Жанр: Электронное издание
Basov-13
...Он подсел ко мне на диван, взял один из стаканов,
вполне по-алкашески дунул в него, вместо того чтобы вымыть, и стал наливать
чистый джин, правда, немного, не больше чем на палец.
Внезапно телевизор, который, кажется, у него не выключался, даже когда он спал,
стал показывать что-то интересное. Осмотревшись, я нашел пульт дистанционного
управления, облитый липким и некогда сладким соком, и включил звук. Он ударил по
ушам, как близкий взрыв, но я отрегулировал его до приемлемого уровня, и стали
понятны слова. Оказалось, что диктор вещал:
- Ловушка, подстроенная у дверей дома, где находилась засада на объявленного
ранее в розыск солдата Штефана, окончательно порвавшего с правоохранительными
службами нашего государства Валера Штефана...
Дальше у диктора пошла какая-то галиматья, и звук я выключил. При этом экран
стал демонстрировать какие-то кадры, якобы из старой хроники, пару фотографий,
где я, увешанный оружием, обнимаюсь с Мих Санычем Мелковичем, чего не было и не
могло быть - нам запрещалось фотографироваться так же, как топ-модели питаться
украинским салом. Потом кто-то затемненный вручал мне якобы какой-то орден, это
уже было возможно, потому что все ордена мне вручал сам Джарвинов. Вот только
этот некто похлопывал меня по плечу, а это тоже была ложь.
Все или почти все это было ложью, задуманной непонятно для чего. И сделанной с
топорной решимостью во всем обвинить меня, что по крайней мере было не умно
потому, что почти всем было известно, как меня продали Харькову и кто это,
конкретно, сделал. Но вот то, что они решились засветить физиономию Мелковича,
могло означать две вещи - или его сняли с оперативной работы и отправили в
ссылку, например, инструктором в лагерь подготовки волонтеров, или после
исчезновения Валенты меня хотят отловить на него, как на приманку. А может,
использовали оба варианта, выяснять более подробно я не собирался. У меня была
другая цель и другие средства для ее достижения - убрать Джарвинова я мог и не
спасая бывшего друга.
- У всех у вас одна фамилия? - спросил Джин неожиданно. - Ну, я имею в виду
солдат Штефана?
- В общем... - Я оглянулся, он смотрел телевизор почти трезвым, внимательным,
ненавидящим взглядом. - Да.
- Я думал, этого не может быть. Это же тебя может расшифровать.
- Вот потому мы все и называемся только по имени.
Он собрался с духом, чтобы задать следующий вопрос, и я знал, каким он будет. Не
потому, что читал его сознание, а потому, что все задавали один и тот же вопрос,
иногда даже не меняя порядок слов.
- Почему так получилось?
- Не знаю. Смотри лучше.
Этот ответ никак нельзя было счесть сколько-нибудь удовлетворительным, но он по
моему тону понял, что большего не добьется, и стал смотреть на экран. Там в
самом деле кадры пошли полюбопытнее.
Показывали подъезд нашего дома и полицейское оцепление в мундирах нижних чинов,
самую что ни на есть полицейскую шушеру. Как я и рассчитывал, они отогнали всех
любопытных подальше, в круге относительного безлюдья стояла машина "Скорой" и
темный, мрачный автомобиль технической службы, хотя что там собирались делать
"чистильщики", оставалось непонятно. Потом вынесли носилки с телом Лапина, я
затаил дыхание...
И тогда заработала моя автоматическая пушка, установленная в окошке пансиона
напротив. Вернее, это была не моя пушка, а та, которую я выволок из дупла, когда
выручал байкер, но от этого хуже она не стала. Первые прицельные выстрелы я
программно убрал, а оставил стрельбу по дверям подъезда, а потом на поражение
всех, кто ведет ответный огонь по самой пушке.
Конечно, это было опасно для зевак, которые могли приникнуть к окнам пансиона,
наши доблестные вояки вполне могли принять их за боевиков... Диктор подтвердил
это, начал талдычить что-то про "силы противоположной стороны", хотя никакой
такой стороны не было, а были я и постоянно пьяный Джин, которого до сих пор ни
в чем существенном не подозревали, иначе я бы сейчас тут так спокойно не сидел.
Пушка била - загляденье. Ее не смогли остановить ни полицейские, ни ответный
автоматный огонь группы захвата, которая вынырнула неизвестно откуда, даже
"чистильщики", которые располагали приличным гранатометом, не справились с ней.
Прежде чем кончились снаряды, она положила всех, кто стоял у двери подъезда, у
машин и даже чуть-чуть задела ребят из полицейского оцепления.
Вот только действительно высоких чинов я среди трупов не увидел, это было
понятно, наши командиры просто заползли за машины и затихли, ожидая конца боя.
Жаль, значит, Нетопырь, Самойлов и уж, конечно, Джарвинов еще живы. Даже не
просто живы, а разозлены, ведь их на глазах всей Москвы выставили дураками.
Трупы не в счет, никто и не надеялся!, что война может обходиться без крови,
значит, особого сочувствия никто из потерпевших не вызовет. Да и слишком наша
полиция презирает обычных граждан, налогоплательщиков, так сказать, серую массу
цивилизации, все рядовое население этого монстра-города, чтобы те не отвечали им
взаимной неприязнью.
Да, сочувствия не будет, а вот посмешище останется. Это было хорошо, это было
правильно. Еще пара таких срывов, и даже у директоров возникнет подозрение в
некомпетентности Джарвинова, он начнет нервничать и совершит ошибку... Если не
ошибется еще раньше или если они не найдут что-то, что позволит им расправиться
со мной.
Новости пошли по своему кругу дальше. Я посоветовал Джину пить умеренно и поехал
домой, на Сокол.
Ну что же, я и не планировал, что все получится так весело. Если бы подозревал,
оставил бы патронов в магазине поменьше, и глядишь, хоть кого-нибудь из этих
лопухов в мундирах бездушная автоматика не дострелила бы. Я-то хотел немногого,
просто чтобы всем стало ясно - мое терпение лопнуло, когда они напали на
Валенту. И теперь я готов воевать. И, если получится, буду драться до победы.
На то я и солдат Штефана. И готов всегда доказать, что неуязвимых в самом деле
не существует.
65
Остаток дня я пытался расслабиться, в прямом значении слова - снять напряжение
со скрюченного и израненного тела, расслабить мозги, чтобы хоть на время
отвлечься от подсознательной боязни, что вот-вот ударят ракетным тараном в
дверь, ворвутся внутрь, бросят на пол, начнут бить и допрашивать... В общем,
расслабиться почти не удалось, но спалось чуть получше. По крайней мере, не все
время думалось во сне, и приснилось что-то очень хорошее. Такое хорошее, что я
даже почувствовал себя отдохнувшим, когда встал, уже в вечерних сумерках
сполоснулся под душем, а потом стал есть какую-то гадость из консервной банки,
сидя перед теликом.
Это был не отдых, не развлечение. Мне хотелось знать, что обо мне и не только
обо мне думают журналисты. Они ведь бывают совсем неглупыми, эти акулы пера,
хотя пером давно уже не работают, к тому же и служат тому, кто больше платит, а
это искажает любой взгляд. Вот если бы я мог себе это позволить, я бы купил
парочку криминальных обозревателей, и все дело под их перьями приобрело бы
совсем другой окрас, и я бы уже не был абсолютным злодеем, исчадием ада, а стал
бы гонимым служакой, которому негде спрятаться, который только и хочет, как бы
покончить с этой катавасией, но ему не дают... Что-то я расхныкался, но
безусловно, эта точка зрения была ближе к истинной.
Неожиданно я обнаружил, что, бездумно глядя в экран, думаю как-то лучше,
полновесней, объемней, убедительней. И дело не в том, что сообщений обо мне
мелькало все больше, что становилось особенно заметно, когда я начал бессистемно
скакать с канала на канал. Просто возникла возможность думать о себе в третьем
лице, словно речь шла о другом спеце, примерно моей квалификации и рода занятий.
А безличное отношение к делу помогало не зацикливаться на мелочах. И не бояться.
Поэтому я решил не вставать с кресла подольше, просто продавливал пружинистую
поверхность, вытянув ноги, и тупо ловил мелькание смутных образов в недорогом
квазиобъемнике. Когда про меня начинали говорить вообще чудеса, я убирал звук.
Всякие легенды мне мешали, они сбивали пресловутую безличность, слишком заметно
работали на вредные эмоции, например, на жесткость решений. Я и сам знал, что
сильное действие почти всегда граничит с жестокостью, но упиваться
безжалостностью - значило почти наверняка угодить в ловушку, ведь возникало
желание сражаться против всех, а это никому не под силу. Что ни говори, а
союзники мне нужны. Или липовые союзники, которых сам себе завербуешь и
проинструктируешь. Конечно, они поймут, что их интерес в другом, и отвалятся, но
какую-то часть работы возьмут на себя, и это уже неплохо.
Под мелькание лживых, смонтированных в нашей лаборатории вещдоков и частично
даже настоящих кадров я вдруг стал вспоминать, как некогда мы все вместе, все
подразделение Передела, от Лианы до Лапина, в то время уже руководителя нашей
опергруппы, планировали разные дела. Вспомнилось, как их проворачивали, как
торжествовали, что все вышло по-задуманному, как хоронили погибших, хотя таких
было немного, мы с самого начала действовали на редкость удачливо... Среди всего
этого вороха воспоминаний вдруг всплыл один совсем неплохой, но отвергнутый в
свое время ход. Если его смонтировать с рядом подготовительных маневров...
Внезапно какой-то белобрысый, бессмысленно улыбающийся диктор стал говорить,
что, по сведениям отдела криминальной информации, собак, нацеленных на меня,
больше всего в районе Сокола. Ядаже поймал себя на том, что сжал кулаки - да, не
те нервы стали у солдата, пугается неожиданностей. Но я в самом деле не ожидал,
что, помимо прочего, ребятки Джарвинова сработают еще и методом статанализа. Не
думал, что он привлечет аналитиков.
Тогда я начал думать об укрытии. Безусловно, если они нацелены не на конкретный
запах, а на тип запаха, чего "забор", без сомнения, изменить не мог, собаки
могли прийти в этот район. Просто потому, что я здесь и вправду больше всего
должен был наследить, я же здесь практически живу, вернее, укрываюсь.
Так же бессмысленно улыбаясь, диктор вдруг стал говорить, что против этих
правительственных собачек давным-давно была выдумана защита, например, такая -
на машины некоторого определенного района города или пригорода навешивали
запаховые знаки, чаще всего смоченные мочой наклейки, которые все принимают за
случайные стикерсы или что-то в этом роде. Собаки, естественно, отвлекались на
запах и, говоря по-нашему, "тянули пустышку", так преступники выигрывали время.
Поэтому статанализ может быть фальсифицирован при определенной квалификации
противодействующей стороны, но...
В общем, это одна из отмазок, к которым телеканалы прибегают, чтобы их не
затаскали за раскрытие тайны следствия или чего-то подобного. После существенной
информации они сами пытаются ее на всякий случай дезавуировать, чтобы не
оказаться в соучастниках, пусть и случайных. Обычное дело. Но за подсказку -
спасибо. Правда, она запоздала, теперь, не проверив все как следует, никуда с
Сокола мои противники не съедут. Так что придется мне уносить отсюда ноги.
Конечно, для розыска лучше всего знать дом, квартиру, особнячок - тогда можно
работать. Но с другой стороны, и район - уже неплохо, бывало, я начинал с
меньшего, а задание в итоге выполнял на "ять" и даже, случалось, без досадных
накладок в виде лишних трупов или телевизионщиков.
Вдруг прямо по мне, как огромная, невидимая скалка, которой раскатывают тесто,
прошел ментальный пресс чудовищной, почти запредельной мощи. Иная клемма
гипнопресса не способна выжать такое давление, какое дистанционно устроил ктото,
кто сейчас шарил по всем окрестным домам. Я вжался в кресло, заморозил все
мысли, даже свежую идею подтянуть ноги, чтобы вскочить, словно это могло меня
спасти от невероятной, как бы невесомой, но такой ощутимой тяжести... Я смотрел
в телик и старался думать только о том, что вижу.
Это что-то невероятное, это был вал массированной биолокации - мощной штуки,
которую создавали только стационарные установки психоментального контроля. Их
некогда придумали, чтобы контролировать большие массы людей, потом на их базе
пытались создать дальнобойное психоружие, но из этого ничего не вышло, потому
что установки в силу громоздкости оказались слишком уязвимы. Смонтированные уже
машины, иные из которых обслуживали команды в десятки операторов, использовали
для вычисления убийц, нахождения трупов, локализации мест падения самолетов и
тому подобных штук. Но потом выяснилось, что эти электронно-позитронные игрушки
не столько определяют, что творится в мозгах людей, сколько внушают им то, чего
они, без участия машины, никогда бы не сделали. Эта техника провоцировала
массовую шизофрению у разного рода чудиков и сердечные приступы у стариков.
Поэтому от нее как бы отказались. А спустя пару десятилетий, когда стало
известно, что она же вызывала случаи массовых самоубийств, припадков жестокого
обращения с детьми и животными, эти машины запретили вовсе. Особенно в городе,
где учесть все побочные эффекты было невозможно в принципе.
И тем не менее ее использовали!
Я переждал еще минуты три, когда давление схлынуло, оставив меня почти в
прострации, но, кажется, все-таки не обратило на меня внимание далеких,
таинственных операторов. Потом поднялся, посмотрел на руки, они не дрожали, но я
все еще чувствовал себя неуверенно. Пришлось налить большую кружку кофе и
задуматься по-другому.
"Да, наконец-то, - решил я, - их припекло, если Джарвинов решил покатать
биолокацию по домам, из которых сотни и тысячи жителей завтра вынуждены будут
обратиться к врачу... Но с другой стороны, им уже немного осталось, чтобы
узнать, где я прячусь. А затем - удар, взрыв ракетного тарана в дверь... Нет,
это я сегодня уже проходил, а думать об одном и том же дважды -
неконструктивно".
Поэтому я допил кофе, вымыл кружку, выбрал себе оружие неприметней, оделся в
простенький с виду плащ, способный при всем том выдержать пальбу одиночными из
штурмовой винтовки, и вышел на улицу. Наконец-то у меня созрела идея, и теперь
пришла пора приниматься за ее осуществление.
Итак, чтобы не обозначаться раньше времени, я замаскировался только внешне -
никакой автоликии и мышечной подкачки. Просто тряпки, сутулая спина и чуть-чуть
смещенное сознание, которое сразу должно было создать иной облик. Примерно так
испокон века в относительно другого человека превращаются актеры, и это приводит
простодушных зрителей в восхищение.
Сегодня меня интересовал Климент, вор в законе, разумеется, нового образца.
После пяти отсидок он перешел к нам в Охранку под угрозой тотального
перепрограммирования. Штука это в высшей степени неприятная, практически одна
часть сознания наблюдает, как в течение трех-пяти месяцев внутренний мир
преступной личности рушится, а вместо этого создается некий муляж, не человек,
конечно, а нечто синтетическое, с заданными реакциями, поведением и мотивациями.
Иногда такие операции кончались куда как плохо, перепрограммеры просто кончали с
собой, потому что менять информационные слои личности мы, то есть человечество,
научились, а вот что с душой при этом происходит, уразуметь не удосужились и
портачим, разумеется.
Вообще, ворье по-настоящему не перепрограммируют, они почему-то этому плохо
поддаются. Вот убийцы - гораздо лучше. Их можно вскрывать, как консервные банки,
передвигать агрессивные блоки, удалять мотивы, менять окраску, нацеленность
действий и всякое такое. Это было бы похоже на игру в кубики в виртуальном мире,
если бы при этом так разительно не менялись люди, еще пару-тройку веков назад
наводящие ужас на добропорядочных обывателей - всякие социопаты или сексуальные
маньяки.
А вот мутанты, ментаты или персоны неучтенных категорий, как я примерно,
изменяются еще хуже воров. Про нас, как я слышал, даже теории нет, просто
работают спецы, как с многомерными пространствами, и как что меняется, почему на
выходе возникает именно такая реальность, а не другая, никто даже не
догадывается.
Но и воры, как я слышал, в последнее время пошли довольно решительные. Где-то в
южных землях или в Закавказье открылись курсы, обучающие людей типа Климента
методике обмана всякого перепрограммирования. Якобы это возможно, только
потренироваться нужно и не забывать, то есть обновлять время от времени это
знание.
Но Климент испугался. И стал нашим человеком. Не штатным сотрудником,
разумеется, но и не обычным стукачом. И работы у него никогда слишком мало не
бывало. Он обслуживает провокаторов, имитирует рэкет, когда надо на кого-нибудь
наехать, раз пять-семь на моей памяти связывался с синдикатом киллеров, когда
они бывали нужны нашему подразделению. Подставлял под заготовленные улики
крупных преступников, к которым иначе было не подступиться, выяснял кое-что о
закрытых обществах, например, об электронных каталах... Одним словом - полезный
человек. Вот запустить этого полезного в дело, как мне показалось, и пришла
пора.
Квартира Климента находилась в тесноватом, темном, поросшем настоящей травой, и
потому довольно уютном дворике, словно списанном с картинки раннего двадцатого
века. Оглядевшись на предмет слежки за указанным клиентом, я выяснил, что в
своем жилище он отсутствует. Но я знал, что его всегда можно найти в одной из
пяти соседних кафешек, а потому отправился на поиски. Места эти были в самом
деле похожи на его двор - бестолковые, неприбранные, иногда даже и грязноватые,
но жить тут было спокойно.
Я нашел его в четвертой забегаловке, по виду самой тихой. Тут даже музыка играла
в четверть обычной громкости и можно было разговаривать, не повышая голос.
Увидев, кто к нему подсаживается, он чуть не заполз под стол. Такая реакция меня
немного разозлила, все-таки он был не невинной девицей под фатой, в свое время
почти пять раз ходил на поруки к дяде... В том смысле, что пятую ему заменили на
безоговорочное сотрудничество с нами, и вдруг такие бурные реакции! Я спросил
строго:
- И как давно ты вздумал кочевряжиться при виде старых знакомых?
Он вздохнул, поковырял вилкой в тарелке с каким-то странного вида салатцем,
разом потеряв аппетит.
- Чего тебе нужно?
Я еще раз посмотрел на него, задавая себе вопрос - а сумеет ли он выполнить то,
что было мне нужно? Бледный тип, с пухлыми, чувственными губами, которые делали
его похожим на вурдалака-любителя, надменным лбом и полуприкрытыми, словно в
гримасе постоянного презрения, веками. Слабые, давно не тренированные руки - он
привык к относительно безопасной жизни, ни на что рискованное уже не пойдет. Но
он почему-то считал себя лучше других, словно ему разрешалось то, что
запрещалось другим. Так что все могло получиться, если посильнее давить именно
на самоуверенность, на взлелеянное чувство вседозволенности или, если угодно, на
пресловутое чувство неуязвимости.
Спокойно, словно речь шла о сущем пустяке, я заказал официантке бокальчик пива,
чтобы наши посиделки не бросались в глаза больше других, и принялся объяснять
ему, зачем я пришел. Сначала он слушал недоверчиво, словно я предлагал ему
выпить расплавленного свинца и немедленно спеть арию из итальянской оперы. Но
потом он стал смелеть. Я не давил на его сознание никакими внушениями,
побаивался, что он может это заметить, и тогда убедить его стало бы труднее, он
заподозрит ловушку, и дело кончится ничем.
А так он помаленьку уговаривался, поддаваясь моей уверенности, что мы можем
сделать то, о чем я его просил, и даже остаться при деньгах и безнаказанными. В
общем, спустя еще два бокальчика пива он согласился позвонить по известному нам
обоим номеру прямо сейчас.
Мы расплатились, чтобы не привлекать к себе внимания, он подошел к будочке
таксовида, я закрыл "глазок", он вставил между зубов простой приборчик, который
в просторечии назывался "зуделка", позволяющий механически менять голос на
каждом слове, и стал давить на кнопки. Тип, который подошел на том конце линии,
определенно, не блистал быстротой и безошибочностью суждений. Осознав в чем
дело, он попытался дать отбой.
- Не рви связь, начальник, - запротестовал Климент. - Я тебя очень прошу,
покумекай, как следует, и доложи наверх.
Потный, толстый, как призовой боров, мент в экранчике аппарата, раздраженно
поглядывая на темный для него экран с невидимым собеседником, оглядываясь кудато
назад, словно его партнеры ждали за "козлом", раздраженно вопрошал:
- И что же я должен доложить по начальству, умник?
От этого "умник" несло таким ментовством, словно он родился с этим комплексом
отсталости, неразвитости и постоянной обиды. Я стал было даже соображать, как
еще дать знать о своей идее наверх, как пробиться к людям, которые меня сейчас
интересовали. Но Климент, более привычный к подобным ситуациям, чаще
сталкивающийся с неподатливыми полицейскими, продолжал уговаривать. Наконец,
после трехминутных уговоров, он отковал свою формулу в точеную фразу:
- Вот что я предлагаю. Вы мне триста кусков, а я вам - труп Валера.
- Ага, триста кусков... Евров, наверное, да? - попытался иронизировать толстяк.
Но в его голосе появилось сомнение. Он уже не был уверен, что в самом деле не
должен доложить об этом звонке начальству. - Я не уполномочен обсуждать
информацию за плату. Твоим гражданским долгом, парень, является...
- Слушай, начальник, - голос Климента даже не выдавал разочарования, я решил,
что он, наверное, справится со своей ролью. - Тебе башку оторвут, если ты
откажешься работать как полагается. Пойми, это Валер, солдат Штефана. Его же вся
Охранка сейчас ищет, а ты доложить жмешься...
- Я ни от чего не отказываюсь. Я просто не могу.
- Ладно, ты не можешь. Но ты знаешь тех, кто может. Свяжись с Нетопырем,
наконец, я перезвоню.
Климент дал отбой, я посмотрел в его узенькие, нагловатые глазки. Он был. почти
спокоен, даже весел, если этот человек вообще умел веселиться.
- Я решил, что он тянет время, чтобы сюда заехала патрульная команда и нас взяли
за жабры.
Я тоже так думал, наверное, секунд пять. Но потом решил, что это перестраховка,
слишком натурально оглядывался на своих приятелей толстяк. Он просто не мог быть
таким хорошим артистом, а подготовиться и отрепетировать заранее они тоже не
могли, ведь это мы им позвонили, а не они нам.
Мы перешли в другое кафе из предопределенных пяти. Тут я сел за дальний столик и
решил поужинать. Еда оказалась неплохой, но риска находиться тут все равно не
оправдывала. Конечно, мы сменили забегаловку, но Климента могли записать, могли
через компьютерную систему поиска идентифицировать по голосу, по тональности, по
дикции, ведь все его всхлипы и стоны с "зуделкой" - для бедных, они не обманули
бы стоящую систему подслушивания ни на секунду. А вычислив, могли поднять его
дела, а значит, на стол всем операм лег бы список всех "его" кафешек, включая
ту, где мы сейчас находились.
Но, скорее всего, тревогу пока не поднимут - не хватит решимости и догадливости.
И все-таки я провел неприятные пятнадцать минут, пока мы не расплатились и не
вышли на улицу, чтобы позвонить снова.
На этот раз все получилось иначе. Никакого потного обалдуя, оторванного от своих
полицейских развлечений, вообще никаких диспетчеров - холодная, деловитая
секретарша с высоким бюстом и внимательными глазами. И уже через пару
переключений мы имели возможность разговаривать с каким-то начальственным
голосом напрямую. Светлого лика мы, разумеется, лицезреть не сподобились, потому
что камера с той стороны была закрыта намертво, примерно так же, как на своей
стороне ее закрывал я, но почему-то сомнений не было ни у меня, ни у Климента -
мы говорили с директором напрямую. То есть это был Джарвинов, собственной
персоной.
Надежда на успех моей задумки слегка воспряла, хотя по деформированным ответам
тоже невозможно было просчитать этот голос, только не из-за глуповатого
трюкачества, а потому, что на аппарате этого начальника стоял декодер, который
лишал его слова всех личностных характеристик. И это обезличивание компы
полицейской управы, скорее всего, "расколоть" уже не смогли бы и за тысячу лет
работы.
Климент все и сам почувствовал, он даже вытянулся немного, словно солдат в строю
или зэк во время шмона. Но голос его оставался твердым, спокойным, хотя корежил
слова и голос он уже чуть меньше. Я даже усмехнулся внутренне, не предполагал,
что мой приятель окажется таким эффективным.
Он повторил всю историю, с самого начала. Он может устранить меня, но ему
требуется предоплата в триста кусков... Мне эта выдуманная мной же присказка
начинает надоедать. Я, кажется, не думал, что продать себя будет так сложно.
Начальственный голос на том конце потребовал подтверждений или гарантий, но
Климент удивился:
- Какие гарантии? О чем мы говорим? Вам придется верить мне... Или не верить. Но
деньги вы все равно заплатите, на всякий случай, вдруг я не треплюсь?
В разговоре возникла пауза, молчал начальник на той стороне, кажется, отключив
эту линию от своего микрофона, и Климент молчал. Это длилось долго-долго. Я уже
забеспокоился, стал оглядываться, рассчитывая увидеть выныривающую из-за
поворота в конце улицы кавалькаду полицейских машин, идущих на задержание. Но
все оставалось тихо. Наконец Климент проговорил:
- Завтра? Ну что же... Я согласен.
Меня это тоже устраивало.
Первую половину дня я провел в очень сложных разъездах, не всегда даже понимая,
что делаю, куда еду, куда попаду, если сверну там-то и там-то... Нет, конечно,
правил я не нарушал, иначе меня бы мигом засекли, а мне это было не нужно. Но
проверить варианты отхода, прохронометрировать некоторые трассы было все-таки
необходимо.
Потом я принялся за сверку местности, то есть стал делать то же самое, но уже не
по путям и дорогам, а просто пытаясь в сознании уложить все окружающие районы,
наиболее заметные строения, угадать сектора наблюдения и обстрела, возможные
схемы расстановки людей, применение автоматических средств ведения боя, подвод
резервов разного рода... В общем, спланировав эту операцию за противника, мне
стало казаться, что дело мое безнадежное, что ничего у меня
...Закладка в соц.сетях
