Жанр: Электронное издание
Tochin06
...первое утро, пока ничему не мешает, но...
Рука поднялась и опустилась, скользнула по простыне, по одеялу, - впустую. Мочалки не
было.
Тут он рывком поднял веки - и проснулся окончательно.
МОЧАЛКИ НЕ БЫЛО.
Алекс тяжело поднялся и столь же тяжело протопал по своим апартаментам, не слушая
бубнеж голоса.
Слабая надежда, что подстилка готовит завтрак на крохотной кухоньке или
мажется-прихорашивается в соседней комнатушке, исчезла. За перегородкой, на родительской
половине мочалке (да кто же она - сегодняшняя?) делать нечего. Туда и сам Алекс уже
несколько лет не казал носа...
Если же тёлка УШЛА от Первого Парня, до того как он ей сказал: ступай! - то это
значит, что... Что это значит, Алекс придумать не успел - у него забрезжили первые смутные
воспоминания.
Голос по-прежнему что-то и откуда-то бубнил. Алекс махнул рукой, отгоняя его словно
надоедливую муху, - чтобы не мешал собрать воедино бессвязные обрывки в единую причину
беспрецедентного факта: одинокого пробуждения.
И он вспомнил.
Точно. Все так и было. Мочалка пришла новая . Имя её так в памяти и не всплыло, да и не
важно. Привел её Колька-Шпунт. С него, значит, и спрос. Потому что проклятая девка решила
повыкобениваться и проигнорировать порядки, установленные Алексом в их компании.
Первым должен быть он - всегда и во всём. С любой мочалкой - тоже. Потом - пользуйтесь,
не жалко, пока Первый Парень вновь не обратит на подстилку своё благосклонное внимание.
Но вчера что-то сломалось. То есть поначалу всё шло путем - мочалка, изрядно уже
поддатая, пошла с ним и даже позволила хорошенько проверить, что у неё наросло за пазухой,
но потом... Да, всё произошло на крыльце - Алексу отчего-то взбрело в голову впендюрить ей
прямо там, на свежем воздухе. Короче, чтобы не вспоминать мерзкие подробности, кончилось
вот чем: стерва убежала в ночь, Алекс же остался - с полуспущенными штанами и с руками,
вцепившимися в пах - именно туда угодила ногой поганая лярва.
Покончив с воспоминаниями, Алекс задумался об ответных мерах. Бубнящий голос - и
до того вспоминать отнюдь не помогавший - вконец распоясался. Думать приходилось,
прорываясь сквозь размеренные, бьющие по вискам слова... Совершенно неразборчивые и
непонятные слова.
Кое-как Алекс постановил следующее: Первому Парню поднимать руку на какую-то
лахудру - значит терять лицо. Отмудохает её для вразумления Шпунт, о чем сегодня же
получит приказание. Отмордует легонько и объяснит, что в любом коллективе живут по
правилам. В смысле - кто их выполняет, тот и живет. Вот. А ночью Алекс проверит, как до
мочалки дошло внушение.
План действий был незамысловат, что и говорить.
Но то оказался последний план, составленный Алексом самостоятельно.
И даже его он воплотить не успел...
Голос продолжал долбиться не то в уши, не то прямо в мозг. Отдельные слова -
по-прежнему непонятные - звучали уже достаточно отчетливо.
3
А поутру, как поётся в песне, они проснулись.
Вернее, проснулся Кравцов. От запиликавшего за стенкой - в бригадирской -
мобильника. Он быстро и бесшумно, чтобы не разбудить Аду, устремился туда.
Звонил Пашка. За окном рассветало.
- Слушай, сколько на часах-то? - спросил Кравцов сонным голосом. На его руке
измеряющего время прибора не обнаружилось. Честно говоря, на нем - не только на руках -
вообще ничего не обнаружилось. Как у Адама до (или после?) грехопадения. Наверное,
всё-таки после.
- Не важно, - отрезал Козырь. - Приходи. Срочно.
- Что случилось? - мигом стряхнул остатки сна Кравцов.
- Приходи. Увидишь.
В трубке запиликал отбой.
Разбудить Аделину? Ладно, пусть поспит. Телефон у нее с собой, если что - можно
позвонить...
Кравцов написал коротенькую записку, оставил на видном месте и стал торопливо - но
по-прежнему бесшумно - одеваться. Уходя, дверь не запер - изнутри без ключа её было не
открыть.
...Паша поджидал его поодаль от дома - у самого поворота с дороги на Козыревский
прогон (неофициально эти мини-улочки носили в Спасовке имена, а чаще прозвища владельцев
расположенных на них домов). Рядом с Козырем переминался с ноги на ногу охранник - тот
самый, с лицом студента-борца.
- Всё в порядке? Наташа? Дети? - спросил Кравцов первым делом.
- В порядке... Пойдем.
Повел его Паша не к дому - на участок. Студент-тяжеловес потопал сзади.
Участок Ермаковых резко отличался от соседских. После того как родители переехали в
Гатчину, Козырь решительно ликвидировал все грядки с капустой-морковкой, парнички и
прочие компостные кучи. Плодовые деревья и ягодные кусты, правда, уцелели, и в дополнение
к ним появился перед домом небольшой альпинарий. Большую же часть бывшего огорода ныне
занимала обширная не то лужайка, не то газон, - с парой затейливо выгнутых мощеных
дорожек и небольшим декоративным водоемом.
Именно на эту лужайку-газон и показывал Пашка:
- Смотри! Во-он там, у ограды, начинается...
Это был след. Из мягкой черной земли лужайки едва пробивались - не совсем по сезону
- зеленые ростки травы. И цепочка смазанных отпечатков получилась вполне отчетливая.
Неведомый гость шел не по прямой траектории, но и извилистые дорожки проигнорировал.
Ближе к дому, где мягкая земля заканчивалась и начинался обычный здешний суглинок, след
обрывался.
Увиденное Кравцова не шокировало.
- Ну и что? - сказал он. - Полюбопытствовал кто-то из соседей, как ведет хозяйство
бизнесмен Ермаков. Наверняка за тобой тут многие наблюдают исподтишка, и весьма
пристрастно...
- По ночам?
- Этому следу вполне может быть дня три-четыре - с последнего дождя. Ты давно сюда
в последний раз заглядывал? А заглянув - мог и не заметить.
- В том-то и дело, что заглядывали мы сюда вместе с Наташкой вчера вечером,
буквально перед твоим приходом. У меня тут никак газон путевый не получался - все бурьян
лез, лопухи... Пришлось какую-то специальную травку выписывать, канадскую, якобы растет
густо, плотно, не вытаптывается и при этом не вырастает выше семи сантиметров, никакие
косилки не нужны... Нынешней весной засеяли - вернее, Наташка занималась, а вчера вместе
смотрели, что получилось... Не было следа. Голову на плаху кладу.
Это меняло дело.
- Думаешь - он? - спросил Кравцов вполголоса, чтобы не услышал держащийся в
нескольких шагах телохранитель.
- Думаю, да... - так же тихо сказал Козырь. - Посмотри, где через ограду перелез - и
от фонаря далеко, и из соседских окон не видно. И к дому шел не прямо, а зигзагом, от укрытия
к укрытию...
Только что взошедшее солнце заливало сад, и цепочка следов не казалась чем-то
загадочным или страшным.
Кравцова, спавшего сегодня мало, взбодрила пешая прогулка на рассвете. Странность
произошедшего он заметил сразу. И тут же решил её прояснить:
- Паша, ты ведь мне позвонил, когда лишь светало... Не понимаю: ты что, едва
забрезжило, вышел сюда для утренней проверки газона?
- Именно так, - согласился Козырь. - Потому что...
Он объяснил: встал сегодня рано, наметил кое-какие дела в городе, хотел пораньше
выехать и пораньше вернуться. Пока закипал кофе, решил расставить по местам альбомы с
фотографиями - вчера, восстанавливая порядок после застолья с Кравцовым, положил их
стопкой у шкафа. Одного альбома в стопке не оказалось. Был - и не стало. Лежал в стороне, на
подоконнике. Причем раскрытый... В доме кто-то побывал .
- Ты не ошибся? У вас ведь этих альбомов...
- Тот приметный, единственный, - старый, в кожаной обложке с тиснением. Девяносто
первый и девяносто второй годы. Ну когда мы с Наташкой уже... А заканчивается нашей
свадьбой. Хорошо помню - лежал он в стопке, внизу.
- Может, Наташа...
- Я лег последним. Спим мы вместе. Ночью она не вставала.
Кравцова неприятно резанули последние слова Пашки. Хотя спать вместе женатым людям
вполне естественно... Про детей и охранников он не стал и спрашивать - и те и другие могли,
конечно, не пойми зачем заняться глубокой ночью изучением фотографий, а потом не
признаться в этом, - но как тогда объяснить следы в саду? То есть сам-то Кравцов отнюдь не
уверовал в воскресшего маньяка, охотящегося на Пашку с холодным оружием, и мог бы
придумать массу объяснений и следам, и оказавшемуся не на месте альбому, и даже убитой
собаке... Но Козырь зациклился на своей навязчивой идее - и слушать эти объяснения не
станет. У него уже есть готовый ответ, и все сомнения он толкует в его пользу. Кравцов и не
собирался разубеждать Пашу. Вдруг действительно... Лучше перебдеть...
- Что думаешь делать? - спросил Кравцов, решив условно принять Пашин постулат. И
кивнул на "студента", который стоял поодаль, подставив лицо солнышку и положив руку на
кобуру. - На твоих орлов, как я понимаю, надежды мало? Проспали, небось?
- Не похоже... Я встал, на вид все в порядке: служба идет, парень на посту, носом не
клюет, сменились вовремя, ничего подозрительного не видели, не слышали... А что думаю
делать...
Козырь помолчал - похоже, окончательно обдумывая какое-то решение. И сказал:
- Привезу из города одного человека. Профессионала. Профессионального охотника на
людей. Влетит оно, конечно, в копеечку, он и так-то берет за свои услуги безбожно, а если еще
придется срочно бросать какой заказ... Но дело того стоит. Пора кончать с этим ночным
ниндзей.
- Надеюсь, "охотник" - это не киллер мафии?
- Скорее наоборот. Ничего о бывшей своей службе не говорит, но по некоторым
обмолвкам можно догадаться - служил в подразделении, занимавшемся очень опасными
людьми. Такими, кого предпочитают уничтожать при первой возможности, не возясь с арестом,
следствием, судами и адвокатами... Привезу его сегодня же. Полдня мои с охраной посидят
дома, не высовываясь. Я думаю: днем, при свете, против двух стволов никакое умение махать
железками не поможет. Если что - в решето превратят.
Как выяснилось позже, Пашка-Козырь преувеличивал превосходство огнестрельного
оружия над холодным. Очень сильно преувеличивал.
Обратно в "Графскую Славянку" Кравцов возвращался па "Антилопе-Гну" - Паша, как
и обещал, привез доверенность.
Машина - с водительского места - понравилась еще больше. Привыкая к управлению,
он проехал до дальнего конца Спасовки, развернулся... Обычного чувства неловкости, которое
испытываешь за рулем незнакомой машины, не возникало. На обратном пути Кравцов не
удержался - притопил , благо утреннее шоссе было совершенно пустынным, и...
И резко нажал на тормоз.
Всё повторилось, как в прошлый раз. Озеро-провал из-за какой-то неровности виднелось
лишь с этой стороны дороги. Но теперь выглядело по-другому.
ОГРАДА ИСЧЕЗЛА.
Исчезла снесенная чудовищными щупальцами в его сне-кошмаре ржавая сетка, исчезла
колючая проволока, исчезли запрещающие плакаты.
Кравцов свернул с шоссе, подъехал поближе. Фу-у-у... Несколько пролетов всё же стояли,
но были новыми, бо льшими по высоте и не из проржавевшей сетки - из достаточно толстых
прутьев. Поблизости застыл неподвижно автокран "Ивановец" и несколько штабелей
аналогичных новых пролетов. Ограду просто меняли. Ржавых остатков прежней поблизости не
виднелось.
Кравцову хотелось бы услышать, что происходит замена оттого, что старая ограда пришла
в совершенную негодность. А вовсе не потому, что её одной прекрасной ночью развалили и
буквально разодрали на части несознательные граждане...
Но услышать это было не от кого. Рабочие отсутствовали, и ожидать их появления
сегодня не стоило - мало того что воскресенье, так еще и последний - кульминационный -
день затянувшегося юбилея города.
Тот, кто сидит в пруду - II.
Леша Виноградов. Лето 2000 года
- Я сошел с ума, - констатировал Лёша Виноградов совершенно очевидный ему факт.
Прозвучало это почти даже радостно.
Он сидел дома (то есть в квартире Елизаветы Васильевны), за столом, украшенным
довольно затейливым натюрмортом: литровая бутылка водки, на треть уже пустая, литровый же
пакет томатного сока, два стакана, куча книг и журналов - от толстенных томов Брема до
запыленных, вытащенных из дальних недр кладовки номеров "Юного натуралиста".
Брем был открыт на странице, изображающей щупальце гигантского кальмара - толстое,
со множеством присосок, снабженных мелкими крючками. Пролитые на рисунок красные
капли сока придавали щупальцу зловеще-натуральный вид, но с сегодняшним видением оно не
имело ничего общего.
Лёша опрокинул еще стаканчик, запил и со вкусом повторил:
- Я болен, я сошел с ума. Сбрендил, свихнулся, тронулся крышей.
Мысль успокаивала.
Если ты болен - значит можешь вылечиться. Вылечиться и без всякого страха подходить
к колодцам, или к наполненным мыльной водой ванным, или к прудам-воронкам - подходить,
не опасаясь, что оттуда высунется не то червяк-переросток, не то чье-то щупальце, обовьет тебя
и утащит к себе в глубину...
Он выпил еще, благостно улыбнулся и никак не отреагировал на звук отпираемого замка
входной двери.
- Ты сошел с ума, Виноградов! - Ирина, оставив сумку в прихожей, стояла на пороге
кухни. В минуты раздражения она называла мужа исключительно по фамилии.
- Ага, я сошел с ума, - покладисто согласился Лёша, не делая никаких попыток
оспорить самоочевидный факт.
- Вот и отлучись на два дня... Пить водку в такую жару, и без закуски, и в полном
одиночестве... Да ты алкоголик, Виноградов! Тебе лечиться надо!
- Ага, мне надо лечиться, - опять не стал спорить Лёша, сам только что пришедший к
аналогичному выводу.
Добротный семейный скандал никак не желал разгораться. Ирина достаточно хорошо
знала мужа, чтобы ясно представить, что произойдет дальше: будет так вот сидеть, глупо
улыбаться и соглашаться со всеми обвинениями и попреками. А то еще и уснет на середине
фразы - замолчит на полуслове, прислонится к стенке и самым преспокойным образом
захрапит.
- Мы с тобой завтра поговорим, Виноградов! - зловеще пообещала она и вышла,
хлопнув дверью кухни - тещина посуда в тещином буфете противно задребезжала.
- Поговорим, - сказал в пустоту Лёша и опять потянулся к бутылке.
Нет ничего и никогда не было - ни пруда, ни его хищного обитателя - эта заполненная
водой и тиной яма ему привиделась, а на участке там ровное и гладкое место... И исчезнувший
в глубине Бобик тоже никогда не существовал в действительности - просто Лёша
разговаривал сам с собой, а воображение нарисовало помахивающего хвостом маленького
слушателя...
Вполне может быть, что все вокруг тоже плод больной психики: и это наследство, и эта
опостылевшая квартира, и Ирка, якобы сидящая в дальней комнате. А на самом деле он лежит
сейчас...
Где он сейчас лежит, Лёша Виноградов придумать не успел - уснул, опустив голову на
"Жизнь животных" Брема.
- Вы, Алексей Николаевич, не совсем ясно представляете суть психотерапии. Я никак не
могу дать вам таблетку, которая в одночасье снимет все ваши проблемы. Я не психиатр, я
психоаналитик, Это они - психохирурги, даже психомясники - колют пациентам убойные
снадобья, терзают электрошоком и упаковывают в смирительные рубашки. Психоанализ -
долгая и кропотливая работа с человеком, у которого в мозгу никаких патологий нет. Который
может и должен сам решить свои проблемы - с моей профессиональной помощью. Корни
проблем часто лежат глубоко - в далеком прошлом, в почти забытых отношениях с
родителями, и самостоятельно разобраться...
Зачем я сюда пришел? - подумал Лёша, чувствуя, что перестает понимать смысл мягких,
обволакивающих слов доктора Саульского, толстого и важного, как метрдотель "Астории".
Красиво-закругленные фразы (наизусть что ли учит, по бумажке?) мало соответствовали
тому, что Лёша считал своими проблемами. Зачем сюда пришел... А куда еще идти? Несмотря
на вчерашний пьяный кураж, мысль приземляться где-нибудь на пряжке с диагнозом "белая
горячка" энтузиазма не вызывала. Корни проблемы действительно лежали глубоко, по крайней
мере четырехметровая жердь сачка до них не достала, вот только профессиональная помощь
мозгоправа в этом вопросе вызывала серьезные сомнения...
Лёша собрался с силами и снова попытался вникнуть в рассуждения труженика
психоаналитической кушетки, продолжавшего разливаться соловьем.
- Символизм ваших видений для опытного взгляда специалиста вполне очевиден -
воронка, отверстие, из которой исходит смертельная опасность, - достаточно конкретный
символ женщины. Возможно, таким образом подсознание реагирует на вашу жену или тёщу. А
может быть, в ваших отношениях с матерью было нечто, сейчас прочно позабытое, что
порождает подобный образ. Необходима долгая и тщательная работа - с моей помощью вы
сами осушите до дна свой пруд и сами уничтожите всех притаившихся на его дне чудовищ...
- Осушить пруд? - неожиданно оживился пациент. - Это интересная мысль!
Осушить... Спасибо, доктор, вы мне очень помогли...
И Лёша стал прощаться, невзирая на все возражения получавшего почасовую оплату
эскулапа, настроившегося уже на долгую и вдумчивую беседу.
Рекламное объявление не лгало, цена на агрегат оказалась на самом деле символической.
Доставка в Спасовку - и та обошлась дороже. А ремонт и вправду требовался небольшой,
прямо скажем, пустяковый ремонт - Лёша заменил свечу да прочистил карбюратор - и
четырехсильный одноцилиндровик, выпущенный треть века назад, добросовестно затарахтел.
Завертелся пропеллер воздушного охлаждения и зачавкал поршень-диафрагма насоса -
за издаваемые характерные звуки сие чудо техники именовалось в просторечии "лягушкой".
Прозвище придумали строители, осушавшие затопленные котлованы подобными устройствами.
Скажу, что нашел здесь, в сарае... А то узнает Ирка про такую покупку - мало мне не
покажется, подумал Леша, заглушая двигатель. И так постоянно пилит, что работу совсем с
этим домом забросил...
Работу он действительно забросил, но отнюдь не по своей вине - июнь, жара, полный
застой: потенциальные заказчики греют косточки на пляжах и смывают трудовой
бизнесменский пот в теплых морских волнах...
За всю неделю на электронный адрес пришел единственный заказ - короткое письмо на
итальянском, которое он перевел за десять минут, почти не заглядывая в словарь. Но жене и
теще объяснять ситуацию бесполезно - по их мнению, оправдать мужчину, не носящего в дом
деньги мешками, не может ничто...
Лёша вздохнул и навалился на тронутую ржавчиной станину насоса. Литые катки-колеса,
казалось, приросли к осям, но затем с огромным трудом и жутким скрипом провернулись -
"лягушка" медленно покатила к пруду.
А потом он увидел деда Серёгу, единственного из соседей, с кем был более-менее знаком.
Тот пролез сквозь прореху в кустах крыжовника, разделяющих их участки, и направлялся
прямо к Лёше, явно заинтригованный видом здоровенного громоздкого насоса - в округе для
полива и прочих надобностей использовали чаще всего портативные погружные "Малыши".
Лёша остановился и торопливо прикрыл промасленной ветошью лежавший на поддоне
"лягушки" топор. Орудие это он отыскал в сенях и наточил до бритвенной остроты.
Галлюцинации галлюцинациями, а с топором приближаться к пруду как-то спокойнее...
- Ты, никак, Лёха, яму выкачать задумал? - первым делом спросил дед Серёга,
протягивая для рукопожатия широченную ладонь. - Правильно, я давно Якову говорил: надо
чистить, ил вычерпывать. Ил прудовый-то для грядок пользительней любого навоза... А так
зазря на дне лежит, только комарье в нем разводится. Вроде и место у нас сухое, высокое, а
комары вечером так в окна и летят... Ну давай, помогу что ли...
И он пристроился с другого края насоса - невысокий, мощный, жилистый, с
коричнево-загорелой лысиной, похожий в свои почти семьдесят на старый дуб, не
поддающийся ни ветрам, ни грозам, ни времени...
Вдвоем они быстро докатили агрегат до берега.
Пока Лёша пристыковывал толстый гофрированный шланг и укладывал жестяные желоба,
долженствующие отводить в ближайшую канаву выкачанную воду, дед Серёга уселся на
березовый чурбак в тени яблони. И завел неторопливый разговор о том о сём: о безбожных
ценах на рынке, о непонятно почему переставшей доиться козе, которую придется резать (не
надо ли, кстати, мяса по дешевке?), о тле, опять напавшей на смородину...
Лёша слушал вполуха и отвечал коротко, постоянно посматривал на неподвижное зеркало
воды и старался не поворачиваться к пруду спиной.
Как он в глубине души и подозревал, тот, кто сидит в пруду, ничем себя не проявил.
Хотелось спросить деда: не видал ли он, случаем, со своего участка чего-нибудь
подозрительного? Ну, например, вставшего на дыбы навозного червя ростом с хорошую
оглоблю?
Но дед Серёга выглядел абсолютно приземленным материалистом, способным после
такого вопроса лишь посоветовать плотнее закусывать (не надо ли, кстати, сала по дешевке?). И
Лёша не спросил ничего.
Потом он дернул за шнур стартера, движок заработал, и разговаривать стало трудно. Дед
еще раз пожал ему руку и неспешно отправился обратно. Лёша печально проводил его
взглядом, но повода попросить остаться так и не придумал... Теперь, никуда не денешься, надо
ждать гостя. Скромного такого гостя, не любящего шумного общества. И являющегося, только
когда хозяин скучает в одиночестве.
Всё шло по плану - двигатель ровно трещал, насос поквакивал, вода бодро журчала по
наклонным желобам. Леша стоял в отдалении от воды - топор в правой руке. Поглядывал то
на поверхность, то на "лягушку": его беспокоил приводной ремень, старый, обтрепанный, с
торчащими в стороны махрами ниток - порвется, пойди сыщи подходящую замену.
Заметной убыли в пруду не наблюдалось. Стоило, наверное, воткнуть в дно у берега палку
с делениями, но что-то совершенно не хотелось подходить слишком близко и наклоняться над
водой. Производительность у "лягушки" около четырех кубов в час, ну, если сделать скидку на
износ, то поменьше... Сколько воды может быть в этой яме? Если принять воронку за
правильный конус с диаметром основания шесть метров и глубиной... ну пусть будет тоже
шесть... Чёрт, есть ведь какая-то школьная формула для объема конуса... Вроде половина от
объема соответствующего цилиндра... или нет...
Лёша (всегда "плававший" в точных науках) не успел сделать даже грубый расчет и
прийти к неожиданному для себя и неприятному выводу о том, что выкачивать яму досуха
придется около трех суток... - ровный звук работающего насоса сменил тональность.
Он встревоженно посмотрел на агрегат - вроде все двигалось как положено, но вместо
полноводного потока по желобу катилась тоненькая иссякающая струйка. Перевел взгляд на
исчезающий в воде шланг - ага, так и есть, сжимается в такт кваканью насоса, чем-то забился,
надо вытащить и прочистить..
...Рывок оказался направлен не по оси шланга, но вбок и вглубь - и семидюймовая,
армированная стальной проволокой резиновая труба не соскочила с металлического патрубка
насоса - с громким треском порвалась и тут же исчезла в глубине. Но пруд не успокоился
обманчивым зеркалом, как бывало раньше; что-то там продолжало ворочаться, поднимая
теперь отнюдь не рябь и не легкие буруны.
Хотя и большими волнами это не было, в крошечном водоёме нет места для их разбега.
Бурлящая вода перекатывалась от одного берега к другому, как при полоскании белья в корыте
- ударялась о берега, обливая все вокруг, вставала почти вертикально и устремлялась обратно.
На долю секунды промелькнул, оказавшись на поверхности, перекрученный шланг с
разодранным, разлохмаченным концом, но тут же скрылся, и другой его конец исчезал в смутно
виднеющемся сквозь пузыри и перепутанные струи... в чем? непонятно, в чем-то большом,
движущемся, округлом и меняющем форму. Звуки водяной катавасии не слышались - всё
заглушал завывающий вхолостую двигатель.
Лёше казалось даже, что подрагивает земля под его подошвами. Но может быть, просто
дрожали ноги, медленно, шажок за шажком, пятящиеся от пруда.
Он споткнулся о чурбак деда Серёги, с трудом удержался от падения, развернулся,
готовый припустить к дому и...
Истошный вой движка смолк резко и неожиданно.
Против воли он глянул через плечо: агрегат оставался на месте, что происходило на
поверхности (или под нею) - отсюда уже не увидеть, по крайней мере через берега вода не
выплескивается. Но... возможно, ему и почудилось, но высокая и густая, никем не кошенная в
это лето трава между ним и "лягушкой" шевелилась и сгибалась гораздо сильнее, чем её мог
согнуть сегодняшний легкий ветерок - и эпицентр шевеления явственно и довольно быстро
продвигался в сторону Леши...
Таких результатов в спринте он в жизни не показывал, Леша всегда недолюбливал
спорт, - но понесся с олимпийской прытью, не глядя под ноги, напрямик, напролом; под
ступнёй что-то подалось, он сбился с бега и, конечно, не удержался на такой скорости, упал
лицом в молодую, всю в белых цветах, крапиву - не чувствуя жгущих листьев.
Цап! - что-то пружинисто и цепко ухватило за лодыжку.
Лёша не закричал - заверещал пронзительно и тонко, как попавший в капкан заяц, как
поросенок, почувствовавший яремной веной первое касание отточенной стали.
Тут же замолк и рванулся с утроенной, с удесятеренной адреналином силой - ничто и
никто, казалось, не выдержит такого рывка: или отпустит, или оторвётся ступня - не
оторвалась и не отпустило. Ногу потянуло обратно. Вокруг щиколотки сжалось кольцо боли.
Какая-то, совсем малая, часть мозга еще боролась, еще не поддалась древней животной
панике: топор, где топор?! выронил его сейчас?! или раньше?! где-е-е??!! - он лихорадочно
шарил в крапиве, под руку попались обломки трухлявых, осклизлых досок, еще какое-то
зловонное гнилье - нету, нету топора! - пальцы ухватили что-то небольшое и твердое,
выдернули из сплетения стеблей- длинное зеленое горлышко винной бутылки, "розочка" с
острыми краями. С этим пустячным оружием он извернулся назад с отчаянием схваченной
крысы - и замер.
Кромсать, резать, рвать ногтями и грызть зубами оказалось некого - ногу охватывала
петля заржавленной проволоки. Целый клубок её валялся тут, на заброшенной мусорной яме,
куда впопыхах влетел Лёша, проломив деревянную прогнившую крышку.
Он высвободился из силка и торопливо заковылял к дому сквозь бурьян и крапиву, обходя
теплицу и сарай с дальней,
...Поділитися у соцмережах
