Жанр: Электронное издание
Bersen11
...ебе над откосом глубокого оврага, Ева вдруг
подумала: "А может, лучше бы мне было не догадаться, где он..."
Но она тут же отогнала эту никчемную мысль и ускорила шаг.
Куполов было несколько, все они были друг на друга похожи, несмотря на свою
разноцветность, и Ева напрасно всматривалась в них, стоя над оврагом и глядя вниз по
склону.
Ей показалось было, что один из парящих в воздухе людей и есть Денис, но глаза у нее
слезились от ветра, которого она совсем не чувствовала, пока шла между домами, и надо
было подойти поближе, чтобы узнать Дениса наверняка.
Оглядевшись, Ева увидела довольно широкую и пологую тропинку, ведущую со склона,
и пошла по ней вниз, то и дело скользя на влажной глине. Сапоги у нее были удобные, без
каблуков - легкие такие, мягкие осенние сапожки, привезенные папой из Германии
вместе с забытым у Дениса зонтиком.
"Хорошо, что снега нет, - подумала Ева, спускаясь. - Все-таки круто здесь, так и голову
можно сломать".
Она просто так подумала - "голову сломать", мысленно произнесла эти слова, не
осознавая их истинное значение. Но тут же представила, что Денис, может быть, летает
сейчас над этим скользким склоном, и завиток на его затылке... Еве стало страшно, и еще
быстрее, почти бегом, хватаясь за какие-то кусты, она устремилась вниз.
Конечно, он был здесь! Только не под тем ярко-синим куполом, под которым ей сразу
померещилась его фигура, а совсем под другим, пестрым, похожим расцветкой на
бабочку-махаона. Ева уже довольно долго спускалась по тропинке, так и не видя Дениса,
потом наконец обернулась - и тут же заметила его.
Оказывается, он еще только собирался прыгать: может быть, пришел недавно, а может,
это был уже не первый его прыжок. И он был совсем близко - Ева даже лицо его видела
снизу, стоя под откосом, даже родинка почудилась ей в правом уголке его губ...
То ли оттого, что день был такой же пасмурный, как тогда, в Крыму, то ли по другой
какой-нибудь причине, - ей вдруг показалось, что ничего не было... Не было всех
нелепостей этих лет, и его равнодушия не было, и их невстреч, и безразличия в его голосе
- ничего! Только те минуты, когда он целовал ее в тумане, и потом - когда она впервые
почувствовала жар его тела в темноте и когда он рассказывал ей о раскопках и предках и
ласково гладил ее голову, лежащую на его плече... Все минуты, когда им так хорошо было
вдвоем, что невозможным казалось разомкнуть объятия!
Ева смотрела, как медленно, долго, словно в кино, двигаются его ноги к обрыву, как
отрывается он наконец от земли, взмывает в небо и летит. Летит над нею, летит мимо
нее, улетает от нее, подхваченный легким ветром, - над землей, к Гребному каналу, к
далеко и тускло поблескивающей Москве-реке...
Они должны расстаться, это неизбежно, не судьба их свела! Ева и сама не понимала,
почему почувствовала это так ясно, глядя, как трепещет, парусом натягивается параплан
над Денисовой головой, - как будто им предстояло расстаться прямо сейчас. Боль от этого
неожиданного осознания неизбежности была такой острой, что Ева остановилась прямо
посередине склона.
Бабочка-параплан невысоко парил над землей, но дотянуться до него было
невозможно.
И вдруг ей показалось, что параплан складывается, схлопывается. Как будто он и
правда был бабочкой и решил сложить крылья от усталости! Ева не могла понять, что же с
ним случилось, почему, - только смотрела застывшими глазами, как складывается яркий
купол, мгновенно становится темным в безразличном небе - и человек, висящий под
куполом, камнем летит вниз...
В глазах у нее потемнело, все тело содрогнулось, как будто от удара о землю, она не
поняла - закричала ли, закрыв глаза, или сразу побежала вниз по склону.
Напрасно она думала, что успела далеко спуститься в овраг: теперь ей казалось, будто
она бежит так долго, что за это время можно умереть, воскреснуть и умереть снова. Кусты
то и дело закрывали от нее Дениса, упавшего где-то ниже, и Ева думала, что в эти-то
минуты он и умрет - как раз в эти, когда скрывается от нее за голыми ветками кустов... То
есть она не думала, это невозможно было назвать мыслями - то, что с нею происходило.
Она бежала вниз, проклиная тропинку за множество извивов и ненужных,
бессмысленных поворотов, и видела только сложившийся параплан на сырой земле и
скорчившуюся человеческую фигуру рядом со смятым куполом...
Поскользнувшись на бегу, она подвернула ногу, упала плашмя, тут же вскочила и
побежала дальше - уже напрямик, через кусты, не замечая, что все пальто у нее вымазано
грязью, и руки тоже, и нога болит при каждом шаге...
Задыхаясь, она остановилась наконец рядом с упавшим парапланом.
Оказывается, Денис не лежал, а сидел на корточках, наклонившись над стропами
параплана, которые показались Еве спутанными, но для него, наверное, были
расположены в каком-то понятном порядке.
Что он просто сидит на корточках и распутывает стропы, она поняла еще прежде, чем
разглядела все это подробно. По тому облегчению поняла, которое испытала, наконец
добежав до него!..
Он был жив, и ничего не было сейчас важнее, и все было забыто, что мучило ее
полчаса назад: эти глупые мысли о расставании, о судьбе... Какая может быть другая
судьба, кроме той, что связана с ним - с его перемазанным грязью, сердитым, любимым
лицом, и глубокой царапиной на щеке, и красными от холода пальцами, распутывающими
эти дурацкие стропы!..
Тяжело дыша, обхватив себя за плечи руками, словно это должно было остановить ее
на бегу, Ева выговорила:
- Ты живой... Диня, ты же живой!
И, присев рядом с ним, заплакала, уткнувшись лбом в его залепленное глиной плечо.
Слезы лились таким потоком, что Еве показалось, будто он не иссякнет никогда.
Неизвестно, сколько она плакала бы, прижимаясь лицом к грязному рукаву Денисовой
куртки, если бы не почувствовала вдруг, что он отдергивает руку.
- Ты что тут делаешь? - услышала она его голос. - Е-мое, да откуда ты тут-то взялась,
а?!
Ева подняла глаза. Лицо Дениса было теперь совсем рядом с ее лицом, и вот так,
вблизи, оно показалось ей широким от гнева.
- Я... - произнесла было она, но Денис, кажется, не ждал от нее ответа.
- Что ты тут Анну Каренину с Вронским разыгрываешь? - медленно, сквозь зубы
выговорил он. - Не мешай ты мне, не мешай ты мне жить! - Голос его сорвался. - Сколько
я буду с тобой нянчиться, надоело мне все это хуже горькой редьки!
- Но я думала, ты... - побелевшими губами прошептала Ева. - Я только потому, что
думала, что ты...
- Да живой я, что мне сделается? - выкрикнул он. - И что это меняет, можешь ты мне
сказать?! Ну, считай, что я разбился насмерть, и отстань ты от меня наконец! Не мешай
мне!
Может быть, последней своей фразой он хотел только сказать, чтобы она не мешала
ему распутывать эти стропы, - Денис снова склонился над ними, как будто Евы и не было
рядом. Но все, что он сказал, до последнего слова, зазвенело в ее ушах жутким
колокольным гулом, в котором умолкли все другие звуки...
Медленно поднявшись, по-прежнему не чувствуя ни боли в ноге, ни холодной грязи на
руках, Ева пошла вверх по откосу.
ЧАСТЬ 2
Глава 1
Надя не помнила, с каких пор перестала думать о своей семейной жизни.
Вернее, она не помнила, с каких пор семья сделалась ее жизнью настолько, что думать
о ней как-то отдельно стало уже просто невозможно. Нормальный человек не думает ведь,
как он дышит... Может быть, даже день какой-то был, в который это произошло. Даже
наверняка был - Надя помнила все дни, в которые происходили главные события в ее
жизни. Точно помнила даже числа, не то что месяц или год.
Но вот с каких пор это вошло в нее по-настоящему, как вдох - Валя, дети, и что она его
жена, мать его детей, - этого Надя вспомнить не могла, как ни старалась.
Правда, она и сама не понимала, зачем так уж старается это вспомнить и почему
именно теперь.
Юра уехал давно, она уже привыкла думать о нем как о далеко живущем взрослом
сыне. И, может быть, это было лучше, чем видеть его рядом с собою в Москве, но в том
тщательно скрываемом отчаянии, в котором он находился после развода с Соной...
Полинка поступила все-таки в Строгановское, хотя Надя до последней минуты не
верила, что это произойдет. Даже потихоньку от своей шебутной младшей дочки сходила
туда, когда закончились экзамены, и сама посмотрела списки.
Валя работал как обычно - с тем ровным и непреклонным усилием, которое всегда
было ему присуще. Его неприятности и трудности не выходили за рамки таких забот, из
которых и должна состоять жизнь, чтобы не застыть в мертвом оцепенении.
Конечно, Ева... Но Ева тревожила ее всегда, Надя никогда не была спокойна за нее, и
это тоже не могло быть какой-то новой причиной для того, чтобы вдруг начать
оглядываться на свою жизнь.
"А может, просто возраст, - подумала она, перепрыгивая через лужу у одной из
ведущих во двор арок - прямо под симоновской мемориальной доской. - Даже скорее
всего просто возраст..."
Но тоже - ей шел пятьдесят первый год, для матери троих взрослых детей это был
совсем не тот возраст, в котором можно считать себя старой и подводить итоги семейной
жизни.
Да Надя еще и выглядела моложе своих лет. Та странная и выразительная
удлиненность черт, из-за которой в юности она казалась серьезнее, чем была на самом
деле, - в зрелые годы сделала весь ее облик на редкость гармоничным.
"Бог ты мой, о чем я думаю, - одернула она себя, уже открывая дверь квартиры. -
Нашла себе заботу!"
Она ходила в аптеку за лекарством для Евы и вообще-то думала больше всего о том,
давать или не давать дочери выписанные невропатологом таблетки. Надя еще в аптеке
распечатала маленькую коробочку, достала аннотацию. Она читала про апатию и
реактивную депрессию и в душе все-таки не верила: неужели все это происходит с ее
самым беззащитным ребенком, и неужели это настолько не может пройти само собою,
что нужно принимать лекарство?
До сих пор не было в Евиной жизни ничего, на что не хватило бы маминой души.
"Но счастливой ее сделать - этого я же не могу..." - подумала Надя и, вздохнув,
положила аннотацию обратно в коробочку.
Едва ли и таблетки могли сделать дочь счастливой, но, может быть, они хоть помогли
бы вывести ее из состояния безысходности и безразличия, которое пустотой стояло в
Евиных расширенных глазах.
Нади не было дома в тот момент, когда Ева вернулась откуда-то в таком ужасном
состоянии. Они с Валей приехали с дачи поздно вечером, и Надя едва сознание не
потеряла, увидев в прихожей брошенное на пол грязное пальто и сапожки, похожие на
комки глины.
И, главное, этот пустой взгляд, которым Ева посмотрела на нее, когда она вбежала в
детскую...
Ночью нога у Евы распухла, поднялась температура, и, не вызывая "Скорую",
Валентин Юрьевич сам повез ее в Боткинскую больницу - благо от дома недалеко
Перелома, к счастью, не оказалось, даже вывиха не обнаружили - да иначе Ева, наверное,
и не смогла бы сама дойти домой. Но растяжение оказалось сильное, и дома ей
предстояло провести немногим меньше времени, чем даже с переломом.
- Ты хотя бы на такси домой добиралась? - хмуро спросил Валентин Юрьевич, когда,
поддерживая Еву с обеих сторон под руки, они вышли втроем из больницы и сели наконец
в машину. - Как только связку не порвала, уму непостижимо!
Ева молчала, и отец не стал переспрашивать.
Надя сразу догадалась, что Ева скорее всего объяснилась с Денисом. Но в чем состояло
это объяснение, как оно произошло, где, почему закончилось так ужасно для ее дочки, -
этого она, конечно, не знала. А узнать хоть что-нибудь от Евы было невозможно. Да и
жестоко было бы ее расспрашивать...
Кажется, не было на всем белом свете ни одного человека, которого Надя ненавидела
бы так, как Дениса Баташова.
До нее никак не доходило, как может он - здоровый, веселый, ничем в жизни не
обремененный - ни за что мучить ее дитя. Конечно, она не часто видела Дениел, а в
последнее время и вовсе не видела. Но все ей стадо ясно еще в тот вечер, когда он впервые
пришел к Еве на день рождения шесть лет назад.
Надя помнила, как сердце у нее похолодело и оборвалось, когда она заметила
снисходительный взгляд, которым он встречает смятенный и робкий взгляд ее дочери, и
это хозяйское выражение в его глазах...
В том, что она не ошиблась в своих догадках, Надя убедилась очень скоро. По тому, как
Ева ждала его звонка - вечно ждала, никогда не звоня сама. По тому, как, краснея и
бледнея от необходимости врать, договаривалась по телефону с завучем о внезапном
выходном среди недели - всегда после Денисова неожиданного звонка, - и ключ от
бабушкиной квартиры исчезал назавтра из шкатулочки в буфете...
Надя десятки раз порывалась сказать Еве, что нельзя же так забывать о себе, что лучше
бы не встречаться с мужчиной, который даже заботы по устройству этой встречи
перекладывает на женщину. Но что толку было говорить, когда Евины глаза после этих
редких встреч то светились счастьем, то подергивались такой знакомой, такой глубокой
поволокой, что у Нади сердце вздрагивало?
Ничего не поделаешь - такая, значит, судьба у ее дочки: лететь, как бабочка на огонь.
Но, думая о Еве всегда, и всегда с тревогой, Надя хотя бы сознавала неизбежность
происходящего. Другое дело Юра - тот просто из себя выходил при одном только
упоминании о Евином возлюбленном.
- Я его убью когда-нибудь, честное слово! - говорил он, когда Ева уходила на свидания
с Денисом и по смущенному сиянию ее глаз было понятно, куда она пошла. - Вот сволота!
Такая женщина ему досталась... Ни хрена не понимает, только и умеет, что ноги об нее
вытирать!
А кто понимает? - то ли Юре, то ли себе возражала Надя. - Юрочка, ты же сам
мужчина... Разве вы таких замечаете? У нее же и не было никого никогда - случайно, что
ли? А он все-таки красивый, интересный, и не подонок вообще-то, наверное... Да как все
он! И она же сама его любит, и сама на все согласна - что тут поделаешь?
- С ней ничего, конечно, не поделаешь, а вот ему бы... - сердито бормотал Юра.
Надя прекрасно знала, что ее сын не терпит ситуаций, в которых ничего нельзя
сделать, и не очень-то верит в их существование. Вернее, не очень-то верил до того, как
Сона сказала, что возвращается домой... Надя и сама была такая в юности, и это, пожалуй,
оказалось единственным, в чем Юра был на нее похож.
Он уходил на работу и, встречаясь с Евой, ничем не давал понять, как относится к ее
роману: Юриной сдержанности всегда можно было позавидовать.
А потом он уехал, и некому стало злиться на Дениса.
А потом все это и вовсе сделалось каким-то привычным. Как будто всегда так оно и
было: Ева живет с каким-то всем им посторонним человеком - даже не живет, а
подживает, как говорили Юрины медсестрички в Склифе. Что ж, у всех так. Некоторым
везет, и они выходят замуж по любви. Но далеко не многие. То есть это им кажется, что
везет, на самом деле жизнь показывает, что большинство вышедших замуж по любви
вскоре разводятся.
Набор этих нехитрых истин подтверждался каждый день. Евина история была всего
лишь еще одним, не самым жестоким, подтверждением...
И вот эта история, кажется, завершилась, и Ева вторую неделю лежит в кровати,
смотрит в стенку пустыми глазами, а врач выписывает ей таблетки для счастья.
Когда Надя вернулась из аптеки, Ева спала. Может быть, правда, делала вид, будто
спит: сразу открыла глаза, услышав скрип двери. В комнате стоял полумрак пасмурного
зимнего утра, окно перечерчивали голые ветки высокого клена. С веток длинными
комками свисал снег, больше похожий на рыхлый лед. Тени от ресниц на Евиных щеках
тоже были похожи на темные ветки.
- Спала, Евочка? - спросила Надя, присаживаясь на стул рядом с ее кроватью. - Как
твоя нога?
Она всегда спрашивала только про ногу, как будто это было главное в дочкиной
болезни.
- Не знаю, не вставала еще, - ответила Ева.
- Так с ночи и не просыпалась? - удивилась Надя. - А мне показалось, вы с Полинкой
еще затемно разговаривали.
- Разговаривали, - кивнула Ева. - Когда она в институт собиралась. Она совсем не хочет
там учиться, ты знаешь?
- Не знаю, - помедлив, произнесла Надя. - Может, ей и кажется, что не хочет, ну и что
теперь? Полинке если во всем потакать, она на Луну разве что захочет, да и то ей надоест
через неделю.
Лицо у Нади стало строже - оно всегда таким становилось, когда речь заходила о
непредсказуемых желаниях и поступках ее младшей дочери.
- Но так же тоже нельзя, - возразила Ева. - Она же идет туда как на каторгу. Думаешь,
долго это продлится?
Наде не очень хотелось рассуждать на эту тему, но она заметила, что Ева, наоборот,
старается говорить о чем-нибудь простом, поддающемся обсуждению и рассуждению, - и
втайне обрадовалась, что хоть какой-то интерес появляется в дочкиных глазах.
- Полинка талантливая у нас, - сказала Надя. - Я, конечно, не великий специалист, но
все-таки по картинам ее вижу... Да и учителя говорили в художественной школе, и
поступила легко. Но таким, как она, вот именно что и легко талант свой промотать! Ей
рамки нужны. Как картине, - улыбнулась Надя.
- То сама говорила, Полинка лучше знает, что ей надо. - Какое-то подобие ответной
улыбки мелькнуло и в Евиных глазах. - То теперь - рамки...
- Когда так, когда эдак, - пожала плечами Надя.
Когда "так", а когда наоборот "эдак", она не могла бы объяснить в общем и в целом,
но в каждом случае чувствовала точно.
- Тебе, наверное, просто жалко, чтобы она Строгановку бросала. - Улыбка наконец
тронула Евины губы. - Правда, мам, признайся - жалко, да?
- Ну жалко, конечно, - кивнула Надя. - У самой-то не получилось...
- А почему, мам? - спросила Ева. - Почему не получилось?
- Да как-то... Папе надо было помогать, ты маленькая, болела все время, Юрка
родился...
- Странно все-таки, - недоуменно произнесла Ева. - Я, знаешь, как-то не думала раньше
об этом... Ну, конечно, муж, дети. Но сколько же папе надо было помогать? Может,
сначала только, а так - он ведь сам все отлично делает. А деньгами - так ты все равно ведь
не работала. И неужели он против был, чтобы ты училась, или бабушки бы не помогли?
- Он не против был. - Улыбка, сопровождавшая каждую ее мысль об отце, на мгновение
вспыхнула в высоких уголках Надиных глаз. - Как он мог быть против - наоборот... И
бабушки всегда нам помогали. Бабушка Миля, правда, больше деньгами, но все равно...
Это я сама не захотела. Если бы захотела, никто бы мне не помешал, и дети тут, конечно,
ни при чем, - твердо сказала она и, заметив, что недоумение не сходит с Евиного лица,
добавила; - Потому что каждый должен заниматься тем, к чему он предназначен. Папе
нужно было, чтобы я каждый день с ним была, и я могла ему дать, что ему было нужно.
Ему очень тяжело было, Ева, и не только физически тяжело, особенно первый год... Он не
мог без меня оставаться. А художницей я все равно не родилась - так, баловство одно
девическое да самомнение. Крыжовник рисовала акварелью, - усмехнулась она. - И сад
еще - вид из окна... Портреты и то уже не получались: все-таки техника нужна. А Полинка
еще учиться не хочет! - перевела она разговор на другое.
- Она хочет, - возразила Ева. - Но, говорит, еще не знает, чему... А почему у нас твоих
рисунков дома нет?
- Да я их из Чернигова и не привозила никогда, - пожала плечами Надя. - Тоже мне,
шедевры! Ты не видела разве? Ну, поедешь как-нибудь, посмотришь.
- Куда я теперь поеду? - сказала Ева. - К кому теперь?
Ехать в Чернигов действительно было теперь особенно не к кому, разве что к Надиным
престарелым тетушкам. Но они перебрались из Козельца в Чернигов сравнительно
недавно, Ева знала их мало. Двоюродные сестры покойного деда Паши жили теперь в той
самой квартире, где прошла Надина юность и Евино раннее детство. Надя ездила к ним не
часто, а Ева и вовсе не стремилась. Она не была в Чернигове уже, наверное, лет пять - со
смерти бабы Поли.
- Пойду завтрак приготовлю, - сказала Надя, вставая. - Я тебе там таблетки купила,
которые врач выписал. Перед едой надо принимать, всего по одной штучке в день. Или не
хочешь?
- Да нет, почему, - пожала плечами Ева. - Буду принимать. Какая разница?
Собственные рисунки разонравились Наде совершенно.
Как она жалела теперь о том, что, рассердившись, выпалила про Строгановское
училище! Конечно, она хотела только к Адаму, и все не связанное с ним было ей
безразлично. А уж тем более то, что отдаляло от него...
Сначала она хотела сказать маме, что передумала и все-таки будет поступать в Киеве.
А потом решила-, зачем? Лишние слезы, волнения, уговоры и предостережения. Лучше
просто закончить потихоньку школу, а потом и объявить о своих планах. Не повезут же ее
в Москву насильно и дома насильно не удержат!
Поразмыслив таким образом, Надя успокоилась на этот счет и думать об этом
перестала. Ее тревожило только одно: почему Адам больше не приезжает? А когда вдруг
перестали приходить от него письма, ее охватило настоящее отчаяние, совсем уж далекое
от мыслей о будущей профессии.
"Может, он меня забыл? - думала она. - Мы же с ним всего два раза виделись, вместе и
месяца не наберется! А он красивый, на него, наверно, все девчата в Киеве
заглядываются... И он же правда взрослый, сколько он может обо мне мечтать, когда там
вокруг него, наверно..."
Надю просто в жар бросало, когда она думала о неведомых киевских красавицах,
окружающих Адама. Как они заглядывают в его светлые, с глубокой поволокой, глаза, как
прислушиваются к его необычному говору... А может, и он смотрит на них тем самым
взглядом, каким смотрел на нее?
Эти мысли не давали покоя ни дома, ни в школе. Надя сидела на уроке литературы,
краем уха слушала что-то про Маяковского и понимала, что не может думать ни о чем...
- Митрошина! Надежда! - услышала она голос учительницы. - Ты что, заснула? Я тебя к
доске вызываю. Стихотворение выучила?
Надя не только не выучила стихотворение, но забыла даже о том, что его вообще
задавали. И какое, кстати, стихотворение? В другой раз она непременно выкрутилась бы
как-нибудь: мигнула бы, например, Оксане Яценко, сидевшей за первой партой, и та
повернула бы книжку так, чтобы можно было искоса подглядывать.
Но ведь в другой раз она скорее всего и не забыла бы выучить стихотворение...
- Так выучила или нет? - повторила Наталья Даниловна. - Что ты молчишь?
- Не выучила, - произнесла Надя.
- Почему?
Учительница спрашивала коротко и удивленно, Надя так же коротко отвечала. Этот
бессмысленный обмен вопросами-ответами сразу ей надоел.
- Потому что забыла, - сказала она.
- Забыла - и все? - удивленно переспросила Наталья Даниловна. - А что я задавала, ты
хотя бы помнишь?
- И все, - подтвердила Надя. - И что задавали - не помню.
Она видела, что учительница никак не может поверить, чтобы такая успешная ученица,
к тому же дочка Полины Герасимовны, вдруг стала так дерзко отвечать на простые
вопросы. Ну, было бы ей хотя бы лет четырнадцать - понятно, переходный возраст, все
норовят подерзить. Но в выпускном классе, ни с того ни с сего...
- Что ж, давай тогда дневник, - почти растерянно сказала Наталья Даниловна. -
Поставлю двойку.
Надя почувствовала, что сейчас то ли рассмеется, то ли расплачется. Двойку! Да что
может значить в ее жизни двойка, что вообще могут значить отметки, школа, дом - что
может значить все, когда нет Адама?
Слезы комом встали у нее в горле, они вот-вот должны были пролиться одновременно
с дурацким смехом. И, чтобы никто этого не увидел, Надя открыла свою сумку, сложила в
нее книги и пошла к двери, по дороге оставив дневник на учительском столе.
Может быть, Надина выходка вызвала бы родительский гнев. Даже наверняка вызвала
бы, во всяком случае, мамин: отец в дочкины школьные дела не вникал, полагая, что на то
у нее мать учительница. Но теперь Надя ясно видела: матери не до того, чтобы обращать
внимание, выучила или не выучила она стихотворение. Только бы все обошлось какнибудь,
только б закончила школу и уехала куда-нибудь подальше от непрошеного
жениха! Это желание само собою читалось на мамином лице, да она и не пыталась его
скрыть.
К тому же Полина Герасимовна ни на минуту не спускала с дочери глаз. Мало ли что
той придет в голову!
Да хоть бы и просто надумается съездить к своему Адаму в Киев - тоже ничего
хорошего.
Конечно, мама волновалась не напрасно. От поездки в Киев Надю удерживала только
гордость. Вдруг он и правда нашел себе другую, потому и не пишет? А она ни с того ни с
сего к нему приедет...
Но, говоря себе все это, Надя чувствовала: девичья гордость, о которой все только и
твердили ей с детства как о главном, что должно быть у девушки, - становится для нее
такой мелочью по сравнению с любовью... По сравнению с глазами Адама!
Неизвестно, к чему привели бы эти колебания, если бы однажды утром, еще спускаясь
по лестнице, Надя не разглядела сквозь дырочки почтового ящика белый конверт.
Конечно, это могло быть письмо от кого угодно - из Козельца, например, от папиных
двоюродных сестер, они часто писали и поздравляли со всеми праздниками.
Но по тому, как стремительно забилось сердце, Надя сразу догадалась, от кого письмо.
Обычно Адам писал ей длинные письма - такие, которые долго можно было читать и
перечитывать. Она даже робость какую-то испытывала перед ним из-за этого: ей бы ни за
что не написать так много, да еще почти каждый день...
Поэтому она удивилась, что письмо такое тоненькое. Все-таки так долго он не писал...
Надя поскорее распечатала конверт.
Письмо было не просто тоненькое - оно было короткое. Такое короткое, что меньше
написать было бы невозможно. Разве что совсем не написать...
"Надечка, - красивым его, округлым почерком было выведено посередине листа, -
лучше нам с тобой больше не видаться".
И все - даже без подписи.
Надя стояла как громом пораженная. Что это значит, она не понимала.
Она перевернула листок, как будто на обратной стороне могло быть написано что-то
более понятное. Но, конечно, обратная сторона была пуста.
Она зачем-то вложила письмо в конверт - и тут же вынула снова, прочитала еще раз эту
единственную строчку.
Потом положила письмо
...Закладка в соц.сетях
