Жанр: Электронное издание
Bersen11
...евозможно было не почувствовать!
- Пошли, пошли, - поторопил Витя. - Давно началось, наверно.
Витька не обманул: Адам действительно танцевал так, что можно было забыть обо
всем. Это Надя тоже почувствовала сразу, во время первого танца, на который он ее
пригласил. Под первую же мелодию, которая зазвучала, едва они вошли на танцплощадку.
Всю недолгую дорогу до Вала Надя старалась не думать о том, как это будет - их
первый танец... Как она положит руки ему на плечи, как совсем близко окажутся его
чудесные глаза, так волнующие непонятной своей, светлой глубиною. Она невпопад
отвечала на Витькины расспросы - кажется, о том, пошел ли в армию Мишка Хвылевой
или не взяли из-за плоскостопия, да приезжал ли этим летом из Ленинграда Коля
Малышев или опять закатился на все каникулы на комсомольскую стройку...
Адам шел рядом, и она все время чувствовала его присутствие, хотя он не произносил
ни слова.
И вот они танцевали под первую томительную мелодию, и Надя боялась, что не
попадает в такт от растерянности - его рука обнимала ее талию... Впрочем, опасения были
совершенно напрасны. Адам вел ее легко, непринужденно и с какой-то особенной лаской;
сбиться было просто невозможно. Щеки у Нади пылали от скрытого волнения, которым
вся она была охвачена.
- Ты очень хорошо танцуешь, - наконец смогла она выговорить; уже звучали последние
такты "Бессаме мучо". - Наверное, вы с Витей часто на танцы ходите в Киеве?
Адам слегка наклонил голову, прислушиваясь к ее вопросу, и его щека на мгновение
коснулась ее волос. Наде показалось, что по ней пробежал разряд, как от удара молнии.
- Ходим. - Он улыбнулся. - В Киеве красивые танцплощадки - знаешь, на склонах
Днепра. Только они называются так смешно.
- Как? - спросила Надя.
Она обрадовалась, что он поддерживает разговор так же непринужденно, как танцует,
и можно не смущаться и даже смотреть в его глаза как ни в чем не бывало. Глаза Адама
светились изнутри таинственным сиянием.
- Одна называется "Кукушка", другая называется "Жаба", - ответил он.
- Почему? - удивилась Надя.
- Я не знаю точно, но, по-моему, просто из-за картинок, - сказал Адам. - Там у входа
нарисованы эти кукушка и жаба. Но я не могу понять, зачем. Просто так - засмеялся он. -
Здесь у вас так много делается просто так, мне иногда даже трудно зрозуметь! Сначала
мне бывало поэтому грустно - потому что я не розумел, чего люди хотят, а теперь...
- А теперь понимаешь? - не удержалась от улыбки Надя.
- И теперь не все розумею. Но теперь я много что полюбил. И мне уже почти не бывает
так... тенскнотно, - объяснил он.
Танец кончился. Адам отвел Надю на место и сам встал рядом с нею. Она была готова
танцевать с ним все танцы подряд, но это ведь было невозможно, как-то неловко... И Надя
протанцевала следующий танец с Костиком, который то и дело приглашал ее в прошлый
раз, а потом с Витькой, а потом уже все танцевали новомодный
быстрый твист, и она развеселилась, волнение ее немного утихло. И когда Адам
пригласил ее в следующий раз, она уже смогла взглянуть на него тем милым взглядом,
одновременно серьезным и веселым, за который ее любили друзья и от которого млели
ухажеры.
- Ты тоже очень хорошо танцуешь, Надя, - сказал Адам. - Мне даже неловко отнимать
тебя от твоих кавалеров!
- Ерунда, - засмеялась она. - Не умрут! А почему ты на инженера решил учиться?
- Почему же нет? - улыбнулся он. - Это хорошая специальность. Я буду строить дома,
разве это не нужно?
- Да нет, конечно, нужно, - слегка смутилась она. - Просто мне показалось... Мне
показалось, ты должен бы на кого-нибудь другого учиться! На художника, например.
- Я не умею рисовать. - Улыбка не сходила с его лица, когда он смотрел на Надю. - Я
люблю стихи, даже пытался писать стихи, когда учился в школе, и думал, что буду кемнибудь...
Может быть, даже поэтом.
- Почему же передумал? - заинтересовалась она.
- Потому что... Это не очень приятно объяснять... Слишком много идеологии, а мне
этого не хочется. И во всем, что связано с литературой, с искусством. Мне не хочется!
Лучше я буду строить людям дома.
- А я хочу быть художницей, - сказала Надя.
Она сама не ожидала, что вот так, вдруг, скажет ему об этом. Это было ее сокровенной,
потаенной мечтой, о которой даже мама не знала: думала, дочка просто любит рисовать,
так ведь мало ли что она любит - танцевать, например, песни слушать...
- Правда? - почему-то обрадовался Адам. - И ты уже рисуешь?
- Да, - кивнула Надя. - Но, наверно, не очень хорошо. Я занималась раньше в Доме
пионеров, но теперь нигде.
- Ты покажешь мне свои рисунки? - попросил он. - Мне очень хотелось бы поглядеть!
- Д-да... - пробормотала она. - Потом покажу... Она уже сама была не рада своим
словам. Надя вдруг подумала о своих рисунках примерно так же, как час назад думала о
своей внешности. Все эти причудливые травяные узоры показались ей такой пустой
девической забавой...
- Ты сама похожа на картину, - вдруг сказал Адам, и Надя тут же забыла и про рисунки
свои, и про сомнения. - Такой чудесный женский портрет, старинное очарование... У нас
в Кракове есть Вавельский замок, там много висит старинных шляхетских портретов. Ты
похожа на такую женщину, какие есть на них! - И, помолчав, он добавил: - Я думаю, ты
еще похожа на жену Пушкина, такое же прекрасное лицо.
Никто никогда не говорил Наде ничего хотя бы отдаленно подобного этому. Ей даже
страшно стало от той высоты, на которую возносили его слова! Она словно вдохнула
особенный, разреженный воздух, какой бывает на недосягаемых вершинах; невозможно
долго дышать таким воздухом...
Они стояли посередине танцплощадки, и Адам по-прежнему обнимал ее за талию, хотя
музыка уже кончилась.
Домой они возвращались вдвоем. Витя исчез, как сквозь землю провалился, еще в
середине вечера. Танцуя с Адамом, краем глаза Надя видела, что Витька вовсю увивается
вокруг какой-то высокой светловолосой девушки в белом платье. Наверное, с ней он и
ушел с танцплощадки. Впрочем, Наде было не до него.
Танцы еще не кончились, музыка еще звучала, но они с Адамом ушли не сговариваясь -
просто направились сразу после очередного танца к выходу... И медленно шли теперь по
Валу, но не к дому, а по аллее, вдоль которой стояли петровские пушки.
Полная луна давно взошла, весь склон Вала был залит ее серебряным светом. И лицо
Адама казалось бледнее, чем днем, и от этого его очарование становилось еще больше.
Если оно вообще могло быть больше.
- Как у вас тихо, - сказал он, останавливаясь у пушечного лафета. - Как тихо у вас, как
просто... Можно гулять до утра, чувствовать себя в одиночестве. Нет, чувствовать себя с
тобой, - сказал он.
В его словах всегда ощущалась та легкая, едва уловимая неправильность, которая
придает речи живость и глубину.
- Ведь это ужасно - когда невозможно просто так пройтись с девушкой, когда и в этом
находят что-то.. Для общего интереса! - сказал он. - У нас недавно разбирали одного
студента за то, что он шел по улице с девушкой и положил руку ей на плечо. Сказали, что
это аморально.
- А как же об этом узнали? - удивилась Надя.
- К ним подошли дружинники, прямо на улице. Записали его фамилию и факультет, и
ее тоже.
- Хоть про нее бы им не сказал, - пожала плечами Надя. - А вообще-то надо было
просто дать им по морде, этим дружинникам!
Эти слова вырвались у нее невольно. Очень уж ее возмутила рассказанная Адамом
история! Но она тут же подумала, что, наверное, слишком грубо высказала свое мнение.
- Может быть, - улыбнулся Адам. - Но в таком случае это приходилось бы делать
каждый день. Здесь эти собрания бывают слишком часто. Недавно разбирали еще одного
парня, потому что с танцплощадки пришла бумага, а в ней было написано, что он нарушал
стиль танца! Ты что-нибудь понимаешь? Как это можно нарушить стиль танца, и при чем
здесь собрание факультета? Но никто даже не возмущался: все привыкли.
Надя не знала, что на это сказать. У них в школе ничего подобного не было. Бывали,
правда, диспуты, но все больше на разные интересные темы - "Что такое счастье?",
например. Да вообще-то никто и не решился бы пройтись по Чернигову в обнимку с
девушкой. Вернее, ни одна девушка не решилась бы так себя вести, и она сама, пожалуй,
тоже.
И в ту же минуту Надя подумала: если бы Адам положил руку ей на плечи, она забыла
бы, идет ли днем по людной улице или по пустой аллее ночного Вала...
Словно в ответ на ее мысли, в конце аллеи показалось несколько человек. Надя не
сразу узнала их издалека, и только когда они подошли совсем близко, она поняла, что во
главе компании идет Костик, ее главный танцевальный партнер. Вид у всех четверых
парней был мрачный и не оставлял сомнений в их намерениях. Ну, еще бы, дали бы они
какому-то заезжему хлыщу за здорово живешь уводить из-под носа лучшую девушку!
- Гуляете? - небрежно поинтересовался Костик, останавливаясь в двух шагах от них. -
Надя, ты иди домой, тебя вон Генка проводит, - не допускающим возражений тоном
заявил он.
Но тут Костик, конечно, ошибся. Может, кто-нибудь другой воспринял бы его наглый
тон как не допускающий возражений - только не Надя. Еще не хватало, чтобы кто-то
указывал, что ей делать и куда идти! Она даже рассердиться не успела - ей просто стало
смешно.
- Да-а? - протянула она, глядя прямо на него и слегка прищуриваясь, как будто свет
луны стал слишком ярким. - Еще что скажешь? - И, не дожидаясь ответа, решительно
добавила: - А ну, отойди с дороги, дай пройти!
Вот уж у нее точно был при этом такой голос, что мало кто решился бы возражать!
Похоже, Костик слегка опешил. Все-таки он не очень хорошо знал Надю - так, танцевал
пару вечеров, и учились они в разных школах.
Неизвестно, что он ответил бы на ее сердитый приказ; может быть, дело приняло бы не
совсем безобидный оборот. Даже наверняка так оно и было бы: все-таки хлопцев было
четверо, и вид у них был решительный. Да и Адам, стоявший рядом с Надей, незаметно
шагнул вперед... Но сделать что-нибудь решительное ни один из них не успел.
- Хлопцы, що це такэ? - раздалось за спиной у Нади и Адама. - Чего это вы дружку
моему даже прогуляться спокойно не даете? Ну-ка, Костя, отойдем на минутку!
Обернувшись, Надя увидела Витьку - впрочем, она и так узнала его по голосу. В его
голосе сквозила насмешка и уверенность в собственных силах, которую сразу чувствует
противник. Правда, едва ли можно было считать противником Костика с его компанией.
И уж конечно, не мог его считать противником Витька, помнивший Костика сопливым
пацаном, которому не раз доводилось запросто давать по шее. Потому его голос и звучал
так весело.
- Да вы идите, идите, гуляйте, - сказал он Наде с Адамом. - Ну что вы стали, как
маленькие, ей-Богу? Мы тут с хлопцами побалакаем трошки!
Адам недоверчиво посмотрел на друга, а Надя засмеялась и легонько дернула своего
спутника за рукав белой рубашки.
- Пойдем и правда, - сказала она. - Да ты не бойся, Витя драться с ними не будет, ему
помощь не нужна!
С этими словами она крутнулась на маленьком каблучке - так, что взметнулась голубая
юбка, - и легко пошла в обратную сторону по аллее. Адаму ничего не оставалось, как
последовать за нею.
- Может быть, мне все-таки не надо уходить? - спросил он, догоняя Надю, но не
переставая оглядываться. - Почему ты знаешь, что Вите не придется с ними подраться?
- Да ну, - засмеялась Надя, - какая драка, ты что! Они ж маленькие еще. Так,
выставляются просто. У нас же туг спокойно, ты же сам сказал, - добавила она для пущей
убедительности.
Надя даже рада была этому неожиданному приключению: зато ее смущение совсем
прошло, сменилось беспричинной легкостью. Теперь она шла рядом с Адамом, краем
глаза любуясь его смущением, и поддразнивала его своим весельем и задором.
- Все-таки... - сказал он, - ...это как-то...
- Да никак это! - продолжая улыбаться, покачала головой она. - Правда, Адам, это же
все смешно и больше ничего! Пойдем... - И Надя снова потянула его за рукав.
Но в ту секунду, когда она невольно дотронулась до его локтя, Надю снова охватило
смущение, от которого, как ей казалось, она совсем было избавилась. Она не могла
чувствовать себя с ним так непринужденно, как с Витькой, да как с кем угодно! Этот его
взгляд из глубины глаз, и какие-то неведомые чувства, от которых лицо его меняется так
мгновенно, так для нее необъяснимо...
Надя снова отвела глаза и невольно пошла быстрее. Адам тоже прибавил шагу, и до
дому они дошли в молчании.
Все эти дни позднего лета слились для Нади в стремительный и волшебный
круговорот. Конечно, они виделись с Адамом каждый день. Да и как было не видеться,
когда двери в их квартирах почти что и не закрывались? Так оно и всегда бывало, когда
Витька приезжал на каникулы. Их старый, стоящий на центральной, но тенистой и тихой
улице двухэтажный дом и состоял-то всего из двух квартир на втором этаже; внизу
располагалась контора ОРСа. Так что они были друг другу единственными соседями и
близкими людьми, и Надя к этому привыкла.
Но в этот раз все было иначе, чем всегда, и сердце у Нади вздрагивало, когда хлопала
соседская дверь на лестнице, а через полминуты Витька кричал из прихожей:
- Надь, мы на речку, пойдешь с нами?
Конечно, она шла с ними на Десну, и в кино, и на танцы, и повсюду - даже просто
посидеть вечером в скверике у памятника Богдану Хмельницкому. Впрочем, в скверике
они с Адамом чаще всего сидели вдвоем. Витька только из дому выходил вместе с ними,
но уже на углу, у аптеки, исчезал. Наверное, шел на свидание со своей блондинкой.
И можно было часами гулять вдвоем с Адамом по ночному тихому городу, и смотреть
на огромные августовские звезды в просветах каштановых веток, и слушать, как он читает
по-польски стихи о любви - непонятные, волнующие душу...
Когда Адам читал их, голос его становился таинственным и еще более глубоким, чем
обычно - хотя глубже уже, кажется, было невозможно. Он произносил строчки, смысл
которых Надя едва различала сквозь незнакомую оболочку слов, и ей казалось, что вся
душа ее прикасается к чему-то настолько чистому и высокому, что и выдержать долго
невозможно.
Не то чтобы она уж совсем не читала стихов - читала, конечно. Пушкина любила, и
Константина Симонова, и некоторые стихи Евтушенко ей нравились. Но когда она
слушала Адама, все менялось совершенно. Она чувствовала, что за удивительными,
гармоничными созвучиями трепещет какая-то особенная жизнь - живет его душа, такая же
сложная и тонкая, как весь его облик.
Надины рисунки он увидел почти накануне отъезда. Наверное, Надя так и не решилась
бы показать их, но Адам сам напомнил о данном однажды обещании.
- Надечка, мне очень хочется увидеть, - сказал он, глядя на нее прозрачными своими
глазами; Надя все могла сделать под этим глубоким, нежным взглядом. - Или ты думаешь,
как будто я говорю неправду?
- Нет, я так не думаю, - покачала она головой. - Пойдем к нам, покажу.
Утром дома никого не было: отец был на работе, а мама пошла на рынок Надя
принесла из своей комнаты папку с рисунками и положила на стол перед Адамом.
Рисовала Надя акварелью. Ей казалось, прозрачность этих красок лучше всего
подходит для того, чтобы передать красоту мира - каким она его видела. Весь он
проникнут красотою насквозь, и краски поэтому должны быть прозрачными.
Особенно Надя любила рисовать ягоды; теперь, в августе, ей было просто раздолье.
Весь их сад на берегу Десны, в который, начиная с весны, каждый день ездил отец, или
мама, или она сама, - был усажен ягодными кустами. Больше всего ей нравился
крыжовник. Надя была уверена, что красивее его просто быть не может ягод, и даже
обижалась немного на Чехова: зачем он написал про крыжовник с таким
пренебрежением?
У самой калитки рос "английский желтый" - некрупные золотистые ягоды, светящиеся
изнутри семечками-огоньками. А рядом - тоже желтый, но уже с медовым, янтарным
оттенком; тот назывался почему-то "финик". Был еще очень красивый сорт с дурацким
названием "индустрия" - красный, и ягоды похожи на капли, которые тянутся к земле, но
все никак не упадут с ветки. И маленький, яркий, похожий на паречку "авенариус", и
зеленый "бутылочный" - тот уже, правда, на соседском участке.
Рисунки, на которых был изображен крыжовник, и разглядывал Адам, сидя за круглым
столом в самой большой комнате. Надя стояла рядом, теребила бахрому на длинной
скатерти и через его плечо смотрела на свои рисунки, немного не узнавая их, потому что
пыталась увидеть его глазами.
Волнуясь, она ждала, что он скажет: хорошо ли, плохо ли, похоже ли? Но, к ее
удивлению, Адам сказал совсем не о сходстве или несходстве ее рисунков с настоящим
крыжовником.
- Как все это похоже на тебя, Надя, - произнес он, поднимая глаза и оборачиваясь к
ней. - Мне кажется, они говорят, эти ягоды - так же, как ты. Таким твоим голосом, даже
звенят!
С этими словами он вдруг взял ее руку в свою и поднес к губам. Вообще-то Адам часто
целовал Надину руку, она уже почти привыкла к тому, что он делает это так же просто,
как другие здороваются. Даже Полина Герасимовна привыкла, хотя ужасно смущалась
сначала.
Но сейчас он поцеловал ее руку совсем по-другому - может быть, слишком порывисто -
и сжал ее пальцы чуть крепче, чем обычно. Или просто дольше задержал у своих губ?
Надя замерла, забыв про рисунки и боясь пошевелиться. Она прислушивалась к его
дыханию, к прикосновению его губ, которое чувствовала не только пальцами, но и всем
телом...
Чернигов действительно был тихим городом, а в их огромной квартире всегда стояла
какая-то особенная тишина - не тишина даже, а глубокий, ненарушимый покой. Может
быть, это чувство возникало из-за высоких потолков, или из-за того, что окна всегда были
немного затемнены ветками каштанов, или из-за скрипа половиц, крашенных в меднокоричневый
цвет.
Половицы скрипнули; Адам отодвинул стул. Он так и не отпустил ее руки, поднявшись
из-за стола и замерев на мгновение, перед тем как привлечь Надю к себе.
- Надечка, коханая моя, - прошептал он, - как мне тяжко от тебя уезжать...
Надю и так уже пронизывало током от его прикосновения. А когда Адам обнял ее за
плечи, она вздрогнула так, что, пытаясь скрыть эту дрожь, сама прижалась щекой к его
плечу, спрятала лицо у него на груди. Но, наверное, он хотел смотреть ей в глаза, и
поэтому положил ладони на ее щеки, поднял вверх ее пылающее лицо, одновременно сам
к нему наклоняясь.
- Ты мне снишься каждую ночь, - сказал он; его глаза были теперь так близко, что Надя
неясно различала их - только глубокое, светлое море перед самыми своими глазами. -
Каждый день я тебя вижу, и все равно ты мне снишься каждую ночь, моя Надя...
Она не знала, что сказать, и дыхание у нее прерывалось.
- Не уезжай! - само собою вырвалось у нее. - Не уезжай, Адам!
- Я не хотел бы уезжать от тебя, моя коханая, - прошептал он едва слышно. - Как не
хотел бы...
Его голос дрогнул, прервался, и в следующее мгновение Надя почувствовала, как губы
его прикасаются к ее губам - первым в ее жизни поцелуем.
Может быть, это и не поцелуй даже был. Они просто замерли, почувствовав
соприкосновение губ, и не могли пошевелиться. В тишине комнаты бесконечно длилось
это трепетное любовное прикосновение.
Адам первым откинул голову назад, словно для того, чтобы яснее увидеть Надино
лицо. Но тут же снова его глаза оказались совсем близко. Он обнял ее так крепко, как
будто они стояли где-нибудь на перроне и прямо сейчас им предстояло расстаться.
Тут Надя наконец вскинула руки, положила ему на плечи.
- Не уезжай! - в отчаянии повторила она.
Еще полчаса назад она совсем не думала о том, что он скоро уедет. То есть она
понимала, что уже двадцать восьмое августа, и даже знала, что Витька позавчера ходил за
билетами. Но она настолько не могла себе этого представить, что даже не вспоминала о
разлуке. И вот теперь, в это мгновение первого робкого поцелуя, Надя впервые поняла,
что им придется расстаться - и совсем скоро, через какие-нибудь два дня...
Эта мысль показалась ей такой ужасной, что она судорожно сжала ладони на его
плечах и едва не вскрикнула. И он тут же почувствовал ее страх, ее отчаяние, и стал
целовать ее лицо, не разбирая, к чему прикасаются губы - к глазам, губам, щекам... По
щекам уже текли слезы.
- Я приеду, - задыхаясь от волнения, шептал Адам. - Як Бога кохам, приеду, Наденька
моя, приеду к тебе совсем скоро! Я тебя люблю...
Та трепетная и сложная жизнь, которую она всегда чувствовала в нем, теперь рвалась
наружу, вся была устремлена на нее, и Надя обо всем забыла, все глубже погружаясь в
стремительный поток его души.
Оба они не знали, встреча это была или прощание.
Глава 10
Лето, против всех ожиданий, пролетело незаметно.
Началось оно с того, что мама все-таки не поехала к Юре. То есть она уже совсем было
собралась, даже позвонила в авиакассы и узнала, что билеты в Южно-Сахалинск есть на
любое число, только покупай. И все-таки Юре удалось ее отговорить; правда, Ева в этом и
не сомневалась. Она прекрасно знала, что брат не только сам делает то, что считает
нужным, но и других заставляет соглашаться со своими поступками. Он всегда был такой,
с самого детства.
Хотя вообще-то неправильно было так это называть. Никого он не заставлял, совсем
по-другому... Просто умел сказать так, что любой человек сам понимал: Юра
действительно должен поступить именно так, как говорит, и обижаться тут не на что. Он
не кричал, не уговаривал, но убеждал безоговорочно - непонятно чем, может быть,
интонациями или прямым, как у отца, взглядом.
- Ну что, не летишь? - спросила Ева, когда мама положила трубку.
- Нет, наверное, - помедлив, ответила та.
Еву удивило и даже расстроило выражение маминого лица - не просто печальное, но
какое-то виноватое.
- Что это ты, мам? - спросила она. - У него разве случилось что-нибудь?
- Ничего не случилось, - покачала головой Надя. - Говорит, все в порядке, возьмет
отпуск при первой возможности. И чтобы я не вздумала лететь, а болела от его имени за
Полинку.
Полинка поступала этим летом в Строгановское, и, конечно, Юра был прав.
- Тогда что же? - осторожно спросила Ева. - Почему ты так расстроилась?
Мама не ответила, вышла из комнаты. А когда Ева прошла вслед за нею на кухню, лицо
у Нади уже было спокойное - такое, как всегда. Как будто и не было этого печального и
виноватого выражения.
Что ж, они все уже привыкли к тому, что Юра отдалился от дома. То ли Сахалин был
тому причиной - все-таки уже три года он там, - то ли сам его характер: сдержанный, при
необходимости жесткий и совершенно закрытый для окружающих, даже для любящих
родных.
Ева не понимала только, как же это произошло. Как из добродушного, похожего на
медвежонка мальчика вырос мужчина, в характере которого даже она не могла не
чувствовать суровости? Правда, в глубине души Ева не верила, что Юрка вот такой и есть,
каким кажется всем; с нею он всегда был как-то по-особенному ласков.
И, конечно, вся история его неудачной женитьбы... Пытаясь примерить на себя то, что
произошло между ее братом и Соней, Ева думала, что сама она, наверное, жить не смогла
бы после этого. Но то она, с ее преувеличенной чувствительностью, с бесконечными
сомнениями в себе - со всем тем, что Денис справедливо называл переливаниями из
пустого в порожнее.
Правда, они все тогда были расстроены, пытались сочувствовать Юре, чуть не шепотом
разговаривали, когда он приходил домой, - как будто в квартире кто-то умер. Сам Юра,
пожалуй, казался тогда самым спокойным из всей семьи. Разве что работать стал больше,
хотя больше уже, кажется, было некуда.
Так что нельзя же всех мерить собственными несуразными мерками!..
И вообще, Ева уже привыкла, что жизнь любого мужчины - тайна для нее за семью
печатями; брат не являлся в этом смысле исключением. Как они там живут в своей
динамичной и подчиненной житейской логике жизни, что их волнует, кроме вещей,
которые можно потрогать руками, и волнует ли что-нибудь вообще?
По сути, все мужчины жили для нее на Сахалине, и Ева уже смирилась с этим.
Она вообще со всем смирилась - со всей своей жизнью. То ли характер был не
борцовский - даже наверняка не борцовский, - то ли просто не видела смысла в какой бы
то ни было борьбе. А за что, собственно, бороться? За то, чтобы что-то значить в жизни
Дениса? Чтобы собственная жизнь была наполнена каким-то смыслом? Все это были
слишком ускользающие материи, к таким не может быть применимо само понятие
борьбы...
Для Евы лето началось как обычно.
В школе было тихо, и от этого знакомые коридоры казались особенно просторными;
Ева любила этот затихший простор.
Она уже поучаствовала в письменном экзамене по литературе: проверила выпускные
сочинения одиннадцатого класса, даже успела поспорить с еще одной словесницей,
Ириной Васильевной, которая считала, что одно из сочинений не тянет на медаль и они
недостойно будут выглядеть с ним в гороно.
В общем, все было как всегда. Ева приходила в школу каждый день, потому что отпуск
у нее начинался в июле, и доделывала какие-то мелкие дела, на которые вечно не хватало
времени в учебном году, когда кругом кипела бурная ученическая жизнь.
Освобождалась она, конечно, раньше обычного и уходила домой когда хотела. У них в
школе вообще все строилось на полном доверии: раз учитель считает, что уже закончил
дела, значит, может идти домой. Ева благодарна была Мафусаилу за то, что он завел
именно такой стиль отношений. Да ему и все были за это благодарны.
Мафусаила она и повстречала у выхода, уже в вестибюле. Его кабинет находился на
первом этаже, и, кажется, он специально вышел в коридор, чтобы позвать Еву к себе.
- Зайдите ко мне, пожалуйста, Ева Валентиновна, - громко сказал он, когда она
обернулась на его голос. - А я уже собирался в учительскую к вам подняться.
Ева не испытывала ничего похожего на испуг, когда ее вызывал директор. Да и чего ей
было бояться? Все, что она делала в школе, было настолько на виду, что Эвергетов,
пожалуй, знал об этом лучше, чем она сама. Поэтому она спокойно вошла вслед за ним в
небольшой кабинет и села за
...Закладка в соц.сетях
