Жанр: Электронное издание
tom4
...ановить просьбу, уже наполовину
услышанную.
Voluit Deus ora loquentis
Opprimere; exierat jam vox properata sub auras 10
Хотелось бы уговорить просящего отказаться от CBOCI
просьбы, тщетно предостерегая его; но он настаивает говоря: вы
даете клятвы лишь для того, чтобы не исполнить их?
Закон Стикса неизменен: ему надо подчиниться. Есл1 сделали
ошибку, дав клятву, то, не сдержав ее, сделают
еще большую ошибку; надо исполнить обещание, как бы ни было
опасно оно для того, кто потребовал его исполнить; еще более
опасно для вас будет, если вы не исполните своего обещания.
Мне кажется, мораль этих вымыслов показывает, что высшая
необходимость может принуждать нас к допущению зла. Бог
поистине не имеет судьи, который принудил бы его предоставлять
то, что может быть превращено во зло; он не Юпитер, боящийся
Стикса. Но его собственная мудрость есть самый могущественный
судья, какого только можно отыскать; его решения не
подлежат обжалованию: они суть определения судеб. Вечные
истины - предмет его мудрости - более неизменны, чем Стикс.
Эти законы не принуждают этого судью; но они более сильны,
потому что убеждают его. Мудрость указывает Богу наилучшее
употребление, какое только можно сделать из его благости; вытек
ающее отсюда зло есть неизбежное следствие наилучшего.
Скажу даже нечто более поразительное: допускать зло, как допуск
ает его Бог,- это значит проявлять наибольшую доброту.
Si mala sustulerat, non erat ille bonus ".
Надо быть совсем несмышленым, чтобы сказать после этого,
что более зловредно возлагать на кого-либо всю вину за его погибель.
Когда Бог возлагает на кого-либо эту вину, то вина лежит
на погибающем до его существования; она была в идее чистой
возможности, до решения Бога о его существовании. Можно ли
возложить ее на другого? Этим сказано все.
122. VII. Истинный благодетель дарит, не откладывая; он не
допускает, чтобы полюбившиеся ему переносили продолжительные
страдания из-за отсутствия благ, которые он без всяких
затруднений и неудобств мог дать им с самого начала. Если
его ограниченные силы не позволяют ему делать добро, не примешив
ая к нему боль или еще какое-нибудь зло, то он его и делает
(см. "Исторический и критический словарь", второе издание,
с. 2261), нс только с сожалением, и никогда не прибегает к этому
способу принести пользу, когда он может сделать это, не
примешивая к своим благодеяниям никакого зла. Если бы пользу,
какую могли бы извлечь из того зла, которое он причинил бы,
так же легко можно было получить из одного лишь добра, то он
пошел бы этим прямым путем, минуя окольный путь от зла к
добру. И если он осыпает кого-нибудь сокровищами и почестями,
то не имеет намерения
дать ему наслаждаться этими благами, чтобы после тем чувствительнее
наказать его их потерей, чем больше он к ним привык
ает, и таким образом сделать его несчастнее человека, который
всегда был лишен этих благ. Ей-ей, ради такой цели злое
существо стало бы осыпать благодеяниями своих заклятых врагов!
Здесь можно привести следующий отрывок из Аристотеля
(см. его "Риторику", кн. 1, гл. 23, р. т. 446).
Id est: Veluti si quis alicui aliquid det, ut (postea) hoc (ipsi) erepto
(ipsum) afficiat dolore12. Unde etiam illud est dictum:
Bona magna multis non amicus dat Deus
Insigniore ut rursus his privet malo13.
Почти все эти возражения основываются на одном и том же
софизме; они изменяют или искажают факт, они говорят о предмет
ах только наполовину. Бог заботится о людях, он любит человеческий
род, он желает ему блага; нет ничего вернее этого.
Тем не менее он допускает падение людей, он часто допускает их
погибель, он дарует им блага, которые их губят; и если он делает
некоторых счастливыми, то после того, как они перенесли свои
скорби. Где же его любовь, где его благость или даже где его
могущество? Пустые возражения, умалчивающие о главном,
скрывающие то, что здесь речь идет о Боге. Кажется, будто говорят
о матери, опекуне, воспитателе, вся забота которых простир
ается на воспитание, сохранение и благосостояние только одного
известного лица и которые не исполняют своего долга. Бог же
заботится обо всем универсуме; он не пренебрегает ничем, он
избирает безусловно наилучшее. Если кто-либо и при этом становится
дурным и несчастным, то это уж его дело. Говорят, что
Бог может даровать счастье всем: он может даровать это легко и
быстро, не испытывая никакого затруднения, потому что он может
все. Но должен ли? Так как он не делает этого, то это означ
ает, что он и должен был поступить иначе. Заключать отсюда,
что он не делает людей счастливыми и не творит благо с самого
начала и не смешивая его со злом из нежелания или по причине
слабости или же потому, что у него недостает доброй воли даров
ать людям
благо в чистом виде и полностью,- это означает сравнивать
нашего истинного Бога с богом Геродота, исполненным зависти,
или с демоном поэта (ямбические стихи которого приведены
Аристотелем и выше переведены нами на латинский язык), дающим
блага, чтобы лишением их поразить людей еще больше. Это
означает насмешку над Богом из-за постоянного антропоморфизм
а; это уже представление о Боге как о человеке, который должен
быть занят исключительно одним делом, который должен
проявлять свою доброту только в отношении известных нам вещей
и у которого недостает ни способностей, ни доброй воли. Но
Бог не имеет в этом недостатка; он может даровать нам желаемые
нами блага; он даже желает этого, говоря безотносительно; но он
не должен делать этого предпочтительно перед другими благами,
большими и им противоположными. Наконец, люди не вправе
жаловаться на то, что обыкновенно достигают спасения только
страданиями и неся крест Иисуса Христа; эти скорби делают
избранных подражателями Господу и умножают их счастье.
123. VIII. Величайшая и наиболее заслуженная слава, которую
можно приобрести в качестве правителя, состоит в том,
чтобы поддерживать среди своих подданных добродетель, порядок,
мир, душевное спокойствие. Та слава, которая опирается
на несчастье, может быть только ложной славой.
Если бы мы знали град Божий таким, каков он на самом деле,
то мы увидели бы, что он есть совершеннейший из всех воображ
аемых нами; что добродетель и счастье господствуют там, насколько
это возможно по законам наилучшего; что грех и страд
ания (которых не позволили всецело исключить из природы
вещей причины высшего порядка) - ничто по сравнению с благ
ами и даже служат большему благу. Итак, если эти страдания
должны существовать, то надо, чтобы кто-то был их предметом;
именно мы и есть этот кто-то. Если бы это были другие, то разве
зло было бы другим по своему виду? Или, скорее, разве эти другие
не были бы тем, что обозначают словом "мы"? Если Бог
приобретает некоторую славу тем, что зло служит достижению
большего добра, то он должен приобретать ее. Таким образом,
это не есть уже ложная слава, подобная славе государя, который
разрушает свое государство, чтобы приобрести славу его восстановителя.
124. IX. Величайшую любовь к добродетели проявляет только
тот правитель, который делает все, что в его силах, чтобы
добродетель всегда проводилась в жизнь без примеси греха. Если
же для него легко дать своим подданным это счастье, а он позволяет
возникнуть греху, намереваясь покарать его только после
долгого претерпевания, то его любовь к добродетели не есть
величайшая, какую только можно себе представить, и, следовательно,
не бесконечная.
Я не дошел еще и до половины девятнадцати положений, а
уже утомился опровергать одно и то же возражение и всегда отвеч
ать на одно и то же. Г-н Бейль без надобности умножает свои
пресловутые положения, противоположные нашим убеждениям.
Когда разъединяют соединенные предметы, когда отделяют части
от целого, род человеческий от универсума, одни божественные
свойства от других, могущество от мудрости, тогда позволительно
сказать, будто Бог может сделать, чтобы добродетель существов
ала в мире без всякой примеси порока, и даже будто он
может сделать это легко. Но поскольку он допустил существование
греха, необходимо, чтобы миропорядок, находящийся в преимущественном
положении по отношению ко всякому прочему
порядку, потребовал его. Надо думать, что не было возможности
поступить иначе, ибо не было возможности поступить лучше. Это
есть гипотетическая, или моральная, необходимость, которая,
будучи противоположна свободе, есть следствие его выбора. Quae
rationi contraria sunt, ea пес fieri a sapiente posse credentum est14. Но
здесь возражают, что любовь Божия к добродетели не есть
поэтому величайшая, какую только можно себе представить, что
она не есть бесконечная. Я уже ответил на это, когда рассм
атривал второе положение, сказав, что любовь Бога к сотворенным
вещам соответствует их достоинствам. Добродетель есть
наиболее благородное качество сотворенных вещей; но она не
есть единственное прекрасное качество созданий; существует еще
бесчисленное множество других качеств, к которым у Бога есть
склонность. Из всех его склонностей вытекает наибольшее
возможное количество добра; если бы существовала только добродетель
и если бы существовали только разумные создания,
тогда было бы меньше добра. Мидас был бы менее богатым, если
бы он владел только золотом. Я не говорю уже о том, что благор
азумие требует разнообразия. Исключительное умножение одних
и тех же вещей, как бы они ни были ценны, было бы излишеством,
было бы бедностью. Иметь в своей библиотеке тысячу книг Вергилия,
хорошо переплетенных, всегда петь арии из оперы Кадмус
а и Гермиона, разбить все фарфоровые предметы из желания
иметь только золотые чаши, носить только бриллиантовые пуговицы,
есть только куропаток, пить только венгерское и сирийское
вино - назовут ли это разумным? Природа нуждается в животных,
растениях, в неодушевленных предметах; в этих неразумных
созданиях обнаруживаются чудеса, служащие упрочению
разума. Что делало бы разумное создание, если бы не было нер
азумных вещей? О чем бы оно думало, если бы не было ни движения,
ни материи, ни чувств? Если бы оно обладало отчетливыми
мыслями, то оно было бы Богом, его мудрость была бы безгр
аничной; такие выводы следуют из моих положений. Если есть
смесь неясных мыслей, то есть и чувства, и материя. Ибо эти неясные
мысли проистекают из соотношения всех вещей между
собой соответственно длительности и протяженности. Вот почему
согласно моек философии нет такого разумного создания,
которое не имело бы некоторого органического тела, и такого
несотворенного духа, который был бы полностью отрешен oт
материи. Но эти органические тела не менее различаются своими
совершенствами, нежели души, которым они принадлежат. Таким
образом, если согласно с божественной мудростью нужен мир
тел, мир субстанций, способных к восприятиям, но неспособных
к разуму; если, наконец, из всех возможных вещей надлежало
избрать то, что в совокупности производило наилучшее действие,
и порок вторгся в мир именно через эту дверь, то Бог не был бы
совершенно благим, совершенно мудрым, если бы он изгнал
отсюда порок.
125. X. Величайшую ненависть ко греху всегда про являет не
тот, кто позволяет, чтобы грех господствовал продолжительное
время, и только потом карает за него, но тот, кто искореняет
грех еще до его возникновения, т. е. препятствует его появлению.
Например, король, так превосходно устроивший свои
финансы, что у него никогда не бывает хищений, проявляет
большую ненависть к несправедливости своих финансовых деятелей,
чем если бы он велел их повесить только после продолжительного
терпеливого наблюдения, как они сосут кровь его
под данных.
Всегда одна и та же песня, один и тот же чистейший антропоморфизм.
Обычно король не должен иметь на
сердце своем иной заботы, кроме как оберегать подданных от
угнетения. Одна из величайших забот его состоит в при ведении в
порядок финансов. Тем не менее бывают случаи когда он обязан
терпеть порок и беспорядки. Он предпринимает большую войну,
он чувствует себя обессиленным у него нет выбора в отношении
генералов, он должен щадить тех, которых имеет и которые
пользуются боль шим авторитетом среди солдат, как, например,
Браччио Сфорца, Валленштейн. У него не хватает денег на
настоятельнейшие нужды; надо обратиться к крупным фин
ансовым деятелям, имеющим твердый кредит, и в то же время
надо быть снисходительным к их злоупотреблениям. Верно, что
эта несчастная необходимость чаще всего проистекает из предшествующих
ошибок. Но все го этого нельзя сказать в отношении
Бога; он ни в ком не нуждается; он не допускает никакой ошибки;
он де лает всегда наилучшее. Даже нельзя желать, чтобы вещи
были лучше, когда их понимают, и было бы погрешностью со
стороны творца всех вещей, если бы он возжелал исключить
существующий при них порок. Это состояние совершеннейшего
царствования, когда желают и достигают добра столько, сколько
это возможно, когда самое зло служит достижению величайшего
блага,- может ли оно быть сравнимо с состоянием государя, дела
которого расстроены и который спасается как может? Или с тем
государем, который благоприятствует угнетению, чтобы потом
наказать его, и радуется, когда видит маленьких людей в нищете,
а великих на эшафоте?
126. XI. Пекущийся об интересах добродетели и благе своих
подданных правитель употребляет все усилия, чтобы они никогд
а не преступали ее законов, и если он бывает вынужден наказыв
ать их за непослушание, то делает это, чтобы исцелить их
от склонности ко злу и восстановить в их душах прочную и надежную
склонность к добру, но вовсе не потому, что у него было
желание наказанием преступления укрепить их склонность ко
злу.
Для совершенствования человека Бог делает все, что следует,
и даже все, что может, если только это не противоречит должному.
Самая обычная цель наказания - исправление; но она не
единственная, и не всегда он;" ставится. Выше я сказал об этом
несколько слов. Первородный грех, делающий людей склонными
ко злу, не есть простое наказание первого греха: он является его
естественным следствием. Я также сказал об этом не
сколько слов, делая свои замечания на четвертое теологическое
возражение. Это то же, что пьянство, которое, будучи наказанием
за излишнее питье, в то же время есть естественное последствие,
легко приводящее к новым грехам.
127. XII. Если допускают зло, которому все же можно было
помешать, то не заботятся о том, совершится оно или не совершится,
или даже желают, чтобы оно совершилось.
Отнюдь нет. Как часто люди допускают зло, которому могли
бы помешать, если бы приложили к этому все свои усилия! Но
другие заботы, более настоятельные, препятствуют им в этом.
Редко заботятся о приведении в порядок находящейся в обращении
монеты, когда несут на своих плечах тяжесть большой вой-
ны. То, что сделал английский парламент в этом отношении еще
до Рисвикского мира, достойно скорее похвалы, чем подражания.
Но можно ли отсюда вывести заключение, что государство не
обращает внимания на этот беспорядок или даже что оно желает
его? Бог же имеет более основательную и более вескую причину
для допущения зла. Он не только извлекает из него наибольшие
блага - зло оказывается связанным с величайшими из всех
возможных благ, так что было бы несовершенством, если бы Бог
не допустил зла.
128. XIII. Большая ошибка с стороны правителя, если его не
заботит, порядок или смута царит в его владениях. Его ошибка
тем больше, если он желает, чтобы в его государстве были беспорядки.
Если он тайными и окольными, но безошибочными путями
вызывает в своем государстве мятеж, приводящий его на
край гибели, чтобы приобрести себе потом в глазах всего света
славу, что он обладает доблестью и умом, необходимыми для
спасения большого государства, близкого к гибели, то его образ
действий весьма жалок. Но если он возбуждает этот мятеж
потому, что в его распоряжении нет другого средства спасти
своих подданных от полной гибели и укрепить благосостояние
своего народа на новых основаниях на много столетий вперед,
то хотя люди и будут сетовать на эту злую необходимость (см.
сказанное выше о силе необходимости, 20, 22, 121), но они будут
восхвалять его за то, как он сумел ею воспользоваться.
Это и многие другие приведенные здесь положения неприменимы
к управлению Божию. Не говоря уже о том, что слишком
невелика та часть его царства, на беспорядки в которой нам указыв
ают, ложно то, будто он не обращает
внимания на зло, будто он желает его, будто он позволяет ему
возникать, с тем чтобы приобрести славу победой над ним. Бог
желает порядка и блага; но случается иногда, что то, что есть
беспорядок в отдельной части, является порядком в целом. Я
приводил уже следующую аксиому права: "Incivile est nisi tota
lege inspecta judicare"15 . Допущение зла происходит из какой-то
моральной необходимости: "Бог побуждается к этому своей
мудростью и благостью; это счастливая необходимость, между
тем как та, перед которой оказывается государь в приведенных
выше примерах, несчастна. Положение этого государя есть самое
ненормальное; между тем управление Божие есть наилучшее состояние
из всех возможных.
129. XIV. Допущение зла простительно только в том случае,
если его нельзя предотвратить, не вызывая еще большего зла, но
ни в коем случав непростительно, если под рукой имеются самые
действенные средства как против этого зла, так и против всех
других бед, которые могли бы возникнуть вследствие его подавления.
Положение верное, но оно не может быть применено к
управлению Божию. Высочайший разум обязывает допустить
зло. Если бы Бог избирал не то, что было бы во всех отношениях
и в абсолютном смысле наилучшим, то это было бы величайшим
злом по сравнению со всеми частными проявлениями зла, которые
можно было бы предотвратить этим средством. Этот дурной
выбор извратил бы его мудрость и его благость.
130. XV. Бесконечно могущественное существо, создатель
материи и духов, делает с этой материей и этими духами все,
что только пожелает. Нет такого движения, такого положения,
такого образа, которых не могло бы придать его всемогущество
материи, нет таких ^мыслей, которых он не мог бы сообщить
духам. Следовательно, если это существо допускает
физическое или моральное зло, то это происходит не потому,
что без этого зла было бы совершенно неизбежно другое, еще
большее физическое или моральное зло. Все доказательства необходимости
смешивать добро со злом, опирающиеся на ограниченность
сил творящего добро, в отношении этого существа
отпадают.
Верно то, что Бог творит из материи и духов все, что пожелает;
но он, как хороший ваятель из куска мрамора, творит только
наилучшее и наилучшим образом. Бог творит из материи прекр
аснейшую из всех возможных машин, а из духов - прекраснейший
из всех мыслимых
образов правления; а превыше всего этого он устанавливает для
их единства совершеннейшую из всех гармоний, согласно с изложенной
мною системой. Итак, поскольку физическое и мор
альное зло существует в его совершеннейшем создании, то отсюд
а должно заключить (вопреки тому, что г-н Бейль здесь утвержд
ает), что без этого было бы совершенно неизбежно еще
большее зло. Это большее зло означало бы, что Бог намеренно
избирает зло, как если бы он избрал не то, что действительно
создал. Верно то, что Бог беспредельно могуществен, но его могущество
неопределенно; в соединении же с благостью и мудростью
оно определяется к совершению одного только наилучшего.
В другом месте г-н Бейль делает еще одно возражение, ему одному
принадлежащее, которое он выводит из воззрений современных
картезианцев, утверждающих, что Бог мог даровать душ
ам мысли, какие ему угодно, не ставя их мышление ни в какую
зависимость от тел; этим средством можно избавить души от
многих зол, проистекающих единственно из телесных расстройств.
Об этом я скажу ниже, а пока ограничусь только замеч
анием, что Бог не мог установить систему, плохо согласованную
и полную несоответствий. Природа души такова, что она
частично представляет тела.
131. XVI. Ты в равной мере являешься причиной какого-либо
события независимо от того, вызываешь ли ты его моральными
средствами или физическими. Государственный министр, который,
не выходя из своего кабинета, только благодаря тому, что
он умеет пользоваться страстями заговорщиков, нарушает все
планы заговора, в такой же степени является причиной пресечения
их козней, как если бы он пресек их насильственными действиями.
Я не могу ничего возразить против этого положения. Зло
всегда приписывают моральным причинам и никогда - физическим.
Замечу только, что если бы я не мог помешать греху другого
человека иначе, как только посредством допущения своего
собственного греха, то я имел бы основание допустить его, и я не
был бы ни соучастником, ни моральной причиной его. В Боге
всякое несовершенство было бы грехом, и даже больше, чем грехом,
ибо оно уничтожало бы его божественность. И для него
было бы величайшим несовершенством, если бы он не мог избир
ать наилучшее. Я уже говорил об этом несколько раз. В этом
случае Бог предотвратил бы грех посредством того, что было бы
хуже всякого греха.
132. XVII. UdHO и то же, употребить ли необходимую причину
или свободную причину, если выбрать именно те моменты,
когда она, как наверняка известно, определена. Если я предполаг
аю, что порох имеет свойство вспыхивать или не вспыхивать,
когда он соприкасается с огнем, и если я определенно знаю, что
порох будет расположен воспламениться в восемь часов утра,
то я в такой же мере стану причиной его следствий, если в этот
час поднесу огонь к пороху, в какой я был бы их причиной в
предположении, что порох является необходимой причиной. Ибо
по отношению ко мне порох уже не был бы свободной причиной;
я имел бы с ним дело в тот момент, когда, как я знаю, он производит
действие своей собственной силой. Невозможно, чтобы
существо было свободно или безразлично в отношении того, к
чему оно уже определено, и относительно времени, когда оно
определено. Все, что существует, существует неизбежно, пока
оно существует.. Arist. de interpret, cap. 916. Номиналисты приним
али правило Аристотеля. Скот и многие другие схоластики,
кажется, отвергали его, но в основе их различений лежит одно и
то же. См. у коимбрских иезуитов17 об этом месте Аристотеля,
с. 880 и следующие.)
Это положение тоже может быть принято; я хотел 5ы только
изменить несколько выражений; я вовсе не отождествляю слова
"свободный" и "безразличный", но я и не противопоставляю
слова "свободный" и "определенный". Люди не обладают полным
безразличием в смысле безразличия равновесия: они всегда
больше склоняются и, следовательно, более определяются к одной
стороне, чем к другой, но никогда не испытывают необходимости
в отношении того, что делают. Я подразумеваю здесь
абсолютную и метафизическую необходимость, ибо надо призн
ать, что Бог, равно как и мудрец, моральной необходимостью
определяет себя к наилучшему. Надо признать также, что существует
необходимость выбора в силу гипотетической необходимости.
Когда делают выбор теперь или даже сделали его прежде,
в этом есть необходимость даже в силу истинности появления
будущего, которое осуществится. Эти гипотетические необходимости
делу не мешают. Я достаточно говорил об этом выше.
133. XVIII. Если многочисленный народ виновен в мятеже, то
ни в коем случае нельзя назвать милосердным поступком, если
простят одну стотысячную часть населения, а весь остальной
народ казнят, не пощадив даже грудных младенцев.
По-видимому, этим хотят сказать, что осужденных во сто раз
больше, чем спасенных, и что умершие без крещения дети тоже
принадлежат к числу осужденных. Я не согласен ни с тем, ни с
другим, и в особенности я не согласен с осуждением этих детей.
Я говорил об этом выше. Г-н Бейль высказывает то же возражение
в другом месте (ответ на вопросы провинциала", гл. 178, с.
1223 т. 3). Мы ясно видим, говорит он, что государь, желающий
проявить справедливость и милосердие во время мятежа в каком-либо
городе, должен ограничиться наказанием только небольшого
числа мятежников и даровать прощение всем остальным;
ибо если число подвергаемых наказанию будет относиться
к числу помилованных, как тысяча к одному, то государя нельзя
признать снисходительным и его признают жестоким. Несомненно
также, что его признают гнусным тираном, если он
станет избирать продолжительные наказания и не будет пролив
ать кровь только вследствие убеждения, что смерть предпочит
ают несчастной жизни, и если, наконец, главной причиной
его жестокости является жажда мщения в отношении почти
всех возмутившихся, а не желание служить общественному
благу. Обыкновенно думают, что злодеи, подвергшиеся казни,
вполне искупают свою вину потерей жизни, и народ не требует
большего и негодует на неловких палачей. Народ побивает камнями
тех палачей, которые намеренно наносят несколько ударов
топором; и судьи, присутствующие при подобной казни, находятся
в опасности, если о них думают, что они забавляются
этими неловкостями палачей и тайно поощряют их к этому.
(Заметьте, что это не должно понимать как общее утверждение в
строгом смысле. Бывают случаи, когда народ одобряет медленное
сожжение огнем известных преступников, как, например, когда
Франциск 1 умертвил подобным образом нескольких лиц,
обвиненных в ереси на основании пресловутых плакард 1534
года. Народ не оказал также никакого сострадания к Равайяку,
который был подвергнут многим страшным мучениям. См.
"Французский Меркурий", т. I, fol. m. 455 и далее. Ni. также у
Пьера Матье в его "Истории смерти Генриха IV" и не забудьте
также
сказанного им, с.т., т. 99, о том, что думали судьи относительно
казни этого отцеубийцы.) Наконец, в высшей степени замечательно,
что государи, следовавшие святому Павлу, т. е. желавшие
смертной казни всем осужденным на вечную смерть, были
признаны врагами рода человеческого и разрушителями обществ
а. Неоспоримо, что их законы, будучи далекими от цели законод
ателей - сохранить общество, причиняли обществу полнейшее
разорение (прибавьте к этому следующие слова Плиниям
...Закладка в соц.сетях
