Жанр: Электронное издание
Bersen11
...в карман и вышла из подъезда.
Яркое весеннее солнце ударило ей в глаза, и она остановилась. Надя не понимала, что с
ней происходит. Все чувства в ее груди замерли, словно заледенели, и горячие майские
лучи не могли их растопить.
Рядом с домом была музыкальная школа, которую окружали клумбы с чернобривцами,
ноготками, львиным зевом и даже с большими чайными розами. Надя с самого детства
любила играть здесь на дорожках, хоть детей вечно гонял садовник. Она села на длинную
скамейку, тянущуюся вдоль самой красивой клумбы, и задумалась.
Как ни странно, именно в те минуты, когда она должна была бы находиться в полном
смятении, - мысли, наоборот, проносились в ее голове быстро и ясно.
"Почему нам лучше не видеться? - думала Надя, поставив локти на школьную сумку и
подперев ладонями подбородок. - А это неважно... Неважно, почему он так считает, -
главное, он не хочет меня видеть. Или почему-то не может видеться со мной? Но что
значило бы "не может", если б хотел! Тогда - что же мне делать? Тогда, значит, надо...
Надо жить так, как будто ничего и не было. Легко сказать... Нет, нелегко. Нелегко будет
жить так, как будто ничего не было. Но все равно - это единственное, что я могу сделать.
Надя никогда не отличалась особенной рассудительностью. Наоборот, мать считала,
что она казак-девка и за ней глаз да глаз: сначала сделает, а потом подумает. Но сейчас
что-то совсем новое происходило с нею... Жизнь впервые столкнула ее с чем-то
странным, смутным, не зависящим от ее воли - и она мгновенно поняла, что должна
поставить стену перед этими волнами непонятности, иначе они в щепки разобьют ее
жизнь, как Десна в половодье разбивает сараи на берегу. Она даже не почувствовала это, а
именно поняла - ясно, отчетливо, как будто догоняя словами неожиданно пришедшую
мысль.
Но как же тяжело, что этим смутным, непонятным оказалась любовь!
Божья коровка ползла по складкам ее школьного фартука. Надя машинально
прикоснулась к жучку пальцем, он тут же раздвинул крылья и улетел. Она почувствовала,
как слезы проливаются из-под ресниц, капают на черный фартук, на белые кружевные
манжеты...
- На-адя! - услышала она и, подняв глаза, увидела маму, выглядывающую в открытое
окно. - Что случилось, почему ты в школу не идешь?
- Сей-час! - громко ответила Надя. - Формулы по химии повторяю!
Молодость вела ее по жизни, спасительная юность! Когда даже несчастная любовь не
разрушает судьбу, а становится ее необходимой частью...
Надя с удивлением поняла, что, оказывается, неплохо умеет владеть собою. Мама даже
с подозрением на нее поглядывала. С чего это вдруг дочка выглядит такой спокойной,
едва ли не веселой, хотя от кавалера по-прежнему ни ответа, ни привета? Не иначе,
задумала что-нибудь!
Но Надя не строила никаких коварных планов. Наоборот, теперь она открыто
готовилась к поступлению: зубрила билеты к выпускным экзаменам, досконально изучила
все, что было написано про Строгановку в вузовском справочнике, и даже ходила к самой
лучшей черниговской художнице брать уроки композиции.
А то, что происходило в душе... Этого никто ведь не знал - ни тоски ее, ни обиды, ни
смятенных снов, в каждом из которых сияли его глаза.
Надя знала, что на экзаменах обязательно надо будет писать натюрморт, и старательно
тренировалась, выбирая в качестве натуры то фарфоровую фигурку узбечки, разливающей
чай, то сахарницу из трофейного немецкого сервиза, а то и просто мамин воротникчернобурку
с глазками и лапками.
Но больше всего она все-таки любила рисовать что-нибудь живое. Но не зверей и даже
не пейзажи, а все те же ягоды и листья - разноцветные "взоры"... К тому же
необходимость рисовать живую натуру была отличным поводом для того, чтобы лишний
раз поехать в сад и посидеть там в одиночестве. Все-таки ей не всегда легко было
выглядеть веселой и довольной...
Сад у них был недалеко от реки, хотя и не на самом берегу. Там многим давали участки
после войны, и отец получил тоже. В этом году Десна разливалась весной так широко, что
и их сад захватило половодье. Сосед плавал туда на лодке и рассказывал, что маленький
дощатый домик в саду залило по окна, что мебель плавает по комнате.
Но к июню вода давно схлынула, на принесенном разливом иле все росло бурно и
быстро, и даже клубника уже краснела в густых невысоких кустах, не говоря про укроп и
редиску.
Надя сидела в самом дальнем углу сада на маленькой скамеечке под яблоней и
рисовала красные ягоды в зеленой траве. Она так была этим увлечена, что даже язык
высунула, как в детстве, склоняясь над бумагой, приколотой кнопками к листу фанеры.
Но клубника ей что-то не удавалась. Может, потому, что не была такой акварельнопрозрачной,
как крыжовник? Надя вздохнула и, нагнувшись, сорвала спелую ягоду,
поднесла ко рту.
И замерла, держа клубнику у самых губ, но так и не попробовав... Адам шел к ней по
узкой тропинке. Еще, кажется, даже и не к ней, не видя ее, - просто шел от дороги к
участку.
Надя смотрела, как он обходит домик, пытается заглянуть в окно, поднимается на
низкое крылечко, оглядывается, стоя у закрытой двери. Все это происходило так просто,
как будто и не могло быть иначе, как будто это было совсем обыкновенным делом: вот он
приехал в сад, ищет ее, оглядывается...
Ничего не подсказывало ей сердце, весь день оно молчало, а теперь, глядя на Адама
издалека, сквозь древесные ветки, Надя почувствовала, что сердце ее вот-вот разорвется.
Все она забыла в одну секунду - и обиду, и слезы, пролитые над его коротким письмом,
и свои попытки казаться веселой, не думать о нем. Одного мгновения хватило, одной
долгой минуты, когда она смотрела, как Адам идет по тропинке и ищет ее в пустом
доме... У нее только не было сил на то, чтобы вскочить, побежать к нему ноги стали как
ватные, и дыхание перехватило.
Но в тот же миг, когда Надя хотела закричать, позвать его, вскочить и броситься
навстречу, - Адам заметил ее наконец и сбежал с крыльца. Теперь он точно шел к ней -
бежал к ней по траве между грядками и яблонями, а она все никак не могла встать и
сделать хотя бы шаг... Ягода выпала из ее руки прямо на платье.
- Надечка! - Адам остановился в полушаге от скамеечки; ветка яблони ударила его по
лбу, но он этого не заметил. - Надечка, коханая моя... Прости меня!
Надя хватала воздух ртом, снизу глядя на него, не зная, что сказать и сделать, - как
вдруг, одновременно с этими словами, Адам медленно опустился перед нею на колени.
Теперь глаза их оказались вровень, она видела светлое сияние прямо перед собою - то
самое, которое столько раз видела во сне, которое считала навсегда для себя угасшим!
- Надечка, я не должен был тебе написать тот лист, - сбивчиво, быстро заговорил Адам;
он по-прежнему стоял на коленях, и от этого казалось, будто он молится в церкви. - Но в
моем жиче все так повернулось что я подумал: для чего тебе лишний хлопот? - Он то и
дело сбивался на польские слова, и от этого искренность его речи только усиливалась. -
Ты такая млода, коханая Надечка, вся твоя жизнь впереди... Зачем тебе связаться со мной,
ходить по тем кабинетам, видеть тех людей? Мне стало страшно жить, Надя!
Последние слова вырвались у него с полным отчаянием. И вдруг, произнеся их, Адам
положил голову Наде на колени...
Она совсем этого не ожидала - только слушала его, только вглядывалась в глаза. Но
когда его щека прикоснулась к подолу ее платья, Надя почувствовала, что ближе быть им
уже невозможно. Она замерла, всем телом прислушиваясь к его стесненному дыханию,
потом осторожно положила руку ему на голову, пальцами провела по светлым волосам.
- Я не поверила твоему письму, - сказала она; это было неправдой, но в ту минуту Надя
забыла все, о чем думала еще вчера. - Я тебя ждала...
Адам поднял голову.
- Правда, Надечка? - прошептал он. - Ты правду кажешь?
Вместо ответа она еще раз прикоснулась пальцами к его волосам. Ей так понравилось
это ощущение - как будто воды касаешься ладонью... Адам взял другую ее руку в свою и
принялся целовать - медленно, нежно. Его губы касались Надиных пальцев, запястья,
поднимались выше, к ямочке у локтя. И она чувствовала, как с каждой секундой меняются
прикосновения его губ...
Собираясь в сад, она надела свое любимое сатиновое платьице - светло-зеленое, с
круглым, под горло, воротничком. Застежка шла впереди до пояса, маленькие пуговки
были похожи на алые ягоды, а по подолу была пристрочена разноцветная тесьма. От всего
этого платье казалось праздничным, хотя было совсем простенькое.
Рукава-фонарики едва прикрывали плечи. Надя чувствовала, как Адам сдвигает выше
резинку на рукаве ее платья, как целует розовый след от резинки на плече, и почти сразу -
как расстегивает верхнюю пуговицу у самого ворота.
Голова у нее начала кружиться от его прикосновений, бешеные молоточки застучали в
висках, дыхание стало прерывистым.
Надя по-прежнему сидела на скамеечке под яблоней, а Адам стоял перед ней на
коленях и все расстегивал, одну за другою, пуговки на платье - как будто в горсть собирал
алые ягоды.
Она не знала, какая сила пронизывает все ее тело. Может быть, это не была даже сила
желания. Ей не хотелось ничего, кроме того, что было: его рук, его губ, от прикосновения
которых закипает кровь. Ей хватало всего этого, и вместе с тем - что бы он ни сделал,
всего ей было сейчас мало...
То, что влекло ее к Адаму, было в ней самой, и это было неутолимо.
Оба они забыли обо всем, отдаваясь бесконечным поцелуям. Даже о том, что
обнимаются прямо посреди сада и что их могут увидеть соседи. И только когда холодные
капли вдруг закапали с яблоневых веток, Надя огляделась - словно из реки вынырнула, не
понимая, где она.
Тучи давно уже сгущались вдалеке, где-то над Десной, еще до появления Адама Надя
слышала раскаты далекого грома и сад затихал перед грозой. До автобусной остановки
приходилось не меньше получаса идти через луг, и она подумала тогда, что надо
поторопиться домой, а то придется пережидать ливень в домике, и кто его знает, сколько
он продлится...
Теперь этот давно собиравшийся дождь наконец начался, да еще какой! Капли сразу
забарабанили по траве и листьям, вместо тихого шелеста, который всегда бывает в саду во
время дождя, послышался нарастающий гул.
- Смотри, краски твои потекли! - заметил Адам.
Краски и в самом деле потекли на Надином рисунке, размывая очертания ягод и
листьев.
- Но так еще красивее, - улыбнулся он. - Надечка, ты же промокнешь, иди ко мне!
Тут только она заметила, что светло-голубая рубашка на нем тоже уже расстегнута, как
и ее платье. Адам призывно распахнул полы рубашки. Он сделал это так просто, как будто
иначе и быть не могло - чтобы Надя грудью прикоснулась к его голой груди... Но она
мгновенно почувствовала простоту и естественность его жеста и тут же прильнула к нему,
зажмурившись от счастья.
Еще несколько минут они сидели, прижавшись друг к другу. Новизна этого
неожиданного, без преград, прикосновения была так сильна, что они не замечали дождя.
- В дом, Адам, побежали же в дом! - первой опомнилась Надя. - Что ж мы тут сидим,
на тебе же нитки уже нет сухой!
Адам засмеялся, вскочил и, схватив Надю за руку, побежал по тропинке к домику. В
другой руке он держал фанерку с ее рисунком. Надя на ходу застегнула две пуговки на
платье.
За те полминуты, что они бежали до крыльца, сухой нитки не осталось уже на обоих. И
оба хохотали, глядя друг на друга. Адам смеялся, видя слипшиеся Надины волосы,
которые он даже на ходу успевал гладить, а она почему-то хохотала оттого, что его
светлые брови казались теперь темными.
Наконец они вбежали в домик и, все еще вздрагивая от беспричинного и счастливого
смеха, остановились на застекленной веранде.
И вдруг Надя поняла, что они совсем одни. То есть они и раньше были одни в саду, но
теперь, в тихом и сухом доме, по крыше которого стучали крупные капли, это стало както
по-особенному ясно. Пугающе ясно...
Наверное, Адам почувствовал ее мгновенный испуг. Он перестал смеяться и замер, не
сводя глаз с ее лица.
- Надя... - сказал он так тихо, что она едва расслышала его голос сквозь шум дождя. -
Надя, не бойся меня... Я люблю тебя, сердце мое, кохам тебе...
И Надя тут же забыла страх. Какой страх - наоборот! Могла ли она и мечтать о том, что
останется с ним наедине, что никто не будет им мешать и никуда он не будет торопиться?
И вот это стало так, и стена летнего дождя отделила их от целого мира.
Надя толкнула дверь в комнату, и, шагнув через порог, они оказались в полумраке.
Комната была просторная, но всего с одним окном, которое к тому же наполовину
закрывали кусты сирени. Это ведь не дача была, а так, садовый домик - как раз чтобы
дождь переждать...
В углу комнаты стоял обтянутый дерматином конторский диван. Надя помнила, как
этот привезенный с кожзавода диван стоял у них дома, и довольно долго: родители не
сразу смогли купить хорошую мебель. А потом купили наконец, и старый диван свезли
сюда, а ей было жалко: она очень любила лежать на нем с книжкой, потому что он был
широкий, упругий и всегда прохладный, в любую жару. К тому же вдоль спинки была
сделана полочка, и на ней
раньше стояли семь белых слонов, с которыми Надя любила играть, когда была
маленькая.
Не сговариваясь, они с Адамом быстро подошли к дивану.
- Надечка, давай разденемся, так? - прозвучал его шепот в полутьме. - Мы ж промокли
с тобой...
Она не знала, как ему ответить, но, к счастью, он и не ждал ответа. Дрожащими от
нетерпения руками Адам расстегнул ее последние пуговки. Мокрый сатин липнул к
ногам, к плечам, пока Надя через голову стягивала платье. Адам помогал ей, и в каждом
его движении она чувствовала любовное нетерпение.
"А я ведь совсем его не стесняюсь, - удивленно мелькнуло у Нади в голове, когда она
освободилась наконец от мокрого платья. - И не боюсь..."
Может быть, она все-таки стеснялась бы, если бы комната была залита ярким светом.
Но полумрак, в котором светлели его плечи - Адам тоже снял рубашку, - был так
таинствен и прекрасен, что стесняться было невозможно. И бояться она перестала с той
самой минуты, когда поняла: происходит то, что должно было между ними произойти,
оно уже началось, и бояться нечего.
Лифчик Надя незаметно сняла вместе с платьем, и, когда Адам обнял ее, ничего им
уже не мешало. Она чувствовала, что он весь дрожит, как будто ток его сотрясает. И плечи
дрожат, и живот, которым он прижимается к ее животу, и обе его руки - та, которой он
обнимает ее за плечи, и та, которой расстегивает свои брюки...
Они легли рядом на диван, для двоих он оказался узким, и им пришлось еще теснее
прижаться друг к другу.
Адам уже ничего не говорил. На мгновение Наде показалось: он не знает, что делать,
торопится, путается. Но если это и было так, то лишь до той минуты, когда он снял
наконец оставшуюся одежду - с нее, с себя - и, тихо ахнув, обнял Надю, обхватил ее
руками, ногами - всем телом.
Все дальнейшее произошло так быстро, что она даже не успела понять, как же это
происходит. Все ее тело так томилось, звенело и дрожало, когда Адам целовал ее плечи,
грудь, когда она словно в тумане видела его полуоткрытые губы и полузакрытые глаза, в
которых поволока была теперь просто бездонной, - что Надя не заметила, как он оказался
над нею, раздвинул ее ноги, горячо, нетерпеливо прижался своей напрягшейся плотью.
Всего этого не было видно в полумраке, не было видно подробностей происходящего
между ними - она только чувствовала... Прикосновения его пальцев там, внизу, когда он
помогал себе и ей, его медленное, но неостановимое движение - в нее, все дальше,
глубже, сильнее...
Наверное, должно было быть больно - Надя читала об этом в романе Мопассана,
который потихоньку от мамы брала в городской библиотеке, - но боли она не
почувствовала совсем. Наоборот, ей было так хорошо, как никогда в жизни. Это была
какая-то ровная, счастливая истома, не нарастающая и не убывающая, и Наде хотелось
только одного: чтобы она длилась бесконечно.
Ее глаза тоже были полуприкрыты, но сквозь ресницы она видела, что Адаму так же
хорошо, как и ей. Да она и не глядя чувствовала это - по тому, как он дышал, двигался,
целовал ее, ласкал руками и всем телом. Его грудь оказалась прямо перед ее глазами,
Надя чуть приподнялась и поцеловала маленький, не обросший волосами сосок. Это было
ее первое самостоятельное движение: до сих пор она только позволяла ему делать с собой
все, что угодно, радуясь тому, что может отдаваться каждому его желанию.
Все его тело задрожало, забилось, когда Надины губы коснулись его груди.
- Ох, моя коханая!.. - прошептал Адам. - Как добже мне с тобою, Надечка моя коханая...
Это были простые слова, он повторял их снова и снова прерывистым шепотом, но
каждый раз, когда они срывались с его губ, они казались Наде новыми, никогда прежде не
слышанными.
Больно ей не было, но немножко мешало то, что она чувствовала его движения между
своих ног; гораздо приятнее были поцелуи и прикосновения. Но ведь, наверное, ему
нужно было все это вместе? Ее ноги скользили по холодному дивану, когда она
раздвигала их, все глубже принимая в себя его ласковое тело...
Надя не заметила, в какой момент все это кончилось. Кажется, это произошло быстро,
едва ли не сразу после того, как Адам оказался над нею. Просто минуты растянулись в
своей сладости, потому ей и показалось, что он ласкает ее бесконечно долго.
Подушки на диване не было, Надина голова лежала слишком низко, она то и дело
приподнимала ее, чтобы видеть Адама. И когда его голова упала вдруг на ее грудь, она
тоже приподнялась на локте, стала гладить его вздрагивающий затылок и плечи - и
вздрагивания вскоре прекратились, он замер, дыхание его стало ровнее, спокойнее.
Прежде чем Надя поняла, что все уже кончилось, Адам поднял голову, и она увидела,
каким счастьем сияют его глаза.
- Как мне добже было, Надечка, - сказал он, уже не шепотом, а чуть громче, но его
голос все равно звучал таинственно в полумраке. - Какое ты дала мне счастье, как я рад,
что не одмовился от моего счастья...
Надя почувствовала, что он осторожно отстраняется от нее, ложится рядом и обнимает
ее уже не сверху, всем телом, а одной рукой. Она прижалась лбом к его плечу, не
понимая, что чувствует сейчас: такое же счастье, или разочарование оттого, что сладкая
истома уже позади, или желание вернуть те минуты, когда его голова вздрагивала у нее на
груди?
Она прислушивалась к его голосу.
- Ах, Надечка, - говорил Адам, - если б ты знала, что со мной было все то время, что я
был без тебя! Я уже десять раз хотел уехать в Польску, все бросить, и только ты меня тут
держала...
- Но что случилось, Адам, почему?
Сквозь его ровное, усталое дыхание Надя расслышала тоску в его голосе и
встревожилась, подняла голову, заглядывая ему в лицо.
- Потому что свет ко мне враждебный, мне тяжко с ним змогаться... - невесело
улыбнулся Адам. - Я ничего не хотел плохого, я хотел только жить по своей душе - любить
тебя, читать стихи, какие мне хочется... Почему это неможно, кто мне ответит?
- Но почему ты решил, что этого нельзя? - удивилась Надя.
Я не решил, - снова усмехнулся он. - Мне объяснили... Все то время, как мы расстались,
было так кепско! Мы собирались, чтоб читать стихи, - объяснил он, встретив
недоуменный Надин взгляд. - То были ребята из университета, я с ними познакомился в
начале того года. Я же люблю стихи, и мне тяжко учиться, когда надо зубрить один
только сопромат... А они учатся филологии. Учились филологии... - поправился он. - И
нам было про что говорить. Конечно, нас то сердило, что нема можливости читать все,
что хочешь... И мы собирались, читали, что сами хотели - и на память, и по книжкам. Они
стали мне близкие люди, я даже рассказал им о тебе, - улыбнулся Адам. - Сказал, что
люблю русскую девушку и хочу увезти ее с собой в Польску, и они радовались за нас.
- Но что в этом плохого, я не понимаю? - воскликнула Надя; ее так взволновал его
рассказ, что она забыла о том, что лежит рядом с ним совсем голая и, наверное, должна
бы этого стесняться. - Что же вы сделали плохого?
- Я не знаю. - Тоска снова прозвучала в его голосе. - Я думаю, ничего. Мы хотели
отметить день рожденья Пушкина. Чем то плохо, то ж ваш поэт! Мы собрались возле его
помника и стали читать стихи...
- Пушкина стихи? - зачем-то переспросила Надя - хотя что это меняло?
- Разные стихи - и Пушкина, и свои... Нам надо было их читать, чтоб знать, что мы
живые, можем любить что нам хочется, ты розумеешь?
- И... что? - холодея, спросила она.
- И все. Вчера меня вызвали и сказали, что я должен в одни сутки уехать домой.
Его слова прозвучали так неожиданно и так страшно, что Надя даже не сразу поняла их
смысл.
- Как - домой? - прошептала она. - Куда - домой?
- В Польску. Меня и раньше предупреждали, Надя, - горячо заговорил он. - Меня
вызывали, предупреждали, что собираться заборонено, что они примут меры... Но как я
мог здрадить всех, как мог одмовиться от моих друзей? И я тогда написал тебе тот лист,
Надя.
Я не хотел, чтобы ты знала такой клопот... Ты правда простила меня за тот лист?
- Господи, да конечно простила! - воскликнула Надя. - Разве в этом теперь дело! Но что
же... что же теперь будет, Адам?
Слезы зазвучали в ее голосе, и, расслышав их, Адам крепче обнял ее, прижал к себе.
- Я все равно буду с тобой, - сказал он, целуя Надю в расширенные от отчаяния глаза. -
Я тебя люблю, Надечка моя, и увезу тебя в Польску. Ты поедешь со мной в мой Краков? -
спросил он.
Как будто это зависело от ее желания!
- Я куда угодно с тобой поеду! - воскликнула она. - Куда угодно, Адам, хоть на край
света! Но... как?
- Мне зараз придется уехать, - сказал он. - В двадцать четыре годины, как они сказали,
ничего не сделаешь. Но я узнаю, все узнаю, как только приеду в Краков - как забрать тебя,
как нам пожениться... И сразу напишу тебе, Надечка, все тебе сразу напишу, чтоб и ты
знала. Кажется, надо дозволеньне от моих родителей, от твоих... Я все узнаю!
- И ты уедешь... вот сейчас? - спросила Надя.
Она верила ему, каждому его слову, и прислушивалась к тому, что он говорил о
Польше, о "дозволеньне", и даже пыталась представить, как все это будет... И вдруг до нее
дошла простая мысль: да ведь он сказал "в двадцать четыре часа", значит, он прямо
сейчас должен уехать! И эти минуты, когда он держит ее в объятиях, - последние их
минуты...
Эта было так страшно своей неотменимостью, что Надя вздрогнула и заплакала.
- Ох, не плачь, моя Надечка! - просил Адам, целуя ее, губами собирая слезы с ее щек. -
Я не могу видеть твои алмазные слезки! Мы с тобой будем счастливые, вот ты побачишь...
Продолжая всхлипывать, Надя положила голову на его плечо. Адам гладил ее высоко
уложенные косы, ласково перебирал выбившиеся из них пряди и говорил что-то тихое,
любовное, мешая русские и польские слова. Надя слышала, что он рассказывает о том, как
счастливо они будут жить в Кракове. Как пойдут гулять в зеленые Планты, станут слушать
в полдень, как бьет колокол Мариацкого костела, смотреть кукольный театр прямо на
улице... Как ее будут любить его родители, потому что никого нет прекраснее Надечки и
нельзя ее не полюбить... А на Рождество они все вместе украсят елку и мать напечет
сдобу...
Она слушала все это, но на самом деле слышала только его голос - это мягкое "л", эти
нежные, любимые, любовные интонации. Дождь еще шумел за окном, но шум постепенно
превращался в тихий шелест, уже не стучали по крыше крупные капли, и только мокрые
дорожки на стекле напоминали о недавнем ливне.
- Что ты будешь делать, Надечка, пока я за тобой приеду? - услышала она. - Ты ж
закончишь школу...
- Не знаю, - сказала Надя. - Я думала, может, поступлю в художественный институт в
Москве... Но теперь...
- Но что же теперь? - горячо произнес Адам. - Не одмовляйся от этого, Надя! Мне
нравятся твои взоры. - Он улыбнулся и кивнул на лежащую на стуле фанерку с
расплывшимся рисунком. - У нас в Кракове много художников, у нас есть что рисовать -
такой красивый наш старый город...
- Ох, Адам, я совсем не могу сейчас про это думать. - Надя шмыгнула носом и вытерла
щеки ладонями. - Я думаю только про то, что ты уедешь.
- Я приеду за тобой! - повторил он. - Сразу, как смогу, приеду за тобой! И буду тебе
писать... Ты получала мои листы?
- Получала, - кивнула Надя. - Ты так хорошо пишешь, Адам, я их по сто раз
перечитывала.
- Ну вот, моя коханая, я и буду тебе писать, каждый день буду, пока мы не побачимся
опять.
- А как ты меня здесь нашел? - вспомнила Надя.
- Я не хотел до вас заходить в дом и пошел до пани Галины в ее магазин, чтоб она мне
помогла тебя вызвать, - сказал Адам. - А она сказала, что ты поехала в ваш сад, и
объяснила, как найти. И я приехал. Мне сегодня до ночи надо вернуться в Киев, только
Виктор знает, что я поехал до тебя.
Пока он говорил, Надя дотянулась до своего платья и надела его, начала поправлять
растрепавшиеся мокрые косы. И только теперь, когда она была почти одета, ей вдруг
стало стыдно, что он смотрит на нее.
- Отвернись, Адам! - покраснев, сказала она. - Мне надо одеться.
Он послушно отвернулся и, сидя на краю дивана, стал надевать брюки. Оба они хотели
скорее миновать эти неизбежные минуты - одевания, застегивания каких-то пуговиц...
Каждая секунда была теперь дорога, и им жаль было терять секунды, не видя друг друга.
Когда Адам снова повернулся к ней, Надя уже была одета, и волосы были уложены попрежнему.
- Надечка, - сказал Адам, - я хотел бы... Дозволь мне сделать тебе подарок, так?
- Какой подарок? - удивилась Надя.
- Вот этот.
Адам снова расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, потом серебряную цепочку, на
которой висел маленький нательный крестик, и снял с этой цепочки тонкое колечко.
Надя, кажется, еще раньше видела его - когда крестик качался прямо над ее лицом,
вздрагивая в такт Адамовым движениям... Но тогда ей было ни до чего, и она не обратила
внимания на необычную форму крестика.
- То наш фамильный перстенок, - объяснил Адам. - Он очень старый, еще с прошлого
века. Его дарят старшей дочке в
...Закладка в соц.сетях
