Жанр: Электронное издание
Tochin06
...янувшемся месте... Стал наливать вторую стопку, и тут
произошло то, что напрочь вымело из головы всё мысли о грядущей семейной баталии.
...Всё повторилось один к одному. Лишь на месте стрекозы теперь оказалась птица -
крохотная трясогузка, разгуливавшая по краю обрамлявшей берег ряски. Мгновенное, почти
неразличимое движение, всплеск, - и растопырившая крылья птичка исчезла под водой, не
успев ничего сделать, не издав ни звука...
Алексей ошалело глядел на то место, где только что суетилась серая длиннохвостая
попрыгунья, и не замечал, что водка льется мимо пластиковой стопки; снял очки, стал
протирать и сразу нацепил обратно - почти на то же место села другая трясогузка, точная
копия первой. Или та самая? Он ведь не следил за ней специально, скользил по берегу
рассеянным взглядом...
Затаив дыхание, Леша смотрел, как птичка шустро пробежала по чуть прогибающемуся
под ней ковру ряски, клюнула пару раз каких-то личинок-козявочек и...
И улетела.
Вполне можно списать исчезновение первой на банальный обман зрения, если бы... если
бы не характерное возмущение поверхности, небольшой такой бурунчик точно в момент взлета
второй птицы - словно что-то собралось метнуться за ней, не успело и в последний миг
остановило стремительное движение...
Он отходил от пруда медленно, задом, не отрывая глаз от поверхности и не замечая, что в
правом кулаке судорожно, как оружие, стиснута вилка. Опрокинутая четвертушка и две
бумажных одноразовых тарелки так и остались на столе,
...Лишь подъезжая к дому (перспектива встречи с автоинспектором и анализатором
алкоголя показалась приемлемей ночевки в деревне), он понял все и облегчённо рассмеялся
своему опасливому недоумению, да что там - просто страху.
Уж!
Самый обычный водяной уж!
Попал случайно и оголодал, наверное, бедняга, в таком крошечном водоёме... Надо
выловить и отпустить в ближайшую речку, а то ведь изведёт последних карасиков. А хищные
лягушки-мутанты пусть остаются там, где им и положено быть - в малобюджетных фильмах
ужасов. Вот так.
Казалось, детство вернулось - он опять стоял на берегу и орудовал сачком. Правда,
теперь снасть выглядела солиднее: четырехметровая жердь, согнутый из толстой арматурины
обруч и капроновая сеть, скроенная на скорую руку из найденных в сарае не то картофельных,
не то капустных сеток.
Бобик, только что потребивший очередную сардельку, тоже принимал самое активное
участие в охоте на обитателя пруда - вертелся под ногами и приветствовал звонким тявканьем
извлекаемый из воды сачок, а потом обнюхивал вытряхнутые на берег кучи водорослей с
копошившейся в них всякой водяной мелочью.
Трепыхающихся карасиков Лёша отпускал обратно, а на жуков-плавунцов, неуклюжих
личинок стрекоз и скользких тритонов не обращал внимания - сами до воды доползут, не
маленькие.
Вода замутилась и стала совершенно непрозрачной, прибрежные водоросли изрядно
поредели, но главный объект охоты оставался для огромного сачка недоступен. Леша
подозревал, что причина тому в подводном рельефе - берега воронки круто уходили вниз, и на
середине достать до дна никак не получалось. Через полчаса он прекратил бесполезные
попытки.
- Ну что, Бобик-бобырик, - сказал Лёша, откладывая сачок. - Чёрт с ним, пусть живет.
Будет своя достопримечательность. Как в Лох-Несском озере. Ладно хоть пруд почистили, а то
совсем зарос бы за лето...
Он говорил и сгребал пахнущие илом водоросли в кучу - высохнут и можно сжечь, зола
- отличное удобрение... Истошный лай, непохожий на недавнее добродушное тявканье,
заставил резко обернуться.
У них был гость.
Это оказался не уж, по крайней мере таких ужей Лёша никогда не видел. Такого он
никогда и нигде не видел - из воды вертикально поднималось нечто . У основания оно было
толщиной с руку и равномерно сужалось к тоненькому кончику, поднявшемуся высоко над
водой - на полметра выше головы Леши. Больше всего это походило... чёрт, да ни на что оно
не походило - гладкий отросток глянцево-серого цвета не то с розоватым, не то с сиреневым
отливом.
Мизансцена длилась секунд двадцать - Лёша молчал, онемевший и парализованный -
не страхом, страха он не чувствовал, к месту приковывала дикая нереальность происходящего;
нечто возвышалось тоже молча и неподвижно, а Бобик захлёбывался паническим,
срывающимся на визг лаем. Надо что-то сделать, надо что-то немедленно сделать, но...
Нечто упало, со свистом резанув воздух. Так падает меч в смертельном ударе -
стремительный, беспощадный и невидимый глазу. Упало на берег и исчезло, мгновенно
втянувшись под воду. Вместе с ним исчез Бобик, не успевший даже взвизгнуть... Вода
взметнулась в шумном всплеске, несколько крупных капель упали на лицо Лёши - он
развернулся и бегом бросился к дому.
И заорал...
Глава 6
30 мая, пятница, ночь
На этот раз сон оказался похож на сон, и никаких сомнений в его природе с самого начала
не возникало.
...Кравцов после отъезда Паши не ложился еще долго: сидел, размышлял о сказанном,
пытался вспомнить лицо Сашка - и не смог, были они почти ровесниками, но с их компанией
Сашок никогда не тусовался...
Лег спать поздно, уже после того как Даня и его друзья покинули ночной водоем, - но,
естественно, ни об их приключениях, ни о странном возмущении поверхности озера Кравцов не
знал. Но приснилось ему именно оно, озеро.
Впрочем, не совсем так. Сначала снилась Спасовка - почему-то с высоты птичьего
полета. Не видя и никак не ощущая своего тела, Кравцов парил над ночным селом - некий
бесплотный взгляд сверху. По всему судя, ночь стояла уже глубокая, Спасовка давно спала -
шоссе замерло пустынной лентой, ни единой машины, ни одного прохожего. На всем
протяжении села светились лишь три или четыре окошка.
Скоро Кравцов почувствовал, что может управлять своим бесплотным полетом - менять
скорость и направление, снижаться и подниматься. Но опуститься ниже определённой высоты
не получалось. Ну и ладно, сон есть сон, полетаем пока без посадки...
Интересного внизу происходило мало. Вернее, не происходило ничего. Кравцов решил
было направить свой полет к фабрике "Торпедо" - издалека он видел её ярко освещенную
проходную. Но пролетая мимо круглой ограды озера, заметил за ней какое-то шевеление. И с
ленивым интересом повернул туда.
По воде ходили волны, довольно высокие, - при полном отсутствии ветра, ни единая
травинка на берегу не шевелилась.
Странные волны - вода беспорядочно перекатывалась туда-сюда, словно под
поверхностью пришло в движение нечто огромное, бесформенное, неуклюжее...
Потом Кравцов увидел шевеление уже на берегу. Поначалу не мог разобрать, даже
снизившись до предела, что же такое копошится в траве. Но потом увидел - потому что это
прибывало.
Щупальца!
Из воды на берег тянулись щупальца, беспорядочно и слепо шарили по нему и
высовывались из озера всё дальше и дальше. Одновременно их основания, торчащие из воды,
утолщались - последовательно становились с палец, с запястье ребенка, с руку взрослого...
Кончики щупальцев, всё ближе подползавшие к ограде, были тоненькие, подвижные, по всему
судя, очень чувствительные.
Казалось, что в озерцо не пойми откуда заплыла - и, оголодав, ищет пропитание на
берегу - целая стая громадных не то осьминогов, не то кальмаров - одну такую тварюшку
Кравцов помнил по блокбастеру его детства "Тайна двух океанов". Скоро берег весь, до
ограды, покрылся извивающимся переплетением. Основания диаметром напоминали уже
толстые бревна.
Железная сетка какое-то время служила преградой - коснувшись металла, гибкие
кончики просто меняли направление движения. Но потом последовала короткая успешная атака
- по всем направлениям одновременно. С треском рвался металл сетки, выдранные из земли
столбы-опоры падали прямо на отростки - те небрежно отбрасывали их в сторону.
Наверное, наблюдая все это с земли, Кравцов чувствовал бы себя не лучшим образом -
не важно, что полностью отдавал себе отчет: дело происходит во сне.
Но с безопасной высоты невиданное зрелище не пугало - лишь интриговало. Желая
рассмотреть все подробности расправы с оградой, он опустился как можно ниже. И тут же
выяснилось, что безопасность его относительная. Одно из щупальцев выстрелило вверх со
скоростью распрямляющейся пружины. Прямо в Кравцова.
Он тоже рванул вверх - поздно среагировав и явно опаздывая. Отростку не хватило
длины, он рухнул обратно и затерялся среди собратьев. Кравцов поднялся еще выше и с
любопытством стал следить за развитием событий. Должна же быть какая-то цель у этого
небывалого нашествия?
Цель выяснилась скоро.
Равномерное - во все стороны от озера - распространение отростков прекратилось.
Отростки в сторону полей больше не вытягивались, некоторые, до того самые шустрые,
втянулись обратно. Основная же масса извивающейся плоти поползла к спящим домам. К
спящим людям.
Кравцову это не понравилось. Бездействовать - даже во сне - он не любил. Но все
попытки крикнуть, как-то еще поднять тревогу - ни к чему не привели. Он мог лишь
смотреть...
Внизу всё ускорилось неимоверно. Щупальца ползли уже со скоростью бегущего человека
- и продолжали наращивать скорость и удлиняться. Впрочем, так действовали те, что выбрали
своей целью самые дальние дома. Другие обследовали ближние строения неторопливо и
тщательно. Как ни странно, ни одна из дворовых собак никак не отреагировала на вторжение
непонятных существ. (Или все же одного существа?)
Кравцов кинул взгляд на озеро. Вода там почти не была видна - поверхность покрывали
основания щупальцев. Основания, кстати, больше свою толщину не наращивали, достигнув,
очевидно, предела. Между ними порой возникали новые, пока крохотные, отростки - и
торопливо устремлялись на берег. Не то опоздавшие, не то резерв... Проникновение началось
одновременно - в каждый, без исключения, дом Спасовки.
Послышался звон выдавленных стекол, треск ломаемых дверей. В одном доме - в том,
где горел свет - раздался вопль, истошный и быстро смолкнувший.
Что творится внутри, Кравцов не мог видеть. Но представлял, что сейчас будет:
проклятые твари потащат к своему логову людей - может, отчаянно отбивающихся, может,
безвольно обмякших.
Он ошибся.
Щупальца возвращались из жилищ без добычи. Возвращались и начинали стремительное
отступление к озеру. Втягивались они гораздо быстрее, чем выползали. Вскоре поверхность
озера успокоилась. О вторжении там напоминала лишь поваленная ограда.
Гнусная тварь убивала не для пропитания! Просто так! - подумал Кравцов и вновь
ошибся.
Потому что на улицах появились люди. Много людей - похоже, все жители Спасовки,
вплоть до глубоких стариков и крохотных младенцев, покинули свои дома.
Одеться или обуться никто не подумал. Кравцов увидел полный ассортимент ночного
белья: пижамы, бесформенные ночнушки на столь же бесформенных женщинах и изящные
комбинации на стройных девушках, трусики-маечки на ребятишках... Некоторые - в
основном молодые парочки - оказались полностью обнажены. Кое-кто, впрочем, был одет не в
бельё - очевидно, уснувшие в одежде или не спавшие в момент вторжения.
Люди выходили из домов молча. И так же молча начинали тыкаться в стороны в каком-то
бессмысленном броуновском движении. Кружили на месте, наталкивались друг на друга.
Малыши ползали под ногами, на них иногда наступали - они не издавали ни звука.
Снизившись до предела, Кравцов понял, в чем причина.
ЛЮДИ СПАЛИ.
Глаза на мертвенно-бледных лицах оказались закрыты.
Он метался над селом, узнавая знакомых и отчаянно думал: что же сделать, как разбудить
этих лунатиков? Казалось, если не разбудить, произойдет что-то совсем уж жуткое. Но он
ничего, абсолютно ничего не мог сделать...
Кравцов узнавал многих - почему-то он прекрасно различал лица, невзирая на высоту и
темноту.
Вот Алекс бессмысленно тычется по улице - совершенно голый; рядом с ним, но сама по
себе, кружит тоже голая девица - вроде из их встреченной в "Орионе" компании... Вот
Пашка-Козырь вышел из дома, украшенного знакомой спутниковой антенной, - этот был как
раз полностью одет. Продавщица из магазина, имени которой он не знал, но лицо запомнил,
безуспешно пыталась пройти насквозь низенький заборчик, не замечая рядом калитки. Ещё
одно полузнакомое лицо - по приезде Кравцов его не видел, но память подсказывала: кто-то
из их детской компании, выросший и возмужавший. Шнурок? Точно, Шнурок, но почему он
лишь с одной рукой? Несчастный случай? Или побывал на одной из необъявленных войн?
Кравцов метался из конца в конец Спасовки, надеясь и одновременно опасаясь увидеть
Аду. Не увидел. Не ночевала здесь в эту ночь? Дани тоже не было видно...
Зато он обнаружил еще одного знакомого. Ворона. И поразился.
СТАРИК НЕ СПАЛ.
Двигался вполне целеустремленно. Глаза поблескивали в лунном свете - Кравцову
показалось даже, что чересчур ярко, как будто горел в них собственный внутренний свет.
Там, где проходил - очень быстро проходил - Ворон, бессмысленное шевеление
прекращалось. Люди начинали двигаться в одну сторону - так и не проснувшись. Казалось,
старик беззвучно командует всей этой спящей армией. Впрочем, скорее это напоминало
дирижера, управляющего оркестром. По крайней мере толстая, с детства памятная палка
старика, мелькающая в его руках указующими жестами, вызвала у Кравцова именно такую
ассоциацию.
Люди шли. Не все. Некоторые, судя по всему, глубокие старики или беспомощные
больные, передвигались на четвереньках, а то и ползком на брюхе. Но достаточно быстро, не
отставая от идущих. Равно как и младенцы - матери не обращали на них ни малейшего
внимания.
Скоро Кравцов понял, куда направлено это безмолвное, все ускоряющееся шествие. К
"Графской Славянке".
Он устремился туда же, обгоняя спящую толпу; Ворон теперь размашисто шагал во главе
её.
Свет в вагончике не горел, но сквозь окно бригадирской виднелся слабый отсвет экрана.
Кравцов стал выбирать в вышине точку, угол зрения с которой позволил бы увидеть, что
происходит внутри.
Выбрал. Увидел.
За компьютером сидел человек. Сидел неподвижно, лишь рука чуть двигалась,
манипулируя "мышью".
Кравцов узнал себя.
Безмолвная незрячая толпа меж тем уже начала заполнять бывший графский парк - люди
шли напрямик, не ища дорожек.
И стало ясно, что стремятся они не к руинам дворца. И не к пруду. И не торопятся пройти
дальше, к церкви и кладбищу...
ШЛИ ОНИ К ВАГОНЧИКУ КРАВЦОВА.
Он - парящий в высоте - пытался дозваться, дотянуться не звуком, так хоть мыслью до
себя же - сидящего перед экраном.
Не получилось.
Кравцов-за-компьютером остался в той же позе.
Ворон воздел свою палку, указывая на вагончик. Спящие потопали туда. Походка их
заставила Кравцова-в-воздухе подумать не о сомнамбулах.
О восставших трупах.
Он заорал изо всех сил, в последний раз пытаясь расколоть, разнести на части свой
невидимый кокон, пропускающий звуки лишь в одну сторону. Ему, кажется, это удалось.
Отчаянный крик пронесся над парком, отразившись эхом в графских развалинах. Спящие
подняли вверх мертвые лица и...
...И тут он проснулся.
Вскочил очумело, бросился к двери (не забыв подхватить заряженный дробовик). Открыл
дверь, чуть помедлив, - чудилось, безмолвная толпа стоит там, а Ворон все продолжает
указывать им цель своей палкой. Но открыл.
Никого там, конечно, не было. Луна освещала пустой парк. Развалины - на фоне свежих
воспоминаний об озере и его кошмарных жильцах, о шествии спящих - казались безобидными
и мирными.
Кравцов стоял, медленно приходя в себя. О человеке, бродящем где-то в ночи с длинным
и очень острым предметом в руках, он в тот момент не вспомнил.
Позабыл о нем совершенно.
На станции Купчино было пустынно. Немногочисленный народ, ожидающий последнюю,
в час ночи отходящую электричку, кучковался под светом редких фонарей.
Гном темноты не боялся и стоял в дальнем, неосвещенном конце платформы. У него
сейчас шел важный умственный процесс. Гном обдумывал идею, впервые мелькнувшую у него
больше полугода назад.
Но его размышления грубо нарушили со стороны.
Подвалили трое щенков и нагло попросили закурить. Гном - сам в юности баловавшийся
подобными штучками - набычился и ответил подслушанной где-то фразой:
- Курева нет. Зато пиздюлей - полные карманы. Поделиться?
Если честно, то ему было по барабану - отвалят молодые педрилки или полезут на
рожон. На всякий случай он прикинул, как сделает двух наиболее деловитых и шустрых:
одного, самого не то наглого, не то глупого, - ногой по яйцам, второго - пальцами в глаза...
А третий, на вид бздиловатый, сбежит сам. Если, конечно, Гном его отпустит.
Педрилки тему прорюхали. Ничего не ответив, свалили в темноту. Правда, один из них -
тот, что счастливо избежал пальцев, воткнутых в глазные яблоки, - попытался
повыкаблучиваться. Но два других мудачка быстренько его оттащили. Гном проводил их
равнодушным взглядом, без нужды агрессивным он не был.
Подгрохотала электричка - почти пустая, в каждом вагоне два-три человека, не больше.
Гном мирно вошел, плюхнулся на пустое сиденье.
Ехал он с работы. Гном украшал своей персоной охрану большого, круглосуточно
работающего продовольственного магазина, расположенного неподалеку от метро "Купчино".
И числился, надо сказать, на хорошем счету у начальства.
С коллегами, правда, не ладил. Начальник охраны, косящий под братка Женя Бородин,
сразу по приходу начал Гнома втягивать . Дело у него было поставлено на широкую ногу, все
подчиненные оставались ему должны и выполняли не столько служебные инструкции, сколько
приказы Женьки, зачастую с этими инструкциями идущие вразрез.
Но с Гномом у Бородина дело как-то не выгорело. Первая попытка напоить его стала и
последней - пил Гном лишь пиво, причем взбодренное водочкой отодвинул - дескать,
горькое; а налившись до краев любимым напитком, стал мрачным и апатичным - вот и все
последствия. От косячка отказался бесповоротно, у Гнома пила запоем и курила, как паровоз,
мать, которую он ненавидел. Подбить его на такие дела не стоило и пытаться. Сетей азарта
тоже избежал. Посаженный за накормленный автомат, равнодушно сгреб выигрыш, но при
первом же проигрыше встал с вращающейся табуретки: хватит.
В общем, ко двору не пришелся.
Такие у Женьки не задерживались, и через три дня Гнома подставили . Предстояло ему
покрыть убытки от чужой покражи и с позором уволиться, алгоритм был отработан, но с
Гномом дал осечку. На следующий день побледневшая продавщица пригласила директора и
вице-директора в комнату охраны, где за столом сидели в напряженных позах Гном и некто
Пузырь, правая рука Женьки Бородина. Означенный Пузырь немедленно и с подробностями
поведал крайне интересные вещи - начиная от механизма появления многих недостач и
заканчивая тем, каким образом оказался подставлен Гном. Когда ошарашенное нежданными
откровениями начальство вышло, Гном напоследок от души - будто колол ладонью два
грецких ореха - стиснул мошонку Пузыря, которую держал под столом в течение всего
разговора.
Охрану перешерстили, половину уволив, и в конце следующей смены Гнома уже
поджидали четверо уволенных, настроенные весьма решительно.
Честно говоря, это оказалась не лучшая их идея. Гном понятия не имел о джентльменских
правилах боя, вообще о каких-либо правилах. Вызванная доброхотом-прохожим милиция
спасла не деревенского бычка, но его противников. Гном тоже получил повреждения, но с
уроном глупой четверки они в сравнение не шли. Ладно, поломанные кости срастаются
практически бесследно, но разорванная до уха щека одного из дурачков осталась вечной
отметиной... Начальство Гнома тут же зауважало и отмазало от милицейских разборок. Ему
даже предлагали занять опустевшее Женькино место - он отказался, не чувствуя призвания
командовать кем-либо...
...Поезд подходил к Павловску. Гном ненадолго задумался: сойти сейчас или проехать
ещё одну остановку, до Антропшино? При втором варианте предстояло пересекать пешком и в
темноте долину Славянки - часа полтора ходьбы до жилища Гнома. Но автобусы от Павловска
уже не ходили, а ночные рейсы последней маршрутки - дело труднопредсказуемое.
Поезд начал притормаживать. Гном направился в тамбур. Решил всё-таки выйти.
Найдутся уж, надо думать, на всём паровозе двое-трое желающих до Спасовки, скинутся с ним
на тачку... В вагоне не осталось никого, Гном был последним пассажиром.
В тамбуре, однако, стояла баба. Точнее, бабища - необъятная и гнусная, донельзя
напомнившая Гному его мать. Даже дыхание оказалось похожим до одури - с каким-то
побулькиванием-похлюпыванием. Не иначе как жирная дура страдала хроническим насморком,
но о существовании носовых платков не подозревала... Так и ходила, втягивая сопли обратно.
Гном, закаменев скулами, почти прижался лицом к стеклу, ожидая, когда двери
откроются. Они всё не открывались - поезд, как выяснилось, притормаживал не у платформы,
а в полукилометре от неё, на семафоре. Бабища мерзко хлюпала в самое ухо. Гном развернулся
к ней и сказал, с трудом сдерживаясь:
- Ещё раз швыркнешь - убью.
Рот жирной жабы недоуменно приоткрылся. И тут же она хлюпнула носом - вдвое
громче прежнего.
Гном ударил. Кулак глубоко утонул в жировой подушке груди. Бабень распахнула зевалку
во всю ширь - не от боли, что она там могла почувствовать через свой слой сала? - скорее от
изумления. Вторым ударом он врезал прямо в распахнутый хавальник, чтобы заткнуть
рождающийся где-то в жирной утробе вопль.
Почувствовал, как пальцы ободрались о выбиваемые зубы. Бабища отлетела к
противоположным дверям тамбура. Гном бил её ногами с чувством гадливости, словно пинал
здоровенную кучу дерьма, мягкую и податливую.
Тронувшийся поезд снова затормозил, теперь уже у платформы. Баба ворочалась на
заплеванном полу раздавленной огромной лягушкой. Гном подпрыгнул и приземлился обеими
ногами ей на грудную клетку. Под армейскими ботинками что-то мерзко хрустнуло. Из
хрипящего рта полилась кровь.
Двери распахнулись, Гном выпрыгнул на перрон, всматриваясь в других вышедших
пассажиров - было их на всю электричку десятка полтора, не больше. Поезд укатил дальше в
ночь.
Гном увидел-таки два знакомых лица - парня и девушку, поспешил к ним, растягивая
губы в улыбке. Вместе всё веселее будет добираться...
Про валявшуюся в тамбуре падаль он почти уже позабыл. Предстояли три дня отдыха
(работал Гном день через два, но поменялся сменами с напарником), и неприятный эпизод
испортить хорошего настроения не мог. Пятна крови на армейских ботинках не были видны в
свете перронных фонарей. Улыбаясь, Гном сказал парочке:
- Привет! На тачку скинемся?
Шли по лесу гномики - II
Свою мать Гном убил через месяц после того, как ему исполнилось восемнадцать. Ровно
через месяц, день в день.
Но мысль вынашивал давно, лет с четырнадцати, пожалуй. Обдумывал неторопливо, день
за днём, обкатывая в уме детали и подробности - так речная вода долго обкатывает угловатую
гальку, превращая в идеально гладкие камни-голыши.
Годам к пятнадцати план созрел - безупречный план, не сулящий своему исполнителю
никаких неприятностей. Но - пришлось отложить. По одной веской причине.
Причиной этой стала судьба переехавшей в Спасовку семьи Рыбаковых. Переехали они
(вернее, сбежали) из терзаемого войной Таджикистана, родни или знакомых здесь не имели,
просто увидели табличку "ПРОДАЁТСЯ" на покосившемся, изрядно подгнившем домике, и
купили за сущие гроши. Жили Рыбаковы - отец, мать и двое детей - небогато, всё за годы
нажитое кануло при бегстве. Но старались изо всех сил, Рыбаков-отец работал на двух работах,
все свободные минуты посвящая восстановлению захиревшего хозяйства; мать - на одной, но
тоже не знала отдыха, заваленная домашними хлопотами; дети помогали чем могли. И казалось,
дело пошло на лад, а потом всё рухнуло в одночасье. Мать слегла с сердечным приступом -
надорвалась, не выдержала бешеного ритма жизни. Отец, измотанный и переживаниями, и
банальной бессонницей, - бросить ни ту, ни другую работу не мог - утром шел от жены, из
Коммунарской больницы. Шел, надо думать, на полном автопилоте. Не видя ничего, шагнул на
проезжую часть - прямо под мчащийся "жигулёнок". Умер он на месте, мать - спустя два
дня, на больничной койке. У осиротевших детей - девочки пятнадцати лет и мальчика шести
- родственников, способных взять под опеку, не нашлось. Приговор комиссии по делам
несовершеннолетних (несмотря на все уверения Маши Рыбаковой, что сможет вести хозяйство
и присмотреть за братом) был прост: детдом. Вернее, два разных детдома. Маша после приезда
сюда тусовалась с той же компанией, что и Гном; заведение, куда она попала, оказалось
неподалёку, и как-то, недели через две, они её навестили. Больше всего Гнома поразили не
Машины некогда шикарные волосы, теперь коротко и неровно остриженные, и не свежий синяк
на скуле, а её глаза. Мертвые . Так же мертво звучал голос, когда она говорила: выдержит ещё
несколько дней, не больше, потом сбежит или вскроет вены... Не сбежала. В Спасовке, по
крайней мере, не появилась. Что с Машей делали в детдоме, Гном не знал и знать не желал, но
понял: сиротой до восемнадцати лет ему становиться нельзя . На то, что опеку над ним в случае
смерти матери отдадут единственному родственнику - дядьке-алкоголику, живущему в
Волосово, никакой надежды не было.
Его мать осталась жить. И прожила ещё три бесконечных для Гнома года.
А началось всё, когда ему исполнилось тринадцать (или ещё не исполнилось? - Гном не
помнил). Началось ночью - и продолжалось ночами. Началось, когда он лежал на своей
жесткой койке - пружины неимоверно растянулись, сетка провисла чуть не до пола, пришлось
подложить деревянный щит. Бока на этой твердокаменной конструкции отлеживались
безбожно, и Гном всегда спал на спине. Спал беспокойно - всё чаще по ночам охватывало
непонятное томление, а однажды утром Гном даже испугался, что обмочился во сне, но быстро
понял, что трусы испачканы чем-то другим, липким и непонятным. Об этом маленьком
происшествии Гном не сказал никому - он вообще ни с кем и никогда не делился своими
проблемами - и остался в блаженн
...Поділитися у соцмережах
