Жанр: Философия
Философский дискурс о модерне
...ета, не переходит в науку, так и деконструкция
крупных философских текстов, сменившая направление на литературно-критическое (в
широком смысле слова) не подчиняется масштабам чисто когнитивных, проблемноориентированных
начинаний.
Таким образом, Деррида вступает в пространство проблемы, неизбежность которой
признает Адорно, - и он делает ее исходным пунктом мышления тождества (в его
рефлексивном самопреодолении). Для Деррида проблема представляется
беспредметной: задачи и практика деконструкции не позволяют полагаться на
дискурсивные обязательства философии и науки. Деррида выбирает деконструкцию в
качестве метода, так как она призвана убрать онтологические подмостки, которые
воздвигла философия по ходу истории субъект-центрированного разума. В практике
деконструкции Деррида, однако, избегает предпосылок или импликаций, не
полагаемых аналитически как превращенное тождество. Ведь каждое последующее
поколение формировалось под влиянием деяний предыдущего. Деррида скорее уходит в
сторону критики стиля, так как вычитывает из риторического "избытка" значения
литературных слоев текста, выступающего в роли не-литературы, нечто вроде
косвенных сообщений, которыми текст сам опровергает свои явные содержания. Таким
образом, Деррида принуждает тексты Гуссерля, Соссюра или Руссо свидетельствовать
против эксплицитного мнения их авторов. Сами эти тексты благодаря своему
риторическому содержанию противоречат тому, что они высказывают, например
эксплицитному утверждению о примате значения над знаком, голоса над письмом,
наглядно данного и непосредственно присутствующего над представляющим и
создающим отсрочку. В философском тексте черное пятно манифестированного
содержания так же трудно идентифицировать, как и в тексте литературном.
"Ослепление и озарение" риторически переплетены друг с другом. Поэтому
ограничения, конститутивные для познания, доступны для интерпретатора только
тогда, когда познание обращается с текстом как с литературным произведением, чем
текст вовсе не желает быть.
198
Конечно, если при этом философский (или научный) текст только отчуждается,
превращаясь в якобы литературный, то деконструкция остается всего лишь
произвольным актом. Цели Хайдеггера - наполнить метафизические формы мысли
внутренним напряжением - Деррида достигает с помощью, по сути, риторического
метода только тогда, когда философский текст действительно является
литературным, т.е. если можно доказать, что жанровое различие между философией и
литературой при ближайшем рассмотрении исчезает. Это указание должно само по
себе повести по пути деконструкции; во всяком случае, снова выявлена
невозможность сосредоточить язык философии и науки исключительно на когнитивных
целях, сделать так, чтобы освободить его от всего метафорического и
риторического, от литературных примесей. Практика деконструкции обнаруживает
несостоятельность жанрового различения философии и литературы; в итоге все
расхождения тонут во всеобъемлющем, включающем все связности тексте. Деррида,
гипостазируя проблему, говорит об "общем тексте". В стороне остается
самопорождающее письмо как средство, соединяющее каждый текст со всеми
остальными. Отдельный текст, каждый особый жанр еще до своего появления потеряли
свою автономию во всепоглощающем контексте и неконтролируемом событии
спонтанного появления текста. На этом основано преимущество риторики, которая
занимается качеством текста вообще, перед логикой как системой правил, которой
подчиняются исключительно определенные, предназначенные для аргументации системы
дискурса.
На первый взгляд незаметное превращение "деструкции" в "деконструкцию" в
философской традиции переводит, таким образом, радикальную критику разума в
область риторики и этим указывает ей выход из апории самоотнесенности: если
после этой перемены формы кто-то продолжает подсчитывать парадоксы критики
метафизики, это явно свидетельствует о научном казусе. Правда, этот аргумент
имеет силу, только если налицо следующие условия:
1) литературная критика не является первичной научной инициативой, она включена
в те же риторические масштабы, что и ее литературные предметы;
2) жанровое различие между философией и литературой настолько мало, что
философские тексты в своем существенном содержании поддаются литературнокритической
интерпретации;
3) преимущество риторики перед логикой означает компетентность в отношении всех
качеств всеобъемлющей совокупности текстов, в которой в итоге растворяются все
жанровые различия; философия и наука не строят собственные миры, а искусство и
литература не строят собственное царство вымысла, которое способно подтвердить
свою независимость, автономию от общего текста.
Условие 3 поясняет 1 и 2 постольку, поскольку смысл понятия "литературная
критика" лишается своеобразия. Хотя благодаря долгой традиции литературная
критика служит образцом самообъяснения, она имеет значение образца и для чего-то
более общего, а именно для такой критики, которая направлена на риторические
качества как повседневного, так и не повседневного дискурса. Метод деконструкции
использует эту ставшую универсальной критику для того, чтобы противопоставить
риторический избыток значения философских и научных текстов их очевидному
смыслу. Притязание Деррида на то, что "деконструкция" является средством,
позволяющим вывести радикальную критику разума Ницше из тупика парадоксальной
самоотнесенности, обращенности на себя, тоже подпадает под изложенный в условии
3 тезис.
Именно этот тезис находится в центре живого интереса, с которым работа Деррида
была встречена на литературоведческих отделениях крупных американских
университетов [48]. В США литературоведение уже давно рассматривается как
академическая дисциплина, т.е. как отрасль науки. Изначально правомочен и
мучительный вопрос о научности литературной критики. Предпосылки для
заинтересованного восприятия Деррида создало это эндемическое сомнение
литературной критики в себе, а также освобождение от власти царившей на
протяжении десятилетий "новой критики", которая была убеждена в автономности
языкового произведения искусства и подпитывалась научным пафосом структурализма.
Идея "деконструкции" могла нанести удар по этой констелляции, так как она,
исходя из противоположных позиций, открыла для литературной критики задачу,
значение которой не вызывает сомнений: Деррида подчеркивает автономию
произведения искусства и самостоятельное значение эстетической видимости так же
энергично, как он говорит о возможности для литературной критики достичь статуса
научной. Вместе с тем литературная критика служит ему примером нового метода,
который, по мере преодоления мышления в русле метафизики присутствия, связанного
с логоцентричной эпохой века, берет на себя миссию прямо-таки всемирноисторического
значения.
Сглаживание жанрового различия между литературной критикой и литературой
освобождает критику от необходимости подчиняться псевдонаучным стандартам; в то
же время она поднимается над наукой до уровня творческой деятельности. Критика
уже не обязана рассматривать себя как нечто вторичное, она достигает ранга
литературы. В текстах Миллера, Гартмана и Де Мана заложены основания для нового
самосознания, согласно которому "критики - вряд ли большие паразиты, чем тексты,
которые они интерпретируют; и те и другие обитают в текстовой среде уже
существующего языка, который сам паразитирует на гостеприимной готовности
критиков и текстов принять его". Деконструктивисты порывают с доставшейся им по
наследству от Арнольда трактовкой функции критики как чисто служебной: "Критика
теперь переходит в область литературы, отвергая свою подчиненную арнольлдовскую
позицию и с несравненным удовольствием беря на себя свободу стиля интерпретации"
[49]. Так, Пол Де Ман интерпретирует в своей, вероятно, самой блестящей книге
критические тексты Лукача, Барта, Бланшо и Якобсона по тем же методам и с такой
же тонкостью, с какой рассматриваются обычно литературные тексты: "критические
тексты, которые не являются научными, следует читать с тем же сознанием
двойственности, которое привносится в изучение некритических литературных
текстов" [50]. Не менее важно, чем сравнение литературной критики с творческой
литературной деятельностью, конечно, и то дополнительное значение, которое
литературная критика приобретает в результате своего участия в метафизической
критике. Это возвышение значимости критики в традициях критики метафизики
требует дополнения к интерпретации Деррида темы о сглаживании жанрового различия
между философией и литературой. Джонатан Куллер напоминает о стратегическом
смысле литературно-критического рассмотрения философских текстов, как он описан
Деррида, чтобы порекомендовать литературной критике работать с литературными
текстами так же, как с философскими. Различие между этими двумя жанрами,
ориентирующее и явно относительное, одновременно "необходимо, чтобы доказать
само философское прочтение философского текста... это такое его прочтение, при
котором работа рассматривается как литература, как фиктивная, риторическая
конструкция, элементы и порядок которой определяются различными текстовыми
требованиями". Затем он продолжает: "И наоборот, самые мощные и уместные
прочтения литературных произведений - возможно, те, что рассматривают их как
философские выступления, - подчеркивают импликации их соприкосновения с
философскими оппозициями, которые их обосновывают" [51]. Следовательно, в
условие 2 вносятся следующие изменения:
2') Между философией и литературой жанровое различие настолько мало, что в своем
существенном содержании литературные тексты подлежат метафизически-критическому
толкованию.
Конечно, оба условия - 2 и 2' - указывают на то, что в условии 3 утверждается
преимущество риторики над логикой. Поэтому перед американскими литературными
критиками стоит задача разработать равное по объему с понятием риторики понятие
всеобщей литературы, которой соответствует понятие "общий текст" у Деррида.
Одновременно с традиционным понятием философии, опровергающим метафорические
основания философского мышления, деконструкции подвергается и понятие
литературы, ограничивающейся вымыслом: "Понятие литературы или литературного
дискурса входит в несколько иерархических оппозиций, на которых сосредоточена
деконструкция: серьезное/несерьезное, буквальное/метафорическое,
правда/вымысел... При помощи метода деконструкции доказано, что эти иерархии
разрушаются работой текстов, которые их же и устанавливают; такой вывод изменяет
статус литературного языка". Далее, в форме условного предложения, следует
тезис, от которого зависит все - и новая самоидентификация литературной критики,
обретающей дополнительную значимость благодаря метафизической критике, и
деконструктивистское разрешение перформативного противоречия аутореферентной
критики разума: "Даже если серьезный язык является особым случаем несерьезного,
даже если истины являются вымыслами, вымышленный характер которых простонапросто
забыт, то литература - это вовсе не девиантная, не паразитическая
инстанция языка. Наоборот, все другие дискурсы можно рассматривать как случаи
литературы вообще или архилитературы" [52]. Поскольку Деррида не из тех
философов, что любят приводить аргументы, полезно пойти за его ученикамилитературоведами,
выросшими в среде англо-саксонской полемики, чтобы понять,
насколько состоятелен этот тезис.
Дж. Куллер весьма прозрачно реконструирует довольно трудную для понимания
дискуссию между Жаком Деррида и Джоном Сёрлом; на примере подхода с позиций
теории речевых актов Остина он хочет показать, что всякая попытка отграничить
область естественного, "нормального" языка повседневности от "непривычного",
"отклоняющегося" от стандартов языкового употребления обречена на провал. Тезис
Куллера дополняется и прямо, и косвенно исследованиями, проведенными с точки
зрения [теории] речевых актов Мэри Луизой Пратт; на примере структуралистской
теории поэтики она пытается доказать, что попытка отграничить находящуюся вне
повседневности область фиктивной речи от будничного дискурса также терпит
неудачу. Но вначале рассмотрим спор Деррида с Сёрлом [53].
В этой сложной дискуссии Дж. Куллер выделяет как центральный момент вопрос о
том, удается ли Остину предпринять этот на первый взгляд совершенно безобидный,
временный и чисто методический шаг. Остин намеревается анализировать интуитивно
осваиваемые вместе с устной речью правила, по которым можно успешно осуществлять
типичные речевые акты. Он предпринимает этот анализ в отношении высказанных
всерьез, как можно более простых и буквально употребленных выражений из
"нормальной", повседневной языковой практики. Таким образом, единица анализа
стандартного речевого акта принимается, хотя она включает и некоторые
абстракции. Теоретик речевых актов сосредоточивает свое внимание на образце
высказываний нормального языка; от этих высказываний отделены все сложные,
производные, паразитические и отклоняющиеся от нормы случаи. В основе самого
разграничения лежит концепция "привычной" или нормальной языковой практики,
понятие ordinary language (обычного языка), в безобидности, целостности и
последовательности которого Деррида усомнился. Намерение Остина ясно: он хочет
проанализировать общие свойства, например "обещания", на примере случаев, где
соответствующее высказывание действительно функционирует как обещание. Но есть
контексты, в которых те же фразы теряют иллокутивную силу обещания. Обещание,
произнесенное актером на сцене, входящее в стихи или просто в монолог, по мнению
Остина, "особым образом лишается силы и становится недействительным". То же
верно и для обещания, встречающегося в цитате или просто упомянутого. В этих
контекстах нет серьезного и обязывающего, а иногда даже буквального употребления
соответствующего перформативного предложения - употребление здесь вторичное или
паразитическое. Фиктивные, симулированные или косвенные способы употребления
являются, как упрямо повторяет Сёрл, "паразитическими" в том смысле, что они
логически предполагают возможность серьезного, дословного и обязывающего
употребления грамматически пригодных для обещания фраз. По существу, Куллер
выделяет из текстов Деррида три возражения, которые указывают на невозможность
подобной операции и должны показать, что различия между серьезным и
симулированным, дословным и метафорическим, повседневным и фиктивным,
паразитическим видом речи рушатся.
а) Своим первым аргументом Деррида полагает мало что проясняющую связь,
существующую между цитируемостью и повторяемостью, с одной стороны, и
функциональностью - с другой. Цитата обещания лишь на первый взгляд является, по
его мнению, чем-то вторичным по сравнению с непосредственно данным обещанием;
косвенная передача перформативного высказывания в цитате - это одна из форм
повторения; цитируемость предполагает возможность повторения по правилу, а,
следовательно, конвенциональность, т.е. цитируемость, принадлежит к сущности
каждого конвенционально произведенного, а значит, и перформативного
высказывания, которое цитируется - и в более широком смысле может быть
воспроизведено: "Если персонаж пьесы не имеет возможности обещать, не существует
обещания и в реальной жизни, ведь, по словам Остина, обещание делает обещанием
именно существование конвенциональной процедуры, формул, которые могут быть
повторены. Чтобы я мог дать обещание в реальной жизни, должны существовать
повторяемые процедуры или формулы, такие, которые применяются на сцене.
Серьезное поведение - один из случаев ролевой игры" [54].
Деррида в этом аргументе явно уже предполагает то, что намерен доказать: любая
конвенция, позволяющая повторение образцовых актов, обладает фиктивным
характером не только символически, он изначально ей присущ. То, что условия игры
в конечном счете не отличаются от норм общения, еще нужно доказать. Ведь Остин
приводит в качестве примера цитату обещания - вторичной, паразитической формы
речи, поскольку процитированное обещание, принимая форму непрямой передачи,
лишается иллокутивной силы: при этом оно вырвано из контекста, в котором
функционирует, т.е. координирует действия различных участников интеракции и
влечет за собой релевантные действиям последствия. Действительной силой обладает
только актуально осуществленный речевой акт, от которого грамматически зависит
упомянутое в цитате или доложенное обещание. Это окружение, лишающее цитату
иллокутивной силы, связывает цитирующую передачу и фиктивное представление.
Сценическое действо также естественно опирается на повседневные действия
(актеров, режиссера, рабочих сцены и театральных служащих); и в этом контексте
обещания могут функционировать по-другому, иначе, чем "на сцене", а именно с
релевантной последствиям действия обязательностью. Деррида не предпринимает
какой-либо попытки "деконструировать" этот модус функционирования повседневной
речи в коммуникативных действиях. Остин открыл в иллокутивной обязующей силе
языковых высказываний механизм координирования действий, который подвергает
"нормальную", встроенную в повседневную практику речь ограничениям, отличным от
ограничений, которые налагаются на фиктивную речь, симуляцию и внутренний
монолог. Те ограничения,
при которых иллокутивные акты развивают координирующую действия силу и влекут за
собой релевантные действиям последствия, определяют область "нормального" языка.
Их можно анализировать как те идеализированные подтасовки, которые мы неизбежно
производим при коммуникативных действиях.
b) К таким примерам идеализации относится второй аргумент, который Куллер и
Деррида выдвигают против Остина и Сёрла. При любом обобщающем анализе речевых
актов должны быть обозначены общие контекстные условия иллокутивного успеха
стандартизированных речевых действий. Этой проблемой особенно много занимался
Сёрл [55]. Но языковые выражения меняют значение в зависимости от изменчивого
контекста; к тому же контексты имеют такое свойство, что они всегда открыты для
дальнейшего уточнения. Одна из особенностей нашего языка - то, что мы
высвобождаем высказывания из их первоначальных контекстов и можем переносить их
в другие контексты, - Деррида говорит в этом случае о "прививке". Таким образом,
мы можем домысливать к такому речевому акту как "обещание вступить в брак" все
новые и все более неправдоподобные контексты; уточнение общих условий контекста
не встречает никаких естественных границ: "Предположим, что все требования,
необходимые для церемонии бракосочетания, выполнены, кроме одного - что одна из
сторон находится под гипнозом, или что церемония безупречна во всех отношениях,
но была "репетицией", или наконец, что, хотя говорящий был священником, имеющим
право проводить бракосочетание и пара получила разрешение на брак, все трое
играли в пьесе, в которую по совпадению входила церемония бракосочетания" [56].
Это изменяющее условия варьирование контекста, в принципе, не может быть
остановлено и не подвергается контролю, так как контексты неисчерпаемы, т.е. их
теоретически невозможно раз и навсегда обуздать. Куллер ясно показывает, что
Остин не может преодолеть эту трудность, даже прибегая к помощи интенций
говорящего и слушающего. Решающими являются не мысли невесты, жениха или
священника о законной силе церемонии, но их действия и обстоятельства, при
которых они выполняются: "Что имеет значение, так это правдоподобие описания:
создают ли черты приведенного контекста рамку, изменяющую иллокутивную силу
высказываний" [57].
Сёрл отреагировал на это затруднение оговоркой, что буквальное значение фразы не
определяет полностью все условия действенной силы речевого акта, в котором она
используется, но требует молчаливого дополнения в качестве системы фоновых
гипотез о нормальности общего состояния мира. Эти дорефлексивные фоновые
уверенности
имеют холистическую природу; они не могут быть исчерпаны конечным, исчислимым
количеством уточнений. Следовательно, даже тщательно проанализированные значения
предложений действительны лишь относительно общего для участников коммуникации
фонового знания, которое является конститутивным для мира, в котором обитает
данное языковое сообщество. Сёрл, однако, подчеркивает, что с этим введением
относительности никоим образом не вводится релятивизм значения, на который
намекает Деррида. Пока речевые игры функционируют и предварительное понимание,
формирующее представление о мире, не рушится, участники, по-видимому, с полным
правом считаются с условиями окружающей среды, которые представляются как
"нормальные" в их языковом сообществе. А в случае, когда отдельные фоновые
суждения оказываются проблематичными, участники исходят из того, что, в
принципе, могут достичь рационально мотивированного соглашения. Оба
представления - устойчивые, т.е. идеализированные; но эти идеализации не
являются логоцентри-ческими произвольными актами, которые теоретик вносит в не
поддающиеся приручению контексты; это пресуппозиции, которые участники формируют
и формулируют сами, чтобы коммуникативное действие вообще могло состояться.
с) Можно уяснить себе роль идеализирующих представлений и по другим выводам из
этой ситуации. Так как контексты изменяемы и могут быть развиты в любом
направлении, один и тот же текст может подвергнуться различным прочтениям;
именно текст делает возможной неконтролируемость собственного воздействия. Из
достойной всяческого уважения герменевтической установки, однако, вовсе не
следует преднамеренно парадоксальное суждение Деррида: каждая интерпретация
неизбежно является ложной, а всякое понимание - непониманием. Дж. Куллер
оправдывает фразу "всякое прочтение неправильно" следующим образом: "Если текст
может быть понят, в принципе, он может пониматься повторно различными читателями
в различных обстоятельствах. Эти акты прочтения или понимания, конечно, не
являются идентичными. В них входят модификации и различия, но такие различия,
судьба которых - не иметь значения. Таким образом, мы можем сказать, что
понимание - это особый случай непонимания, особая разновидность или определение
непонимания. Это непонимание, ошибки которого не имеют значения" [58]. Правда,
Куллер оставляет за пределами своего рассмотрения одно обстоятельство.
Продуктивность понимания остается непроблематичной, пока все участники
ориентируются на возможность актуального межличностного соглашения, при котором
они придают одним и тем же высказываниям одно и то же зна206
чение. Аналогично и герменевтическое усилие, направленное на преодоление
временного и культурного расстояния, сохраняет, как показал Гадамер, свою
ориентированность на идею возможного, актуально воплощенного межличностного
соглашения.
Под давлением коммуникативной повседневной практики ее участники вынуждены
прийти к соглашению, координирующему их действия. Чем дальше интерпретации от
такого "случая необходимости", тем скорее эти трактовки могут действительно
освободиться от идеализированной ложной идеи о достижимости консенсуса. Но они
никогда не смогут полностью освободиться от представления, что ложные
интерпретации следует критиковать с точки зрения согласия, в идеале достижимого.
Эту идею интерпретатор не выносит из своего предмета; с перформативной позиции
участвующего наблюдателя он скорее воспринимает ее от непосредственных
участников, которые могут действовать коммуникативно, только если существует
предпосылка - интерсубъективно идентично приписываемые значения. Я не собираюсь
выдвигать в качестве аргумента против тезиса Деррида позитивизм языковой игры
Витгенштейна. Вовсе не языковая практика игры определяет, какое именно значение
соответствует тексту или высказыванию [59]. Скорее сами языковые игры
функционируют лишь постольку, поскольку предусматривают выходящие за пределы
языковой игры идеализации, которые - как необходимое условие возможного
консенсуса - порождают точку зрения соглашения, подлежащего критике с
претензиями на значимость. Язык, работающий при таких ограничениях, подвергается
испытанию временем. Повседневная коммуникативная практика, в ходе которой ее
участники должны достичь согласия о чем-либо в мире, осуществляется под знаком
принуждения; принуждают к подтверждению консенсуса на деле, причем только
идеализирующие подтасовки делают такое подтверждение возможным. И с помощью
этого повседневного принуждения ("подтверждайте") Остин и Сёрл отличают
"привычное" языковое употребление от "паразитического".
До сих пор я критиковал третье и основополагающее утверждение Деррида лишь
постольку, поскольку защищал (против куллеровской реконструкции аргументов
Деррида) саму возможность отграничить нормальный язык от производных форм. Я
пока не показал, каким образом фиктивную речь все-таки можно отграничить от
"нормального" языкового употребления. Для Деррида этот аспект важнейший. Если
"литература" и "письмо" являются неизбежной моделью для общей совокупности
текста, в котором в конечном итоге исчезают все жанровые различия, они не могут
отделиться от других дискурсов и мыслиться как автономное царство вымысла. Для
американских литературоведов - последователей Деррида - тезис автономии
литературного художественного произведения, как уже было сказано, неприемлем и
потому, что они стремятся отмежеваться от формализма New Criticism (Новой
критики) и от структуралистской эстетики.
Вначале пражские структуралисты пытались различать поэтический и обычный язык по
критерию отношения к внеязыковой реальности. Пока язык выступает в
коммуникативных функциях, он должен представлять отношения между языковым
выражением и говорящим, слушающим, а также представленным в содержании; Бюлер в
своей семиотической схеме понимал это как знаковую функцию выражения, зова и
представления [60]. Однако пока язык выполняет поэтическую функцию, он вопло
...Поділитися у соцмережах
