Жанр: Электронное издание
Tochin06
...однятую "зилком" муть, расходились круги. Только что там сыграла рыба, и не
мелочь. Старик над "городским" не издевался.
Понятно. Машины взрывают дно, как плугом; выкопанных ими червей, личинок и прочих
беспозвоночных сносит ниже, и осторожная рыба подходит туда на кормежку, отвыкнув
пугаться шума и плеска. Ай да Ворон! Профессор рыбных дел.
Кравцов выставил малую глубину и пустил поплавок по течению, вдоль кромки
свисающей в речку прошлогодней осоки - именно там, по его разумению, таились подводные
обитатели в ожидании порции угощения от очередной машины.
Догадка подтвердилась. Хорошо видимая в прозрачной воде тень метнулась к насадке. Но
на этом всё и закончилось. Поплавок плыл дальше беспрепятственно.
После третьей безуспешной попытки Кравцов понял, в чем дело. Раскрашенная яркой
флуоресцентной краской вершина поплавка пугает рыбу на глубине в четверть метра...
Он снял и поплавок, и грузик, оставив лишь крючок. Отломил кусочек стебля сухой
полыни, захлестнул на нём петлей леску. Получившаяся конструкция ничем насторожить
хитрую рыбу не могла. А воду стоит замутить самому.
Кравцова, пока он взмучивал дно валявшейся неподалеку доской, охватило чувство
сродни дежа-вю: вновь у него напоминающая детство немудрёная снасть, и вновь он готов
последовать совету старого Ворона...
...Обломок полыни резко исчез под водой. Гибкое удилище согнулось, в воде блеснул бок
увесистой рыбины. Кравцову показалось, что тащит он крупного карася - встречались в
Славянке такие одинокие рыцари, закованные в латы из крепкой чешуи (медлительную
карасиную мелочь, кишевшую в окрестных прудах, в речке быстро подъедали окуни и щуки).
Но это оказалась красавица-плотва весом не менее полукилограмма. Ни садка, ни иной
тары он с собой не захватил, абсолютно не рассчитывая на улов. Подвесив плотвину на
сделанный из прутика кукан - опять как в детстве! - Кравцов торопливо насадил нового
червя... Все подозрения и хитроумные планы улетучились под напором рыболовного азарта.
...Лишь поднимаясь в гору к графским развалинам (руку приятно оттягивала связка
рыбы), Кравцов вновь вернулся к своим невеселым мыслям. Надо сразу позвонить Паше,
наверное уже проснулся...
Звонить Козырю не пришлось. Он поджидал Кравцова у запертого вагончика - с
напряженным, злым лицом.
В руках Пашка-Козырь сжимал двухстволку-бюксфлинт.
4
Бог свидетель, что не Гном стал инициатором сегодняшнего утреннего конфликта - и
многих других событий, для которых тот конфликт послужил причиной. По крайней мере, сам
Гном считал именно так, - совершенно искренне.
Этот кусок сала на ножках первым докопался до него, когда Гном тихо и мирно шел в
направлении магазина. Шёл задворками, срезая по небольшому лугу в сторону шоссе - дорога
здесь изгибалась дугой, и так идти было короче.
Что делал там кусок сала, неизвестно. Может, пасся, нагуливая новый жирок. Как бы то
ни было, жиро-мясо-комбинат двинулся в сторону Гнома и довольно нагло к нему обратился
(не подходя, впрочем, слишком близко):
- Эй, Гном! Ты куда дел мою Кутю?
Гном был настроен миролюбиво. Шикарное утро, два выходных впереди, денег вполне
хватает, чтобы заполнить объёмистую сумку полуторалитровыми бутылками с пивом... -
никаких конфликтов Гному не хотелось. К тому же он знал: чем старательнее оправдываешься,
тем меньше тебе верят. У односельчан порой - за семь лет и не могло сложиться иначе -
мелькали подозрения в причастности Гнома к исчезновению мяукающих любимцев. Но
подозрения чисто умозрительные - поскольку Гном пользовался репутацией "странного
парня".
Гном сказал:
- Какую такую культю? По-моему, твои окорока в полном комплекте.
Жирняга (Гном вспомнил, что друзья зовут его Борюсиком, а прочие - Боровом)
продолжал настаивать:
- Нашу кошку - Кутю! Женька видела, как ты её колбасой кормил!
- Отшароёбься, - сказал Гном, собираясь продолжить свой путь.
И тут Боров произнес то, что ему никак не следовало говорить:
- Погоди, всё равно узнаю, зачем ты на "болотце" шляешься!
Последние слова меняли дело. О Кошачьем острове не должен знать никто. Тем более
никто не должен догадаться, что Гном уже около полугода обдумывает идею о новом его
использовании.
- За это ты будешь жрать говно, - сказал Гном негромко и спокойно.
Борюсик - хотя благоразумно стоял в десятке метров - услышал. Но все же допустил
ошибку. Все знали, что на своих коротких кривых ногах Гном бегает медленно - и Борюсик
знал. С другой стороны, он сам - несмотря на более чем внушительные габариты, -
разогнавшись, мог выдать неплохую скорость.
Но Борюсик оказался обманут видимым равнодушием, с которым Гном произнёс
последние слова. И не учёл характеристику, которую автомобилисты называют
приёмистостью...
Гном выпустил сумку из рук и рванул с высокого старта, как ракета с пороховым
ускорителем.
Пока Борюсик реагировал на увиденное, пока разворачивался, пока медленно начал
набирать крейсерскую скорость... Резкий удар по почкам заставил его крякнуть и сбиться с
темпа. Тут же нога запнулась за армейский ботинок Гнома. Выброшенная назад правая рука
оказалась в цепком плену - и собственная инерция сыграла с Борюсиком роль дыбы.
Начав падать вперед, он повис на заломленной Гномом руке. Боль пришла страшная -
прокатилась обжигающей волной от кулака до плечевого сустава. От перелома Борюсика
спасло только то, что набранная Гномом скорость оказалась направлена в ту же сторону.
Он упал на колени. Получил удар ногой под копчик. Затем сгусток огненной боли, в
который превратилась рука, стал пригибать Борюсика к земле.
На земле - прямо перед лицом - лежала коровья лепешка. Луг, служивший выгоном для
скота, был усеян ими. Эта оказалась старой, засохшей, истыканной клювами птах, искавших в
помете личинок.
- Жри! - приказал Гном.
Мыча от боли, Борюсик помотал головой.
Гном не стал угрожать, что сломает ему руку. Просто начал ломать - очень медленно.
Боль сводила с ума. Боль вымела из головы все мысли. Боль заставляла - чтобы хоть
как-то уменьшить её - сгибаться ниже и ниже.
...Гном себя садистом не считал. И его патологическая ненависть к жирным женщинам на
мужчин и мальчиков схожей комплекции не распространялась. Но проучить Борова он
посчитал необходимым.
Борюсик уже не выл - хрипел. Может быть, сломайся рука, - ему бы стало легче.
Потерял бы сознание и избавился от пытки. Но Гном такой возможности не давал. Сломалась
не рука. Сломался Борюсик - через две минуты, показавшихся ему двумя веками.
...Закончив экзекуцию, Гном столь же равнодушно сообщил, что если поймает Борова на
"болотце", то проверит, сколько тот сможет сожрать торфяной жижи. Пнул на прощание и
ушёл.
Почти сразу Борюсика стошнило - коричневым, мерзким. Он рыдал, подвывая. Боль в
руке оставалась, лишь уменьшившись, - но гораздо больнее стало внутри . Боря думал не о
себе и не о Гноме - об Альзире. О том, что НИКОГДА не сможет теперь поцеловать её. О том,
что во рту на всю жизнь останется омерзительный привкус. Его стошнило снова.
А Гном отправился в магазин, затарился пивом. У прилавка встретил Алекса с какой-то
лахудрой из его подстилок - запоминать их имена Гном не считал нужным.
Алекс поинтересовался довольно необычной вещью: не видел ли Гном сегодня каких
странных снов? Гном покачал головой.
Снов он не видел давно.
После первого визита Марьяны в его койку.
- Крафцоф-ф-ф-ф, - прошипел Пашка как рассерженная гадюка, которую схватили за
хвост, приняв за безобидного ужика. - Ты почему, гад, мобильник в вагончике кинул? Я сюда
прискакал, тебя нет, звоню - а он внутри пиликает... Думал - может, и ты там, на куски
разделанный. Стою, не знаю - не то дверь самому ломать, не то ребят вызывать сразу...
Кравцов сделал самое виноватое лицо и молча продемонстрировал увесистую связку
плотвин. Оправдаться было нечем - собираясь на рыбалку экспромтом, действительно забыл
взять телефон.
Козырь смягчился не сразу.
- Рыбку он удит, пис-сатель... Паустовский номер два. Лучше бы ты как Тургенев - по
полям за дичью, с ружьём в руках оно всё спокойнее...
Кравцов подумал, что Пашка прав, - когда он азартно таскал одну рыбу за другой, его
мог легко и просто заколоть консервной открывалкой пятилетний ребенок. Да и раньше, над
омутком... Не услышал ведь прихода Ворона.
Но мысли пугающими не казались. Кравцов мало опасался гипотетического любителя
махать старинным холодным оружием. И не единственно потому, что у того оснований для
мести Кравцову не имелось. Нет. Таким основанием для маньяка может послужить что угодно,
любой пустяк, порой лишь выдуманный. Но и рука, и оружие в ней были опасностью
вещественной и осязаемой, с которой можно бороться и которую должно победить. Которая не
заставляет сомневаться в целостности собственной психики...
Пашка-Козырь, как оказалось, заехал, чтобы оставить Кравцову обещанные ключи - от
"Антилопы" и гаража. Доверенность обещал привезти вечером, когда вернется вместе с
семейством. Кравцов подумав, что ехать ему в Саблино придется послезавтра, в понедельник. В
воскресенье, к тому же совпавшее с кульминацией празднования трёхсотлетия Питера, никого
из дурдомовского начальства наверняка на месте не будет. Пытаться же что-либо выудить из
поддавших по случаю торжества санитаров не стоит.
К реализации первого пункта своего плана он приступил немедленно. И немедленно план
дал трещину.
- Они все нездешние, кроме последнего, - сказал Козырь в ответ на вопрос о
сторожах-предшественниках. - Рабочие из Молдавии. Где их сейчас найти, понятия не имею.
Сам знаешь, прописки местной у них нет, начинается где-нибудь новая стройка - туда
откочёвывают.
Зато Валя Пинегин - заодно выяснилось, что был он студентом, решившим подработать
летом, - находился неподалёку. Лежал в Царском Селе, в больнице, с диагнозом ОЧМТ
(открытая черепно-мозговая травма). Паршивый, честно говоря, диагноз.
Потом Кравцов вспомнил одну деталь своего ночного кошмара и спросил:
- Слушай, помнишь Шнурка? С нами в те годы тусовался?
- Помню... А что?
- Да вот видел мужика издали, показался смутно знакомым, не знаю: он? не он? -
соврал Кравцов, напряженно ожидая ответа Пашки. Однорукого Шнурка он видел не издали,
очень даже близко... Но отнюдь не наяву. И надеялся, что тот ныне обитает где-то за тридевять
земель, мало ли куда могла зашвырнуть жизнь человека за пятнадцать лет... А еще хотелось
надеяться, что с руками у Шнурка всё в полном порядке.
- Наверное, он, - безмятежно сказал Пашка. - Шнурок ведь тут, в Спасовке,
ошивается. Раньше-то всё на Север мотался, на лесоповал, вахтовым методом...
- А почему перестал? - спросил Кравцов, надеясь, что в голосе ничего не дрогнуло. Он
уже знал ответ.
- Да попал под бензопилу по пьяни... Ну и вернулся с одной рукой. И всё горе заливает,
остановиться не может...
Кравцов, уже больше для проформы, уточнил, какую руку оставил Шнурок в далекой
республике Коми. Выяснилось - правую. Именно правой не хватало у персонажа
сегодняшнего сна...
Пашка уехал. Кравцов сходил на пруд, с плотика-мостка почистил рыбу, - машинально,
думая о Шнурке и его потерянной конечности.
Кравцов ожидал, что его скептически настроенное альтер эго заведет знакомую песню:
дескать, ты от кого-то слышал про жизненную драму Шнурка, слышал и забыл, а когда мозг
генерировал образы сновидения, то...
Но скептик молчал. Надо думать, что такое количество совпадений и забытых, а затем
внезапно всплывших фактов оказалось и для него избыточным.
Кравцов вернулся в вагончик, запихал добычу в морозилку... Дверцу холодильника,
кстати, открывал с готовностью к любым сюрпризам. Обошлось.
Потом он решил сделать приборку в своём рабочем кабинете - проще говоря, в
бригадирской. И почти сразу натолкнулся на толстую тетрадь в черной коленкоровой обложке
- лежала на краю стола, спрятавшись под распечатанным черновиком триллера. Кравцов
совсем про нее позабыл, не сразу вспомнил даже, где отыскал её, когда погас свет, - на верху
украшавшего кухоньку фанерного подобия буфета. Открыл он тетрадь без особого
любопытства, не рассчитывая найти ничего более интересного, чем записи какого-нибудь
прораба по учету выданных брезентовых рукавиц...
На титульном листе стояло: "В. Пинегин, гр. 339". И название какого-то предмета, густо
зачёркнутое, Кравцов разобрал лишь первое слово: "Основы..."
Примерно пятой части страниц в начале не хватало. Понятно. Не отличавшийся особым
прилежанием студент Валя Пинегин начал вести конспект и забросил нудное занятие, выдрав
использованные листы, - с широким внедрением в быт ксероксов конспектированием
занимаются ныне один-два студента из группы...
Дальше шли исписанные страницы - около двадцати. Там могло быть всё, что угодно.
Черновики писем к любимой девушке и мысли по поводу прочитанных книг, полное собрание
эротических сновидений и роспись личных доходов и расходов... Но Кравцов, ещё не начав
читать, был уверен, что ухватился за кончик нити. Куда она приведет, непонятно; больничная
койка и диагноз ОЧМТ не самый ещё худший из возможных вариантов. Но всё-таки лучше, чем
блуждать в темноте на ощупь...
Через несколько минут Кравцов понял: он с ума не сходил.
Валя Пинегин, очевидно, тоже.
А если они оба все же спятили, то с подозрительно схожими симптомами.
Шли по лесу гномики - III
Тогда - восемь лет назад - Гном и сам не понимал до конца, как он относится к ночным
визитам матери в свою койку.
Страх прошел - трудно бояться того, что наступает с регулярной неизбежностью, как
заход солнца (критические дни для Марьяны Гносеевой препятствием отнюдь не служили, и
даже если она валялась пьяной в лежку - приходила под утро, чуть оклемавшись).
Боль - если он заканчивал раньше матери - оставалась. И если заканчивал намного
раньше, то весьма сильная. Но постепенно он научился сдерживаться - широко раскрыв глаза,
смотрел на её нависшее тело, старался дышать размеренно и редко, и думал о чём-нибудь
особенно неприятном, случившемся минувшим днём и ожидаемом завтра. Нередко это
помогало. Открыв (с помощью старших товарищей) существование мастурбации, Гном вообще
снял остроту проблемы. Одного вечернего сеанса обычно хватало, чтобы избежать оргазма,
лежа под матерью, и избавиться от последующих неприятных ощущений.
Страх и боль ушли. Осталось лишь отвращение. Оно-то как раз росло и крепло с каждым
месяцем. Вполне вероятно, что если бы Марьяна испытывала к сыну любовь, пусть
кровосмесительную, если бы попыталась привнести в то, что между ними происходило, хоть
какие-то элементы ласки и нежности, - всё пошло бы совершенно иначе. Но мать, возможно,
мстила "выродку" за его отца, прожившего с ней три года и использовавшего её примерно так
же, как она Гнома, - словно купленный в секс-шопе инструмент для снятия сексуального
напряжения. А может, ни о какой мести Марьяна и не думала, просто удовлетворяла похоть
тем, что подвернулось под руку. Подвернулся, на свою беду, Гном.
Его отвращение, густо приправленное ненавистью, могло принять тогда, спустя год после
начала ночных игрищ, любые формы. Могли начаться проблемы со здоровьем - по вечерам на
Гнома все чаще нападали приступы беспричинной рвоты, явно психосоматического
происхождения. Он мог удариться в бега, пополнив армию бродячих подростков - в тёплые
месяцы ему часто удавалось уклониться от своих "обязанностей", заночевав с компанией на
чьем-нибудь сеновале; и мысль о побеге и вольной жизни порой закрадывалась Гному в голову.
Но всё получилось иначе.
В тот год, когда ему исполнилось четырнадцать, где-то в августе, Гном как раз закончил
подготовительные работы на Кошачьем острове. И принес туда первую кошку - домашнюю,
толстую, ленивую. Против путешествия по "болотцу" она отнюдь не возражала,
успокаивающий порошок не потребовался, - сожрав кусок колбасы, уютно устроилась на
руках у Гнома и продрыхла всю дорогу. И, вероятно, удивилась, когда её двумя быстрыми,
отрепетированными движениями прикрутили к жаровне... Замяукала скорее недоумённо, чем
испуганно.
А с Гномом произошла странная вещь. Он понял, что эта кошачья толстуха - вылитая его
мать.
- Как тебе понравится это , мамочка? - сказал он вслух, поднося спичку к растопке.
Ему казалось, что кошачью мордочку искажает гримаса, полностью копирующая Марьяну; и
даже задышала кошка, как его мать, - с побулькиванием и похлюпыванием.
Костерок он сложил с умом - пламя, поначалу слабое, лишь лизнуло кошачьи лапы.
Отчаянный вопль резанул по ушам Гнома, ноздрей коснулась вонь горелой шерсти.
- Тебе хорошо, мамочка? - спросил он, чувствуя сильнейшую эрекцию.
Пламя потихоньку разгоралось. Жирная кошка извивалась, ни на мгновение не прекращая
оглушительных воплей. Непонятно, когда и как она успевала набрать новую порцию воздуха,
но Гнома это не интересовало - он мастурбировал с каким-то яростным ликованием.
Костер заполыхал в полную мощь, Гном стоял слишком близко, ощущая лицом - и тем,
что торчало из ширинки, - опаляющий жар. Но не сдвинулся ни на шаг.
- Вот так, мамочка, вот так!!! - орал он в экстазе.
Белые тягучие капли не вытекли, как обычно у него случалось, - но резко и далеко
вылетели, угодив в костер. Гном наконец отступил и обессиленно опустился на траву. Так
хорошо ему никогда не было - ни под тушей матери, ни во время торопливых вечерних
упражнений в дровяном сарае...
Отныне любая кошка - даже самая тощая - стала для него мамочкой. А оргазмы,
получаемые при их казнях, похоже, только усиливались раз от раза.
После седьмого или восьмого аутодафе (огненная казнь понравилась больше всего и
вытеснила остальные) Гном вдруг отчетливо понял и сформулировал мысль, давно
укоренившуюся в его подсознании:
ОН ДОЛЖЕН УБИТЬ МАМОЧКУ.
Не кошачий эрзац.
Живую.
Настоящую.
Убить.
За последующий год он убивал её - в мыслях - десятки раз, пока не остановился на
окончательном, простом и надёжном варианте. Некоторые придуманные Гномом способы были
оригинальны и остроумны, некоторые могли поразить чудовищной жестокостью, но в
реальности произошло всё буднично - правда, ждать пришлось ещё долгих три года.
Еще до восемнадцатилетия Гнома его отношения с матерью претерпели значительные
изменения. Он стал уже не тем щуплым парнишкой, которого она могла притиснуть к кровати
своим весом - и делать с ним, что пожелает. С раздавшимся в плечах и заматеревшим Гномом
такие штучки пройти не могли. Марьяне пришлось искать другие пути, чтобы получать
привычное удовольствие. Она подпаивала сына - что было не так легко, ничего крепче пива
он в рот не брал, - зато, налившись под завязку пенным напитком, вытягивался на койке и
позволял делать с собой что угодно. Она подкупала его - после тех ночей, когда трезвый
Гном, почувствовав её руку под одеялом, не отшвыривал её, но позволял Марьяне пройти весь
ни на йоту не изменившийся за пять лет алгоритм, - наутро он неизменно обнаруживал на
обеденном столе, под сахарницей, несколько оставленных матерью червонцев...
Что характерно, ни одного слова о том, что происходило между ними по ночам в эти
годы, Марьяна сыну не сказала. Ни одного. Дневная жизнь и жизнь ночная - совершенно
безмолвная - существовали сами по себе, никак не пересекаясь.
За пять лет ненависть Гнома могла выдохнуться и утратить остроту - но не выдохлась и
не утратила. Он был подобен камню, брошенному кем-то вертикально вниз с большой высоты,
ускоряющемуся и набирающему убийственную энергию с каждой секундой полета - а земли
всё нет и нет, земля куда-то подевалась, полет длится и год, и два, и три... - уже не вспомнить,
кто бросал и в кого при этом метился, скорость падения невообразима и набранная энергия
чудовищна, и нет уже силы, способной отклонить полет...
Он убил её просто.
Сунул в один из своих тайников - из тех, о которых знала Марьяна и регулярно их
проверяла - литровую бутылку палёной водки со своими тщательно стертыми отпечатками.
Содержимое емкости уже само по себе могло убить двоих-троих непривычных к такому пойлу
людей. Но он отлил оттуда около пятой части псевдоводки, пополнив дефицит изопропиловым
спиртом и остатками соляной кислоты, уцелевшей со времен жуков и тритонов. Что терзаемая
жаждой Марьяна не обратит внимание на сорванный поясок пробки, Гном был уверен. Да и
задумываться пропитанным алкоголем мозгом: зачем непьющему сыну водка? - едва ли
станет.
Подготовив все, он ушел на вечерний променад.
Когда вернулся - она была жива. В бутылке оставалось на донышке - но Марьяна была
жива. Валялась на полу, хрипела-побулькивала, бессмысленно дергала головой и конечностями.
Судя по всему, она уже ничего не видела и не понимала.
Гном зажёг сложенные в печь растопку и дрова - июнь стоял на редкость холодный,
топить приходилось регулярно. Подождал, пока прогорит до углей, до конца задвинул печную
заслонку - и ушёл снова. Из печки медленно пополз угар, превращая избу в газовую камеру...
31 мая, суббота, день, вечер
В том, что касалось Ады, предположения Кравцова подтвердились. Она позвонила.
Позвонила около полудня, сказала, что уезжала на два дня, и намекнула более чем
прозрачно, что совсем неплохо бы им увидеться.
И тут Кравцов сделал то, что и собирался.
- Извини, но я сегодня занят, - холодно сказал он. - Пишу. Не оторваться,
вдохновение накатило. Если хочешь, позвони завтра.
Пока Ада пыталась найти ответ, он распрощался и отключился.
Не слишком, конечно, вежливо. Зато живо расставит все точки на их законные места: над
"i", над "ё" и в конце предложения. Если Аделина действительно ведёт свою непонятную игру
- позвонит завтра, никуда не денется. Если нет - тогда лучше держать её от всей здешней
бесовщины подальше...
Солгал ей Кравцов лишь отчасти. Действительно был занят. Но не писал - изучал
оставшуюся от Вали Пинегина тетрадь. Это оказался дневник. Хроника пребывания Вали в
должности сторожа "Графской Славянки".
Но дневники, как известно, бывают двух родов. Дневники первого рода люди пишут для
того, чтобы их кто-либо когда-либо прочёл (а то, чем чёрт не шутит, и опубликовал). Подобные
писания отличаются правильным с точки зрения грамматики строением фраз, а также
стараются осветить наиболее полно всемирно-историческое значение личности писавшего. И
чаще всего написаны вполне разборчивым почерком.
Дневник Пинегина принадлежал к другому роду. Записи он вёл исключительно для себя.
Причём, по всему судя, даже не рассчитывал с умилением перечитывать в старости. Понятные
только автору сокращения и ссылки на только ему известных людей и события; отдельно
написанные ключевые слова - явно для того, чтобы не забыть какую-то важную для
писавшего мысль... Многое густо зачеркнуто - пункты в списках каких-то не то вещей, не то
запланированных дел... Плюс ко всему Валя обладал трудночитаемым почерком. Но некоторые
- самые важные? - слова Пинегин писал крупными печатными буквами. И порой обводил в
рамочку. На исчерканных и покрытых затейливой вязью страницах они сразу бросались в глаза.
Сомнения Кравцова: стоит ли читать сей, возможно интимный, документ? - рассеялись
быстро. При беглом просматривании на четвёртой или пятой странице он зацепился взглядом за
пресловутую рамочку - от края страницы до края. В ней тщательно было выписано:
ОПЯТЬ СНОВИДЕНИЯ!!!!!!!!!!!!
Длинная цепочка жирных - кружок и заштрихованный овал над ним - восклицательных
знаков завершала фразу.
Кравцов заподозрил, что речь идет отнюдь не об эротических снах скучающего в
одиночестве студента. О снах-кошмарах. Но ничего похожего на описание пресловутых
сновидений на этой странице не нашлось.
Зато через два листа Кравцов обнаружил новую рамочку, окончательно рассеявшую
сомнения.
СНОВА ПОТОП - написал Пинегин, причём уже без восклицательных знаков. Что
студент сделал таким образом памятку о весеннем разливе рек где-нибудь в далекой Якутии, -
подобную вероятность Кравцов отмёл сразу. Стоило признать: его предшественнику снились
кошмары с теми же сюжетами. По крайней мере, кошмар с потопом...
Кравцов достал несколько чистых листов из принтера и стал тщательно расшифровывать
пинегинские закорючки, записывая результаты нормальным почерком.
Через час выяснилось, что займёт это немало времени. Относительно читаемый вид
приобрела лишь одна страница из двадцати четырёх.
Выглядела она - в изложении Кравцова - примерно так:
"11.04.03
Ос-к: 2 эт, пер. нет.
Кирпичи
Где-то [два слова неразб.] отец. Сев. склон снег. Траншея?
Церковь. Фриз гл к-ла. Кто помнит?
Пр-ти:
- [слово густо зачёркнуто, видна последняя буква - "ь"]
- [два слова густо зачёркнуты]
- [слово густо зачёркнуто]
- [два слова густо зачёркнуты]
- [два слова густо зачёркнуты]
- КАСКА
Аванс, 300 р. - Антохе за [неразб.]
Маринка - если согл. [два слова неразб.] кровать.
Проезд вых. д. 27 р.
Схема пер-ть"
Да-а, Шерлок Холмс быстрее справлялся с пляшущими человечками. А ведь это отнюдь
не самая густо исписанная страница. К тому же кое-что оказалось нечитаемым в принципе.
Но остальное - прочитанное - вызвало заинтересованное любопытство Кравцова. И
массу вопросов.
Сюжет, в общем, ясен. Парень приехал, расположился, бегло осмотрел окрестности.
Составил список, что привезти из города. Вычеркнутое, очевидно, привез.
Но слово "КАСКА" в сочетании с другим - "кирпичи ", написанным чуть выше,
заставило призадуматься. Выходит, Валя Пинегин с первого посещения учёл опасность
роняющих кирпичи развалин... Почему тогда все же словил кирпич макушкой? Не смог
раздобыть каску? Ерунда, тут даже не обязательно нужна строительная или шахтерская,
подошла бы любая - пожарная, военная... Хоккейный шлем, в конце концов, в любом
спортивном магазине их навалом... Не нашлось денег на покупку?
Он оторвался от записей и прошел в третье помещение вагончика - то самое, с
"траходромом". (Судя по записям, изготовил эту чудо-кровать именно Пинегин для неведомой
Маринки. Надо думать, молодым людям просто негде было встречаться.)
Кравцов осмотрел единственное место, до сих пор избегнувшее его внимания. И нашёл,
что искал, - под откид
...Поділитися у соцмережах
