаев иллокутивные
акты не теряют свою обязующую силу, координирующую действия. В приведенных для
сравнения случаях коммуникативные функции речевого действия остаются без
изменений, если элементы вымысла нельзя выделить из жизненно-практических
взаимосвязей. Языковая функция открытия мира по сравнению с экспрессивной,
регулирующей, информационной языковыми функциями несамостоятельна. Именно
несамостоятельность является приоритетом, если оценивать литературную обработку
Трумэном Капоте тщательно выбранного и официально известного суду процесса.
Преимущество и структурообразующая сила поэтической функции определяются не
отклонением фиктивного представления от документальной передачи процесса, но
образцовой обработкой, высвобождающей случай из его контекста и превращающей
этот случай в повод для новаторского, мирооткрывающего, открывающего глаза
представления, при котором риторические его средства преодолевают рамки
коммуникативной рутины, получают собственную жизнь.
Интересно проследить, каким образом Мэри Л. Пратт вынуждена против своей воли
разрабатывать концепцию поэтической функции. Ее социолингвистический контрпроект
начинается с анализа речевой ситуации, которая для поэтической речи характерна
так же, как и для других дискурсов, - ситуации, когда рассказчик или докладчик
обращается к публике и требует ее внимания к тексту. Тексту предшествуют
процедуры подготовки и выбора; только после них он готов, может быть изложен.
Чтобы текст мог претендовать на терпение и участие слушателя, он должен
соответствовать и определенным критериям релевантности - должен стоить того,
чтобы его рассказали. Достоинство "быть рассказанным" (tellability) следует
оценивать по тому, как в тексте проявляется опыт, который может служить
примером. Текст, достойный быть рассказанным, по своему содержанию выходит за
границы локального контекста ситуации речи и пригоден к дальнейшей разработке:
"Хочется надеяться, что эти две особенности - отделяемость от контекста и
доступность для дальнейшей разработки - являются одинаково важными свойствами
литературы". Конечно, в такой интерпретации литературные тексты совпадают с
display texts вообще. Эти представляемые тексты отличаются по своей
коммуникативной функции: "они предназначены для того, чтобы служить той цели,
которую я описала как вербальное представление различного положения дел и опыта,
признанных необычными или проблематичными; само вербальное представление
осуществляется таким образом, что адресат аффективно отреагирует именно так, как
ожидается, примет предлагаемую оценку и трактовку, получит от всего этого
удовольствие и сочтет все предприятие стоящим" [70]. Мы видим, как
прагматический аналитик языка подбирается к литературным текстам как бы извне.
Эти тексты, конечно, должны отвечать последнему условию - применительно к
литературным текстам достоинство быть рассказанным должно обрести преимущество
над другими функциональными свойствами: "в конечном итоге рассказываемость
(tellability) может получить преимущество перед самой утверждаемостью" [71].
Только в этом случае теряют свою силу функциональные требования и структурные
ограничения повседневной коммуникативной практики, которую Пратт определяет с
помощью разговорных постулатов Грайса. То, что каждый старается представить свое
сообщение в информативной форме, говорить уместно, быть откровенным и
отказываться от темных, двусмысленных и чересчур длинных высказываний, - это
идеализирующие предпосылки коммуникативного действия в нормальном языке, но не в
поэтической речи: "Наша терпимость и даже склонность к доработке при обращении с
рассказываемым и рассказанным предполагает, что, в терминах Грайса, стандарты
количества, качества и способ демонстрации текста отличаются от тех, которые
Грайс в своих принципах выдвигает для декларативной речи".
В итоге анализ перерастает в подтверждение тезиса, который он был призван
оспорить. Если поэтическая, мирооткрывающая функция языка получает преимущество
и структуросозидающую силу, то сам язык избегает структурных ограничений и
коммуникативных функций повседневности. Область вымысла открывается, когда
языковые формы выражения становятся рефлексивными; вымысел появляется благодаря
тому, что теряют действенность иллокутивные обязательства и те идеализации,
которые делают возможным языковое употребление, ориентированное на достижение
соглашения - и, следовательно, на координацию планов действий, главенствующую
над интерсубъективным признанием доступных для критики притязаний на значимость.
Полемику Деррида с Остином можно прочесть и как отрицание этой специфически
структурированной области повседневной коммуникативной практики; этой практике
соответствует отрицание автономного царства вымысла.
Так как Деррида отрицает и то и другое, он может анализировать любые дискурсы по
образцу поэтического языка, причем так, как будто язык полностью детерминирован
поэтическим, специализирующимся на открытии мира языковым употреблением. С этой
точки зрения язык как таковой сливается с литературой или даже с "письмом".
Эстетизация языка, которой сопутствует двойное отрицание собственного смысла
нормальной и поэтической речи, объыясняет также невосприимчивость Деррида к
напряженному противостоянию поэтически-мирооткрывающей функции языка и
прозаических внутримировых функций языка, перечисленных в функциональной схеме
Бюлера [72].
Такие опосредованные языком процессы, как усвоение знаний и культурный обмен,
построение тождества и формирование идентичности, социализация и общественная
интеграция, решают проблемы, ставящиеся в мире; насущностью и актуальностью этих
проблем и соответствующих этим проблемам языковых средств объясняется
самостоятельность учебных процессов, которую Деррида не мог признать. Для него
опосредованные языком процессы в мире включены в предопределяющий всё
миростроящий контекст; они фаталистически преданы неуправляемому событию
сотворения текста; над ними властвует, обрекая на вторичность, периферийность
(Provinzialitat), поэтически-творческая перемена инсценированного первописьмом
фона. Эстетический контекстуализм мешает Деррида заметить то обстоятельство, что
повседневная коммуникативная практика благодаря входящим в коммуникативное
действие идеализациям делает возможными процессы обучения в мире, которыми со
своей стороны должна быть подтверждена и оправдана мирооткрывающая сила
интерпретирующего языка. Они развивают преодолевающий все локальные ограничения
собственный смысл, так как опыты и суждения строятся только в свете подвластных
критике притязаний на значимость. Деррида пренебрегает отрицающим потенциалом
базы значения для действия, ориентированного на достижение соглашения; у него за
миросозидающей способностью языка теряется способность к разрешению проблем,
присущая языку как средству, к которому прибегают участники коммуникаций в своих
отношениях, когда договариваются друг с другом о чем-либо в объективном мире, в
их общем социальном мире или же в субъективном мире, доступ в который является
привилегией.
Выравнивание предпринимает и Ричард Рорти; однако он отличается от Деррида тем,
что свободен от идеалистического взгляда на историю метафизики как сверхсобытие,
определяющее все, что относится к внутреннему миру. Для Рорти наука и мораль,
хозяйство и политика, точно так же, как искусство и философия, находятся во
власти процесса языкотворческих протуберанцев. Поток интерпретаций ритмично
пульсирует, напоминая историю науки у Куна, между полюсами революционных и
нормализующих языковых преобразований. Во всех сферах культурной жизни Рорти
наблюдает это колебание между двумя ситуациями: "Первая - такая ситуация,
которая возникает, когда люди в достаточной степени согласны насчет того, что
требуется, и говорят о том, как лучше всего этого добиться. В такой ситуации нет
необходимости говорить что-либо необычное, так как спор идет, как правило, об
истинности утверждений, а не о пользе словарей. В контрастной ситуации все сразу
становится предметом для анализа и постижения; в ней мотивы и термины дискуссии
- центральная тема спора... в такие периоды люди начинают по-новому обустраивать
старые миры, вставлять время от времени неологизмы и, таким образом, выковывать
новую идиому, которая сначала просто привлекает к себе внимание и лишь потом
используется" [73]. Видно, что ницшеанский пафос философии жизни,
переориентированной на сферу лингвистики, так и пышет трезвостью установок
прагматизма: в картине, которую рисует Рорти, обновляющий процесс языкового
мирооткрытия уже не имеет никакой опоры в утверждающих и оправдывающих
процессах, как они практически осуществляются во внутреннем мире [людей]. "Да" и
"нет" участников коммуникативных действий предопределены языковыми контекстами и
риторически предрешены большинством голосов, поэтому аномалии, возникающие в
фазах истощения, представляются просто симптомами уменьшения жизненной силы,
процесса старения, процессов, аналогичных естественным, - но не последствиями
ошибочных решений проблем и недопустимых ответов на вопросы.
Внутренняя языковая практика черпает свою негативную отрицающую силу из
притязаний на значимость; цель таких притязаний - выйти за горизонты
соответственно существующего контекста. Но контекстуалистская концепция языка,
насыщенная философией жизни, невосприимчива к фактической силе того поддельного,
что воплощается в идеализирующих предпосылках коммуникативного действия. Поэтому
Деррида и Рорти не признают и своеобразной значимости дискурсов, которые
выделяются из повседневной коммуникации и приспособлены к измерению значений
(истинность или нормативное правосудие) или нацелены на комплекс проблем
(вопросы истинности или справедливости). Вокруг самих форм аргу214
ментации в современных обществах выкристаллизовались сферы науки, морали и
права. Соответствующие системы культурных действий обладают способностью решения
проблем, подобно тому как искусство и литература - способностью к открытию мира.
Так как Деррида чрезмерно универсализирует "поэтическую" функцию языка, он не
уделяет должного внимания сложному отношению "нормальной", повседневной языковой
практики к обеим этим сферам, находящимся вне повседневности (и та и другая
обособлялись, как бы следуя принципу взаимного противоположения). Если полярное
напряжение между открытием мира и решением проблем сфокусировано в
функциональном пучке повседневного языка, искусство и литература, с одной
стороны, и наука, мораль и право, с другой, специализируются на познаниях и
видах знания, которые, соответственно, выстраиваются и поддаются переработке в
сфере влияния одной языковой функции и одного измерения значимости. Деррида
холистически нивелирует эти сложные отношения для того, чтобы сделать философию
равной литературе и критике. Он не признает особый статус, который приобретают и
философия, и литературная критика, каждая по-своему, в качестве посредника между
экспертными культурами и миром повседневности.
Литературная критика, сформировавшаяся как отдельный институт в Европе XVIII в.,
участвует прежде всего в выделении искусства как особой области. Она реагирует
на автономизацию языковых произведений искусства дискурсом, специализирующимся
на вопросах вкуса. В нем проверяются притязания, с которыми выступают
литературные тексты; претензии же на "художественную правду", на эстетическую
самобытность, образцовую значимость, новаторскую силу и аутентичность
подвергаются испытанию. Эстетическая критика в этом отношении напоминает формы
аргументации, направленные на достижение пропозиционной истины и нормативной
правильности, т.е. напоминает собственно теоретический и практический дискурс.
Однако эстетическая практика является не только эзотерической составной частью
экспертной культуры, еще одно ее назначение - выполнять роль посредника между
экспертной культурой и повседневным миром.
Посредническая функция художественной критики отчетливо выражена в отношении к
музыке и изобразительному искусству; больше неясного в ее отношении к
литературным работам, которые сами созданы средствами языка, пусть даже
поэтически самодостаточного. С экзотерической точки зрения критика осуществляет
своего рода работу по переводу. Она переводит содержание произведе215
ния искусства с языка переживаний на нормальный язык; только таким путем может
быть высвобожден новаторский потенциал искусства и литературы в отношении
жизненных форм и жизненных историй, воспроизводящихся в повседневных
коммуникативных действиях. Все это отражается на изменении состава оценочного
словаря, на обновлении ценностных ориентиров и интерпретации потребностей, в
результате чего через способ восприятия меняется сама суть образа жизни.
Философия занимает такое же двойственное положение, как литературная критика, -
во всяком случае, современная философия, которая уже не обещает удовлетворить
претензии религии на теоретическое обоснование. Ее интересы распространяются на
основы науки, морали и права; она связывает со своими высказываниями
теоретические претензии. Отличаясь универсалистской постановкой вопроса и
сильными теоретическими стратегиями, философия поддерживает тесную внутреннюю
связь с науками. Однако собственно философия - не только эзотерическая часть
экспертной культуры. Она так же тесно связана с тотальностью жизненного мира и
здоровым человеческим рассудком, даже когда потрясает убеждения повседневной
практики, безудержно разрушая их. По сравнению с системами знания, выделившимися
в соответствии с отдельно значимыми параметрами, философское мышление
репрезентирует интерес жизненного мира ко всей совокупности функций и структур,
связанных и объединенных в коммуникативном действии. Конечно, философия
поддерживает это целостное отношение средствами рефлексии, в которой не хватает
фона жизненного мира, он присутствует только на уровне интуиции.
Если рассмотреть лишь бегло обрисованное здесь положение критики и философии по
отношению к повседневной жизни, с одной стороны, и к особым культурам искусства
и литературы, науки и морали, с другой, становится ясно, что означает устранение
жанрового различия между философией и литературой и утвержденное в условиях 2 и
2' уподобление философии литературе и литературы философии. Оно вносит
беспорядок в констелляции, в которых риторические элементы языка играют
совершенно различные роли. В чистой форме риторическое выступает только в
самодостаточности поэтического выражения, т.е. в специализирующемся на
мирооткрытии языке вымысла. "Нормальный" язык повседневности также неискоренимо
риторичен; но здесь в пучке разнообразных функций языка риторические элементы
отступают на задний план. В рутинных случаях повседневной практики
миросозидающие рамки языка почти застыли.
Подобное верно и для специальных языков науки и техники, права и морали,
хозяйства, политики и т.д. Они тоже черпают жизненные силы из метафорических
оборотов, но в них не поддающиеся выделению риторические элементы как бы
приручены и служат специальным целям решения задач.
Другую и более важную роль играет риторическое в языке собственно литературной
критики и философии. Они решают парадоксальные задачи: и содержание экспертных
культур, в которых всегда под отдельными аспектами значимости накапливается
знание, необходимо довести до повседневной практики, где все функции языка и
аспекты значимости еще теснее переплетаются и формируют синдром. Эту задачу
опосредования литературная критика и философия должны решить средствами
выражения, взятыми у тех видов языка, которые специализируются на вопросах вкуса
и истинности. Они могут разрешить этот парадокс, расширяя и обогащая свои
специальные языки в той мере, в какой это необходимо, чтобы прицельно соединить
с явными содержаниями высказывания косвенные сообщения. Этим объясняется тот
факт, что исследования литературных критиков и философов в равной мере отличает
присутствие мощного элемента риторики. Выдающиеся критики и великие философы
являются и крупными писателями. В своих риторических достижениях литературная
критика и философия родственны литературе - и, следовательно, также друг другу.
Но этим их родство исчерпывается. Дело в том, что риторические средства в двух
областях подчинены разным формам аргументации.
Философское мышление, если, согласно рекомендациям Деррида, оно освобождается от
обязательства решать проблемы и литературно-критически переосмысливается,
лишается не только присущей ему серьезности, но и результативности. И наоборот,
литературная критика теряет свою способность выносить суждения, когда она, как
представляется последователям Деррида на литературных факультетах, переключается
с присвоения содержаний эстетического опыта на метафизическую критику. В
результате ложной ассимиляция одной отрасли деятельности другой обе лишаются
субстанциональности. Теперь мы возвращаемся к вопросу, с которого начали. Тот,
кто перемещает радикальную критику разума в область риторики, чтобы преодолеть
парадоксальность ее самонаправленности, притупляет остроту самой критики разума.
Ложная претензия на то, чтобы снять жанровое различие между философией и
литературой, не может вывести из апории [74].
Примечания
1 Derrida J. Fines Hominis // Derrida J. Randgange der Philosophic Ffm., 1976.
S. 88ff.
2 Derrida J. Grammatologie. Ffm., 1974. S. 28.
3 Derrida J. (1974), 28f.
4 Derrida J. (1976), 115.
5 Bourdieu P. Die politische Ontologie M.Heideggers. Ffm., 1976. S. 17ff.
6 Derrida J. (1976), 123.
7 Gelb I.J. Von der Keilschrift zum Alphabet. Grandlagen einer
Schriftwissenschaft. Stuttg., 1958.
8 Derrida J. (1974), 23.
9 Derrida J. (1974), 23f.
10 Derrida /. Die Schrift und die Differenz. Ffm., 1972. S. 21f.
11 Derrida J. Signatur, Ereignis, Kontext // Derrida J. (1976), 124ff., bes. S.
133 und 141.
12 Derrida J. (1974), 120. u Derrida J. (1974), 37.
14 Derrida J. Die Stimme und das Phanomen. Ffm., 1979; ср. также статью на эту
тему: La Forme et le vouloir-dire. Note sur la phenomenologie du langage, Rev.
int. philos. LXXXI (1967); в английском издании включена в сборник: Speech and
Phenomenon Evanston, 1973.
15 Husserl E. Logische Untersuchungen. Bd. II, 1. Tbg., 1913/1980. S. 23ff. 16
Husserl E. (1913), 46.
17 Tugendhat E. Vorlesungen zur Einfuhrung in die sprachanalytische Philosophic
Ffm., 1976. S. 212ff.; Habermas J. Theorie des kommunikati-ven Handelns. Ffm.,
1981, Bd. II. S. 15ff.
18 Отсюда, впрочем, видно, что и просвещенный с точки зрения анализа языка
семантицизм все же исходит из предпосылок философии сознания.
19 Husserl E. (1913), 33.
20 Husserl E. (1913)
...Поділитися у соцмережах
