Жанр: Электронное издание
Tochin06
...овское" [Отличие тут простое: в селе церковь есть, в деревне - нет. ]. Но в разговорах
именовали попросту: Спасовкой и деревней.
Вроде живущие здесь и одевались точно как в городе, и в магазине лежали те же
продукты, и до Невского проспекта добраться быстрее, чем с иной городской окраины, с
какой-нибудь Сосновой Поляны, - но народ другой. Это не понаехавшие отовсюду в
отдельные квартиры жильцы многоэтажек - здесь не просто все знают всех, здесь корни -
отцы знали отцов, и деды знали дедов, и прадеды прадедов...
Стать первым парнем тут ой как нелегко, зато если уж если стал - то ты Первый Парень
с большой буквы. Здесь не город, кишащий скороспелыми дутыми авторитетами; здесь мнения
складываются годами, а живут десятилетиями...
Первым Динамит был по праву, и первым во всём.
Самые крепкие кулаки и самая отчаянная голова во всей Спасовке - это важно и это
немало, без этого не станешь Первым Парнем.
Первым отчаянно вступить в драку, когда противников втрое больше. Первым сигануть в
речку с высоченной "тарзанки". Первым среди сверстников затянуться сигаретой под
восхищёнными взглядами. И первым, скопив всеми правдами и неправдами денег, купить
подержанный мотоцикл и пронестись ревущей молнией по деревне (ровесники бледнеют от
зависти, и верные двухколесные друзья-велосипеды вызывают у них теперь раздраженную
неприязнь).
Но не единственно это делало Динамита Первым Парнем. У него был свод собственных
правил, соответствующих его положению. И он не отступал от них никогда, чем бы это ни
грозило: поркой ли, полученной от отца, застукавшего с сигаретой; жестокими ли побоями,
когда противников оказывалось слишком много и вся сила и всё умение не могли помочь;
бесконечными ли конфликтами с учителями, грозящими выдать вместо аттестата справку с
ровным рядочком двоек и характеристику, способную напугать самое отпетое ПТУ...
Главных правил имелось немного: не лгать, выполняя любой ценой обещанное; не бояться
никого и ничего; не отступать и всегда бить первым.
Библейские заповеди: не убий, не укради и т.д. сюда не входили. Жестоким Динамита
назвать было трудно - чужая боль не доставляла никакого удовольствия. Можно сказать, что
он жил по самурайскому кодексу бусидо, суровому к себе не менее, чем к окружающим.
Слава первого драчуна и первого сорвиголовы вышла за пределы Спасовки. Динамита
знали и в окрестных поселках, иные только понаслышке; он любил со смехом рассказывать, как
какие-то павловские парни в словесной разборке, предварявшей очередную баталию, ссылались
ему на то, что знакомы "с самим Динамитом"...
И конечно, его девчонкой была Наташка.
Да и кому ещё гулять с такой красавицей под завистливыми взглядами не смеющих
приблизиться соперников?
Конечно, Первому Парню.
Любой иной вариант стал бы насмешкой и издевательством над так щедро наградившей её
природой. Да и Динамит внешне был Наташке вполне под стать: не слишком высокий, со
складной, не убавить, не прибавить, фигурой, со спокойным и мужественным лицом - правда,
зачастую украшенным синяками и ссадинами.
Девчонки, кладущие глаз на Динамита, завистливо поглядывали им вслед и шептались,
что вся щедрость матери-природы к Наташке ушла на грудь и ножки, а так дура дурой, что он в
ней нашел... Врали, безбожно и завистливо врали, обаяния хватало, и ума тоже - чтобы не
афишировать тот факт, что нашёл не он, это она нашла и выбрала, подчиняясь древнему как
мир женскому инстинкту - стремлению быть женщиной победителя ...
Первым Парнем нелегко стать, но остаться им надолго ещё труднее.
Обычно карьеру Первого Парня обрывает служба в армии. Первый Парень и вузовское
(или, хуже того, по состоянию здоровья) освобождение от службы - суть вещи несовместные.
Но по возвращении начинают выясняться непонятные вещи: у сверстников входит в цену
не умение сбить противника на землю одним ударом, или с гордо поднятой головой послать на
три буквы школьную учительницу, или единым духом, не поморщившись, опрокинуть стакан
обжигающего горло "шила", или нырнуть с высоченного дерева в опасном месте у
разрушенной плотины, - сейчас вчерашние друзья и соратники всё больше думают об
образовании и о хорошей работе; нет, они ещё не забыли твоих недавних подвигов, но
начинают вспоминать о них уже без восхищения, не глядя на тебя как на героя и полубога - с
какой-то ноткой снисхождения, как о забавах ушедшего детства, и, покурив вместе и
повспоминав былое, куда-то спешат по своим делам, в которых тебе не осталось места... А за
звание Первого Парня уже бьются молодые, вчерашние сопляки, считавшие за честь сбегать
для тебя в сельмаг за пачкой сигарет, а теперь - заматеревшие волчата с подросшими
клыками...
И девчонки-подружки, повзрослевшие и кое-что уже понявшие в жизни, не мечтают сесть
к тебе за спину на сиденье старой "Явы" (длинные волосы развеваются из-под потертого
шлема, сквозь кожу куртки чувствуется прильнувшая к спине упругая девичья грудь - и даже
не знаешь, что возбуждает больше: это ощущение или пьянящий азарт гонки по ночному
шоссе) - как средство передвижения девчонок куда больше начали привлекать "мерседесы"
или, на худой конец, "жигули" последней модели...
А мать, когда рассеивается сладкий дурман шумно отпразднованного возвращения из
армии, всё чаще намекает, что неплохо бы устроиться на работу- и выясняется, что придется
вставать к деревообрабатывающему станку на местной фабрике спортинвентаря, поднимаясь в
шесть утра каждый божий день по мерзкому звону будильника, и вытачивать до одурения
перекладины для шведских стенок и кии для бильярда - другой работы нет, а какая есть - не
возьмут. Сам ведь, парень, выбирал профессию? - да кто же думал, что этим придется
действительно заниматься, что это надолго, может навсегда, - просто тогда вконец
осточертела школа и дуры-училки, а в ту путягу ходили старшие кореша, крутые парни (куда ж
они подевались?), с которыми так клево оттягивался, закосив занятия - первый стакан, первая
сигарета, первый мажущий помадой поцелуй с разбитной девчонкой, про которую говорят, что
её - можно...
Где всё это? Ушло, исчезло, развеялось, хотя и много, очень много лет спустя поседелые
дружки будут вспоминать: "Игорёха-то? Да-а, первый парень был на деревне..."
...Но в то лето Динамит ни о чем подобном не задумывался.
Он был в расцвете своих девятнадцати лет (осенью заканчивалась пэтэушная отсрочка от
армии) и в зените своей славы - был, когда закадычный друг-приятель Пашка-Козырь
произнес равнодушно, как бы между прочим, одну фразу.
Фраза изменила всё. И для самого Пашки, и для Динамита, и для многих других, - и не
только на то лето, но и на долгие годы вперёд.
Динамит всего этого не знал и о большей части последовавших событий не узнал никогда.
Потому что жить ему оставалось меньше недели.
Глава 2
27 мая, вторник, ночь, утро, день
Он не знал, отчего проснулся - но не сам по себе, это точно. Была какая-то причина,
какой-то внешний толчок, вырвавший его из сна без сновидений.
Кравцов открыл глаза и не понял: где он? что с ним?
Темнота вокруг казалась чужой, незнакомой . Не пробивалась сквозь шторы ставшая
привычной за годы полоска света от уличного фонаря, не слышалось столь же привычное
тиканье настенных часов. Вместо него доносилось слабое журчание.
Через секунду-другую Кравцов вспомнил всё - он спит в вагончике, в "Графской
Славянке", первая ночь на новом месте... Но что-то всё равно было не так.
Он поднялся, подошел к двери - понадобилось для этого ровно два шага. И пока Кравцов
их делал, чувство: всё не так! - усилилось.
Пошарил рукой справа от двери, потом слева, нащупал выключатель. Щелчок - темнота
вокруг осталась прежней. Журчащие звуки стали громче. Кравцов щелкнул выключателем ещё
два раза, на что-то надеясь, - с тем же результатом.
Отключено электричество. Странно, Пашка говорил: со светом в Спасовке, слава Чубайсу,
проблемы крайне редки... И что тут, чёрт возьми, так журчит?
Он толкнул дверь, - и она, и стена, по которой перед этим шарил Кравцов, отчего-то
показались неправильными . Шагнул в крохотный коридорчик. Босые ноги сразу угодили во
что-то мокрое и холодное. Журчало теперь, казалось, над самым ухом.
Прошел ливень? И каким-то образом затекла вода? Ерунда, вагончик снят с шасси и стоит
слишком высоко, никак дождевой воде сюда не попасть. Значит, что-то иное...
Он нагнулся, макнул пальцы в лужу под ногами, поднёс к лицу. Ничем особенным не
пахло. Вроде вода... Ладно, сначала свет, потом всё остальное.
Должны же быть тут где-то свечи, но искать их ощупью, не зная, где лежат, - не вариант.
Фонаря нет. Зажигалка? Пожалуй, больше ничего не остаётся...
Он дернулся было обратно, взять зажигалку, - и остановился, вспомнив. Аварийное
освещение! Пашка говорил - питается от того же аккумулятора, что и сигнализация.
Кравцов приподнял лист обшивки, дернул тумблер на пульте. Свет загорелся - точнее,
едва затеплился. Две крохотные лампочки - в коридорчике и в бригадирской - превратили
непроглядную тьму в мутный сумрак.
Читать при этом свете было бы невозможно, но источник журчания Кравцов разглядел. И
оторопел.
Из-за двери лилась вода! Не под дверь - отовсюду! Проникала через почти незаметные
щели у косяков, у притолоки и сбегала вниз, пополняя растущую под ногами лужу. Очень
быстро растущую. Сквозь скважину замка била - именно била, не сочилась, не капала -
настоящая струйка, напоминая странную пародию на известный фонтан "Писающий мальчик".
Падая в лужу, струя издавала то самое, услышанное Кравцовым, журчание...
Что за чертовщина?! Наводнение?! На холме?!
Он машинально опустил глаза, чтобы оценить скорость подъема воды - и понял, что за
неправильность встревожила его чуть раньше, ещё в темноте. Пол стал не горизонтальным!
Наклон казался невелик, градусов десять, самое большее. Но вся вода собиралась у дальней от
его ложа стены. Вот почему стена, отклонившаяся от вертикали, показалась даже на ощупь
какой-то не такой...
Кравцов бросился обратно в бригадирскую, отдёрнул занавески, - уже догадываясь, что
увидит. Сквозь щёлки окна тоже сочилось - ручейки сбегали по полу к порожку, образовав на
линолеуме другую лужу, небольшую. А за стеклом... За стеклом виднелось лицо - бледное,
искаженное - лишь через несколько секунд Кравцов узнал собственное отражение.
Он прижался к окну, прикрываясь ладонями от света лампочки-лилипутки - и увидел .
Увидел что-то вроде густого коричневатого тумана - частицы его двигались в хаотичном
танце, изредка среди них попадались какие-то более крупные соринки...
ЗА ОКНОМ БЫЛА ВОДА. МУТНАЯ ВОДА.
Кастровый провал, - понял Кравцов внезапно. Ещё один кастровый провал. Воды
подземного озера в другом месте подмыли свод громадного резервуара - и на дне просевшей
воронки оказались и графские руины, и липы старого парка, и эксклюзивные Пашины плиты...
И он, Кравцов.
Внезапно стало трудно дышать. Воздуха не хватало. Он пытался широко раскрытым ртом
ухватить исчезающий кислород... Клаустрофобия - понял Кравцов, такое с ним случилось
один раз в жизни, в третьем классе, когда застрял между этажами лифт - освещённый точно
такой же еле живой лампочкой. Забытый детский ужас выполз из дальних закоулков памяти.
Мысли метались: конец... стеклопакеты пока выдержат... и воздух может остаться,
скопится под потолком... и что - медленная смерть от удушья... спасатели?.. да какие тут, к
чертям, спасатели... разве что "тревожная кнопка"?... но пройдёт ли сигнал сквозь толщу
воды?...
За стеклом, на которое он продолжал оцепенело смотреть, почудилось какое-то движение.
Кравцов вгляделся. Темный силуэт медленно выплывал из коричневого тумана - и оказался
рыбиной, здоровой, толстобрюхой, карасем или карпом... Торпедовский пруд тоже затянуло ,
понял Кравцов. Рыбина почти уткнулась мордой в стекло, жаберные крышки медленно
приоткрывались и закрывались. Неморгающий глаз смотрел тупо и равнодушно. Потом рыба
сделала неуловимое движение хвостом и исчезла.
Кравцов провел рукой по лицу, стирая холодный пот. Он понял.
ЭТО СОН. ПРОСТО СОН.
Надо проснуться - и всё. Крепко закрыв глаза, он сказал вслух: "Просыпаюсь!" - и
снова открыл их.
Не изменилось ничего. Так же - или сильнее? - журчала вода. Так же клубился за окном
коричневый туман.
Кравцов поднес левую руку ко рту и сильно стиснул мякоть ладони зубами. Боль пришла,
настоящая, резкая, - но кошмар не развеялся.
Зато утихла паника и вернулась способность спокойно и трезво мыслить.
Не бывает такого, сказал себя Кравцов. Не потому, что не бывает никогда - в жизни
всякое случается, - а потому, что противоречит элементарным физическим законам. Вагончик
деревянный, лишь снаружи обшит кровельным железом. Плавучесть у него наверняка
положительная. На временный фундамент он поставлен краном. Если закон Архимеда до сих
пор действует, то при подобном катаклизме временное жилище Кравцова просто обязано было
всплыть . Всплыть и покачиваться сейчас на поверхности возникшего водоема. Другое дело,
если имелась бы жёсткая связь, скажем, с вбитыми в землю сваями - но чего нет, того нет.
Понимание абсурдности и невозможности происходящего ничего в нем, происходящем,
не изменило. Вода продолжала прибывать. Тусклый свет мигнул - но загорелся снова. Как
показалось Кравцову - ещё более тускло.
Задыхаться или тонуть не хотелось. Даже во сне.
Мы часто завидуем легкой смерти умерших во сне, подумал Кравцов. Говорим:
счастливый, не мучился, заснул - и не проснулся. Возможно, это ошибка. Кто знает, что за
кошмарные вещи творились с теми уснувшими в мире их сновидений и почему они на самом
деле не проснулись...
К тому же всегда существовала крохотная вероятность просчета. Он мог что-то не учесть
- что-то очень маловероятное. Например, полуметровый слой свинца под полом - говорят,
именно такой вагон-неваляшку построили для императорской семьи после крушения на
станции Борки.
Надо выбираться, понял Кравцов. Сон это или дикая явь, - надо выбираться. Но как?
Выход оставался один. Набрать побольше воздуха, распахнуть дверь, подождать, пока
вода заполнит вагончик и встречный поток ослабеет - и плыть к поверхности.
Для сна - вполне реальный способ. Наяву - если и не зацепишься за что-то, выплывая, и
не захлебнёшься, - то кессонная болезнь при мало-мальски приличной глубине обеспечена. Но
выбирать не из чего.
Он отодвинул засов, глубоко подышал, вентилируя легкие, насыщая кровь кислородом.
Набрал полную грудь воздуха - и толкнул дверь. Она не дрогнула. Навалился плечом - тот
же эффект. Вода под ногами дошла до щиколоток...
Всё правильно. Наружное давление слишком сильно. Кошмарный сон оставался
логичным. И неправдоподобно - для сна - точным в деталях.
Значит, окно. Достаточно стеклу чуть треснуть - и давление довершит всё само. Кравцов
вернулся в бригадирскую. Поискал взглядом, чем шарахнуть по стеклу. Ничего подходящего...
Ладно, во сне сойдёт и кулак.
Он помедлил, в последний раз пытаясь проснуться без занятий подводным плаванием.
Потом обмотал кулак полотенцем - и с размаху ударил...
...Теперь он понял сразу, отчего проснулся - от резкой боли в правой кисти.
Вспоминать: где он? что с ним? - не пришлось, кошмарный сон стоял перед глазами. По
всему судя, только что - ещё не проснувшись - Кравцов от души саданул кулаком по
стенке...
Было темно. Остатки сна рассеивались, становились воспоминанием , но какая-то деталь
кошмара упорно продолжала оставаться здесь...
Журчание!!!
Кравцов застонал. Опять??!! Всё по кругу??!!
Вскочил, бросился к двери, снова стал искать выключатель и снова поначалу не с той
стороны - дежа-вю! - нашёл, щёлкнул клавишей...
Свет загорелся. Нормальный, достаточно яркий свет круглого плафона под потолком. Но
журчание никуда не исчезло.
Кравцов опасливо выглянул в коридор. Лужи не было. Замочная скважина не изображала
"Писающего мальчика". Журчание, похоже, доносилось из кухоньки.
Он прошел туда, включил свет. Из крана текла тоненькая струйка - чуть отошла
прокладка, не иначе. Кравцов туго завернул его - струйка исчезла. Воду следовало экономить
- водопровода тут не имелось, на стене висел двухсотлитровый плоский бак из нержавейки.
Он глянул на часы - половина третьего. Спать расхотелось совершенно. Он прошел в
дальнюю комнату, присел на край "траходрома", закурил. И подумал, что если вдруг подобные
- до жути похожие на действительность - сны будут здесь повторяться, то семь тысяч при
почти полном отсутствии обязанностей не покажутся таким уж подарком... И реальных
выходов останется два. Либо выпивать на сон грядущий бутылку водки, страхуясь от
сновидений. Либо спать днем - где-то в ином месте. А ночью сторожить, бодрствуя. От скуки
можно будет чем-нибудь заняться. Пойти полюбоваться луной на графских развалинах,
например. Только стоит надеть на голову строительную каску, памятуя о печальной судьбе
Вали Пинегина.
Остановитесь, товарищ писатель, - оборвал он сам себя. Уймите писательское
воображение. Хватит выстраивать сюжет для нового триллера из случайного сна и никак с ним
не связанной текучки среди сторожей...
Боль в отбитом правом кулаке помаленьку слабела, и Кравцов почувствовал то, что она,
боль, раньше не позволяла заметить - что и с левой кистью не совсем всё в порядке. Он
взглянул на ладонь.
На мякоти виднелась дуга из красных вмятинок.
След его зубов.
Уснуть он смог лишь засветло. И проспал почти до полудня - без каких-либо
сновидений.
Разбудило пиликанье мобильника. Звонила Танюшка.
- Папка, привет! Ну как ты там на новом месте?
- Нормально, - ответил Кравцов заспанным голосом. Не рассказывать же дочери о
ночном кошмаре, в самом деле.
Танюшка тараторила дальше, похоже, не услышав его ответ:
- Слушай, папка, у меня к тебе дело на миллион рублей!
- Куда подойти за деньгами? - спросил Кравцов, окончательно проснувшись.
- У-у-у... - После секундного раздумья дочь не стала реагировать на шутку. - В
общем, мне нужна сказка.
- Название и автора помнишь? Или народная?
- Да нет же! Мне надо написать сказку! Последнее задание по литературе перед
каникулами. Поможешь?
- Так помочь или написать за тебя?
- Ну папусик... Ты же всё понимаешь... У меня экзамены на носу, а тебе это - раз
плюнуть. Ты ведь у нас писатель...
В голосе её определенно появились льстивые нотки. Раз плюнуть... Недавно,
действительно, так и было. Ладно, уж на уровне пятого класса писатель Кравцов даже в
нынешнем своем состоянии что-нибудь из себя вымучит.
- На какую тему? - спросил он.
- Сказка о предмете. О любом. Какой первым на глаза попадется. Но чур небольшую -
на пару страниц. А то ж я тебя знаю - войдешь во вкус да как размахнёшься...
- Послезавтра я буду в городе. Если успею сочинить - занесу. Устраивает?
- Вполне. Папусик, ты прелесть! Ну всё, я побежала, большая перемена заканчивается.
Чао!
В трубке запищали короткие гудки.
Он встал, оделся, широко раздёрнул занавески. Окно выходило прямо на графские
развалины. Провалы окон словно смотрели заинтересованно: что за новый человечек появился
и копошится тут? Причём напоминало это взгляд не глаз, но пустых глазниц черепа. В
принципе дворец и был сейчас скелетом - с которого содрали плоть безжалостные люди.
Кравцову стало неуютно - и он задёрнул занавески. Неприятное всё-таки здание. Хотя в
детстве вроде так не казалось...
Если предположить, думал Кравцов, что у зданий, особенно у старинных, есть какое-то
подобие души - некий совокупный отпечаток мыслей и чувств строителей и обитателей, то у
этого разбитого и изувеченного дворца душа маньяка-убийцы.
Редкий год он не мстил изуродовавшим его людям, не разбирая правого и виноватого. В
основном гибла молодежь - спасовские подростки и молодые парни; так уж они устроены, что
бурно растущий организм требует адреналина, толкая, особенно на глазах у сверстников, на
самые рискованные подвиги, порой просто глупые, порой даже криминальные...
А залезть, невзирая на все запрещающие таблички, по отвесной стене, цепляясь за
неглубокие выбоины и едва заметные выступы, да ещё намалевать краской, крупными буквами
в самом недоступном месте, своё имя (кто постарше - писали имена любимых девушек) - это
был поступок, позволяющий долго ходить с высоко поднятой головой. Если, конечно, всё
заканчивалось благополучно.
Чаще всего такие шалости сходили с рук, но порой торчащий из стены обломок
перекрытия на неоднократно пройденном маршруте вдруг обрушивался под ногой очередного
скалолаза... И мало кто из неудачников отделывался легкими травмами от падения на груды
битого кирпича.
Иные из этих трагедий были очень странными.
Например, на памяти Кравцова погиб парень - не из их компании, лет на пять старше.
Сорвался на глазах у сверстников, пытаясь освоить новый маршрут - на доступных участках
стен чистых мест для автографов почти не осталось. Упал, ударился затылком, умер через
полчаса, не приходя в сознание.
Немедленно начались строгие беседы с пацанами, требования клятв не приближаться к
проклятым развалинам, очередные обещания обнести наконец забором зловещее место
(бетонная ограда тогда еще не стояла). Участковый несколько месяцев, проходя мимо,
заглядывал к руинам и гонял даже ребятню, мирно игравшую поодаль от дворца...
Но ровно через год, день в день, младшего брата погибшего (было их два сына-погодка у
матери-одиночки) нашли случайно на том же месте - полез на ту самую стену, в одиночку, без
свидетелей... А ведь до того целый год и близко к развалинам не подходил, даже разговаривать
о них не хотел. Младшего до больницы довезти успели, там он ночью и умер...
Изредка жертвами становились игравшие внизу, среди разбитых стен, ребятишки, и
приезжие любители полазать в развалинах. Дворец различия между своими и чужими не делал,
потемневшие кирпичи падали сверху непредсказуемо, но регулярно.
Вот и в этом году пострадал незнакомый Кравцову Валентин Пинегин. Точно ли
незнакомый? Среди спасовских жителей такая фамилия не припоминалась, но было чувство,
что где-то и когда-то Кравцов её уже слышал...
...Поздний завтрак совсем истощил скудный запас продуктов. Собираясь сюда,
перегружать себя провиантом Кравцов не стал, рассудив, что прошли времена, когда в
единственном на всю Спасовку сельмаге имелись в продаже лишь два сорта крупы да
возвышались затейливыми пирамидами баночки с салатом из морской капусты, а рекламный
плакатик повествовал о великой её пользе.
Предстоял визит в магазин. Кравцов собрался, взял деньги, запер дверь, не забыв
включить сигнализацию. Спустился с лесенки-крылечка - и на этом его путешествие
застопорилось.
Потому что неподалеку стояла девушка в белом платье. И судя по всему, ждала именно
его.
Наверное, поклонница, подумал Кравцов скептически. Простояла, бедная, всё утро,
ожидая своего кумира. А тот позорно продрых до полудня. Ой, как стыдно...
На самом-то деле на улицах его, конечно, не узнавали и автографов не спрашивали, - обе
книги вышли без портрета автора. Давней, из юных лет, знакомой гостья тоже быть не могла -
слишком молода. Оставался один вариант - увидела Кравцова вчера во время его
автопрогулки по Спасовке - и влюбилась с первого взгляда. И теперь мается и стесняется, не
зная как подойти. Ну и бог с ней, Кравцов облегчать ей задачу не собирался.
Равнодушно скользнув по девушке взглядом, он двинулся мимо.
И тут же выяснилось, что Кравцов ошибся в гостье. Робостью и стеснительностью та не
страдала.
- Леонид Сергеевич! - позвала она уверенным голосом.
Он обернулся, посмотрел на неё внимательно.
Девушка была молода и красива - лет девятнадцать, много двадцать, золотистые волосы,
синие глаза, точеная фигура...
Но Кравцову вовсе не от этого показалось вдруг, что из мира исчез весь воздух -
абсолютно весь, до последней молекулы. И не от этого захотелось крикнуть ей: тебя нет! нет!!!
сгинь! развейся! Он не крикнул ничего, бесполезно кричать в безвоздушном пространстве...
Девушка что-то говорила - губы беззвучно шевелились. Он попытался ответить - и
ничего не получилось, но, наверное, девушка умела читать по губам, потому что добавила
что-то ещё - так же беззвучно. Затем она улыбнулась.
Кравцов понял, что сходит с ума. И обязательно сойдёт, если только раньше не
задохнется.
А еще он понял, что отнюдь не проснулся, когда в своём кошмаре ударил кулаком в окно
погребенного под толщей воды вагончика. Всё последовавшее - и звонок Танюшки, и завтрак,
и поход в магазин - было всего лишь сновидением.
Кошмар продолжался.
Впервые это случилось два года назад.
В своём первом опубликованном рассказе Кравцов изобразил реально существовавшего
человека, к которому, так уж получилось, испытывал более чем неприязненные чувства.
Фамилию не упоминал, ни настоящую, ни чуть измененную; внешность в подробностях тоже
не описывал.
Просто в один из начальных моментов работы понял, что некий, до тех пор безликий,
персонаж - не вызывающий симпатии и обречённый в финале погибнуть - тот самый
человек. И продолжил писать, уже зримо представляя знакомое лицо и фигуру, подставляя
знакомые поведенческие реакции в рожденные своей фантазией повороты сюжета...
Персонаж, как планировалось, погиб. От удара ножом в горло - Кравцов предпочитал
круто замешанные сюжеты. Рассказ долго валялся без дела, а потом его принял один "толстый"
журнал и напечатал в первом номере следующего года.
Номер ещё готовился к печати, когда Кравцов, обзванивая и поздравляя в предновогодний
вечер друзей и знакомых, услышал дошедшую до него с большим опозданием весть: человек,
послуживший прототипом убитому в рассказе, умер. Умер в тридцать восемь лет. Умер от рака
гортани.
Кравцов отчего-то не спросил: оперировали его перед смертью? Наверное, побоялся
узнать, что оперировали, что отточенная сталь коснулась именно горла, что попадание
оказалось стопроцентно точным. Вместо этого выдавил из себя: когда? Минувшим летом, в
июне, ответили ему. Июнь ни о чём Кравцову не сказал. Рассказ к тому времени был уже
полгода как написан, но, кроме двух-трёх челов
...Поділитися у соцмережах
