Жанр: Электронное издание
Bersen11
...то точно. Тогда, значит..."
- Я останусь, Лев Александрович, - сказала она. - Откуда можно позвонить?
- Сейчас, Ева, одну минутку! - Радость мелькнула в его глазах, мгновенно осветив лицо
таким теплым огоньком, что Евина скованность сразу ослабела. - Сейчас же принесу
телефон, черт, куда же я его задевал?..
Телефонную трубку он принес из комнаты, которую назвал кабинетом, а сам тут же
вышел, чтобы не мешать разговору.
Ева думала, что мама, может быть, испугается, услышав, что она не придет ночевать.
Все-таки история расставания с Денисом была свежа в памяти у домашних, и Еве часто
казалось, что они относятся к ней после ее болезни как к стеклянной. Конечно, они знали
о существовании Льва Александровича - как они могли не знать, когда он звонил почти
каждый день? Но все-таки...
К ее удивлению, голос мамы звучал совершенно спокойно.
- У Льва Александровича? - переспросила она. - А ключи у тебя есть? Мы, может, с
утра на дачу поедем. Или ладно, дождемся тебя.
- Не дожидайтесь, мам, - улыбнулась Ева. - Есть у меня ключи, все в порядке.
- Ну и хорошо тогда. Спокойной ночи!
Это была странная ночь! Ева сама не понимала, что странного во всем, что с нею
происходит. Вернее, она не находила слов, которые точнее называли бы происходящее...
Она все-таки выпила немного "Амаретто" с горьковатым привкусом миндаля и, к
собственному удивлению, почувствовала не обычную в таких случаях головную боль, а
приятное тепло во всем теле.
- Видите, я же вам говорил, - глядя на нее с улыбкой, произнес Лев Александрович. -
Хорошие напитки веселят душу, а не угнетают.
В гостиной стояли только два больших кресла с резными подлокотниками и зеленой
шелковой обивкой; бокалы и бутылки пришлось поставить на пол. Ева пила ликер
маленькими глотками и чувствовала, что время стало таким же тягучим, как этот густой
сладкий напиток.
Она не знала, чего ей хочется, и понимала, что едва ли ждет близости - во всяком
случае, не думает об этом с горячим нетерпением. Но тягучесть минут будоражила ее,
словно нарочно требовала какого-то ожидания...
Лев Александрович выпил виски и замолчал, глядя в Евины глаза так, как будто хотел
прочитать в них что-то особенное.
- Я все-таки должен вам объяснить... - сказал он наконец. - Я должен вам как-то
объяснить причину своего смятения - там, перед Гришей. - Он почувствовал, что Ева
хочет возразить, и быстро произнес: - Только не говорите, что вы этого не заметили, Ева!
Все было слишком очевидно. Конечно, я легко мог поставить его на место. Если бы это
был не он... Вернее сказать, на его месте могли бы быть и другие люди, с которыми меня
связывают такие же воспоминания. А этих людей много, очень много, и воспоминаний
много! И я точно так же не знал бы, что делать... Эти воспоминания трудно пересказать,
Ева, разве перескажешь жизнь? - порывисто произнес он и вопросительно посмотрел на
нее. - Но поверьте, это лучшее, что у меня есть: та творческая беспечность, в которой все
мы пребывали... Да, была травля Солженицына и Пастернака, но ведь это только
читателям газет она казалась такой всеобъемлющей. А на самом деле был Союз
писателей, который мы все любили, несмотря ни на что, который всех объединял не
просто вокруг кормушки, как теперь принято говорить. - Он налил себе вторую рюмку
виски, быстро опрокинул ее в рот и, завинтив пробку, решительно отставил бутылку в
сторону. - Помню, я только заходил в этот дом на Поварской, видел мраморную Венеру у
лестницы, огромное зеркало - и тут же чувствовал такой счастливый холодок: вот, я дома,
среди своих. В холле старый Михалков сидит в кресле, беседует с каким-то испуганным
графоманом... А уж Пестрый буфет, а уж Дубовый зал! Об этом говорить даже трудно, -
махнул он рукой. - Какие вечера были, какие разговоры велись: пьяные, счастливые, ни о
чем практическом - о стихах, о смысле жизни... Юмор какой был искрометный, хоть у
Гриши того же. Где еще такое возможно? Поверьте мне, нигде, ни в одной другой стране!
И вот теперь все стоит на прежних местах, но из всего ушла жизнь...
Ева прекрасно понимала, о чем он говорит. Если даже у нее, не имевшей отношения ни
к чему подобному, возникло горькое чувство тогда, в Писательской лавке, - то что
говорить о тех, для кого все это было целой жизнью?
- Мне самому трудно определить, в чем же я неправильно себя повел, когда всего этого
не стало, - медленно произнес Лев Александрович.
- Мне тем более это непонятно, - сказала Ева. - Вы считаете, что должны, как этот ваш
Гриша, бить себя кулаком в грудь в ресторане?
- Не считаю, - улыбнулся он. - Да мне, по правде сказать, и трудно себя представить в
таком амплуа. Но стыд я перед ним все равно испытываю, и ничего не могу с этим
поделать.., Хотя что я сделал плохого? Ну, начал писать слова для эстрадных песенок,
пошлые слова, я понимаю - такие, каких от меня ожидали. Ну и что?
Что я, убил кого-то, зарезал? Лучше было бы милостыню просить, одалживая у всех
подряд "на недельку"? К тому же друзья были на Западе. Между прочим, я с ними еще в
те времена познакомился, когда это совсем не приветствовалось. И стихи я писал такие,
за которые здесь ничего нельзя было получить, кроме обвинений в буржуазном
авангардизме. Вот друзья и помогли - устроили лекции, стипендии...
- А какие лекции, Лев Александрович? - заинтересовалась Ева.
Она обрадовалась, что разговор наконец оживился, что исчезло ощущение неизбежного
ожидания.
- О современной русской литературе, - ответил он. - Я понимаю, о чем вы хотите
спросить: неужели у нас не было лучших специалистов, чем какой-то не слишком
знаменитый поэт? - Он улыбнулся. - Были, конечно! Литературоведов пруд пруди,
профессоров навалом. Но дело в том... - Он бросил на Еву быстрый взгляд. - Дело в том,
что им там все это не очень нужно, понимаете?
- Что - не очень нужно? - не поняла Ева.
- Да вот это: чтобы им рассказывали, какая она есть, современная русская литература.
Они ведь не одно десятилетие ее изучали, не прибегая к нашей помощи, когда еще
"железный занавес" был. Ну и вот, за это время у них сложилась какая-то своя русская
литература, часто очень отличная от той, какова она для нас. То есть отличная от той, что
есть на самом деле. Другие ключевые имена, другая иерархия ценностей... Вы понимаете?
Я помню, какое испуганное выражение появлялось на лицах большинства
университетских славистов, если я вдруг начинал им рассказывать что-нибудь эдакое...
Чего они не ожидали! И все, Ева, я быстро понял: надо рассказывать то, чего от тебя
ожидают, - варьировать что-то в рамках заданного, сообщать побольше подробностей.
Тогда тебя будут слушать, будут приглашать и отличать от сотен тебе подобных.
- Неужели это действительно так? - вырвалось у Евы. - Ой, извините, Лев
Александрович... То есть я хотела сказать: неужели это так... неправильно?
- К сожалению, - кивнул он. - Поверьте, к моему искреннему сожалению. Вот и все,
Ева.
Видно было: ему стало легче оттого, что удалось наконец выговориться перед
человеком, которому хотелось его слушать. Ева открыла было рот, чтобы что-то ответить,
как вдруг Лев Александрович произнес:
- Пойдемте, Ева? Я постелил в спальне, мы можем идти, если вы не против.
Если бы она была против, то, наверное, не осталась бы у него на ночь. И что можно
было ответить? Ева поставила на пол маленькую эмалевую рюмочку с недопитым
ликером и поднялась из кресла.
Кровать в спальне была огромная и занимала половину комнаты. На резной спинке
красного дерева был изображен какой-то причудливый барельеф, который Ева не смогла
рассмотреть в таинственном, теплом свете ночной лампы, стоящей прямо на полу: даже
тумбочки еще не было в спальне...
- Я приму душ? - спросила Ева.
- Да, конечно! - спохватился Лев Александрович. - Извините, что я не предложил... Вот
полотенце. - Он открыл массивный шкаф и достал большое махровое полотенце. - И
халат.
Перекинув через плечо полотенце и махровый зеленый халат, Ева отправилась в
ванную. Лев Александрович остался в спальне.
К ее возвращению он тоже успел переодеться в свободный халат - в тон золотистых
стен - и стоял теперь у самого окна, у незанавешенного фонаря-эркера. Видно было, что
он волнуется. Ева остановилась на пороге, встретив его беспокойный взгляд.
Почувствовав ее заминку, Лев Александрович прошел через всю комнату, обойдя
кровать, и остановился в полушаге от Евы.
- Я не знаю, как начать... - произнес он негромко и взволнованно. - Мне так хотелось
бы.,.
Всмотревшись в его лицо, Ева положила руки ему на плечи. Глаза Льва
Александровича счастливо просияли.
- Милая! - горячо выговорил он. - Какая же вы чудесная!..
Хорошо, что они успели переодеться поодиночке: халаты снимались легко, и не было
хотя бы тех неловкостей, которые почти всегда возникают во время раздевания. Тем более
если раздеваются не очень юные люди, совсем не привыкшие друг к другу, мало знающие
друг друга даже в дневной, повседневной жизни и испытывающие скорее ласковую
взаимную приязнь, чем бурную, позволяющую не замечать мелочей страсть.
Во всяком случае, Ева испытывала ко Льву Александровичу именно это чувство. Ей
даже неловко стало на мгновение, когда он снял халат и открылись его голые плечи и
поросшая седеющими волосами грудь. Лев Александрович был хорошо сложен и почти не
располнел с годами; Ева уже знала, что он регулярно играет в теннис на каких-то очень
престижных закрытых кортах. Он был чуть старше пятидесяти, а выглядел, наоборот,
моложе. Но кожа немного выдавала его: она уже была дрябловата и не по-молодому
покрыта частыми светлыми рябинками, как яйцо лесной птицы.
К ужасу своему, Ева вдруг почувствовала, что совсем не хочет его. Он нравился ей, с
ним хорошо было разговаривать, сидеть рядом в театральном зале или в уютной гостиной
его квартиры. Но при мысли, что вот сейчас надо будет лечь с этим мужчиной в постель,
ей стало не по себе. Правда, Лев Александрович не был ей физически неприятен, Ева не
ощутила брезгливости, когда он положил руки ей на талию, потом раздвинул халат на ее
груди. И, может быть, это было уже хорошо - раз нет отвращения...
- Позвольте, я выключу свет? - спросил он. - Штор ведь у меня еще нет, все видно с
улицы...
Он нагнулся к стоящему на полу ночнику, свет погас, и Ева почувствовала себя
свободнее.
Они легли на кровать. Еще при свете Ева заметила, что угол желтого атласного одеяла
в белоснежном кружевном пододеяльнике предусмотрительно откинут. Лев
Александрович поверился к ней, обнял, перекинув руку через ее плечо. Ева почувствовала
прикосновение к своей груди его холодноватой бархатистой кожи и одновременно -
напряжение его плоти внизу своего живота.
- Евочка, помогите мне немного, - прерывисто прошептал он. - Я ведь не знаю, как вам
лучше...
- Делайте так, как лучше вам, - прошептала в ответ Ева, почти прикасаясь губами к его
губам.
Глупо было называть друг друга на "вы" в постели, Ева почувствовала это и подумала,
что лучше совсем ничего не говорить...
Но она знала, как ему помочь, и ей хотелось помочь ему - чтобы не было этой
неловкости, и его просительного шепота, и торопливых, непопадающих движений его
бедер... Она перевернулась на спину, увлекая его за собою, и, быстро опустив руку,
помогла ему сделать там, между ее ног, то правильное движение, которое никак ему не
удавалось.
Приятное тепло разлилось по ее телу, как только она почувствовала в себе его
неожиданно сильную, дрожащую от нетерпения плоть.
"Как от ликера!" - мимолетно подумала Ева и тут же устыдилась своих глупых мыслей.
У Льва Александровича были мягкие губы, шелковистая бородка щекотала ей шею во
время поцелуев, и пахло от бородки чем-то таким же душистым, изысканным, как и от его
кожи. Ева даже не ожидала, что ей будет настолько приятно с ним, но теперь это было так
- в свежей крахмальной постели, в волнах утонченного запаха...
Кроме того, Лев Александрович явно обладал большим любовным опытом. Это только
сначала ему что-то не удавалось - наверное, от волнения. Теперь же, взасос целуя Еву, он
очень умело делал при этом все, что должно было доставить ей удовольствие. Движения
его становились то быстрее, то медленнее, он приподнимал бедра, останавливался, горяча
Еву своей неожиданной заминкой, - и вдруг снова погружался в нее, весь дрожа и ее
заставляя вздрагивать.
Глаза ее уже привыкли к темноте, да и фонари ярко светили за окном на набережной.
Ева ясно видела его запрокинутое лицо с чуть приоткрытыми чувственными губами - как
это она раньше не замечала, что они именно чувственные, красиво изогнутые? - и его
глаза, поблескивающие в узких щелочках между прикрытыми веками. Капли пота бисером
высыпали на его лбу, блестели на широких бровях, и это тоже горячило ее - это
свидетельство наслаждения, которое она смогла ему доставить...
- Я сейчас буду кончать, - вдруг прошептал он. - Ты можешь со мной кончить, ты
успеешь?
Его слова прозвучали неожиданно и подействовали, как ведро холодной воды. Ева
почему-то не могла слышать этих слов, в общем-то, вполне обыкновенных в устах
мужчины - Денис тоже почти всегда произносил что-то подобное...
Она ничего не ответила и только приподнялась немного, помогая его движениям,
которые стали быстрыми, судорожными и вместе с тем равномерными. Из-за этой
равномерности его движений она даже не поняла, что он уже достиг пика удовольствия, и
когда Лев Александрович остановился - подумала, что сделала что-нибудь не так.
Но он благодарно поцеловал ее в губы и положил голову ей на плечо.
- Ева, спасибо тебе, милая моя... — шепнул он ей на ухо; в его шепоте звучала такая
искренняя благодарность, такое усталое счастье, что она мгновенно забыла обо всем
остальном. - Я даже предполагать не мог, что все получится так... Так хорошо!
"В конце концов, мне ведь к этому не привыкать, - подумала Ева. - И с Денисом мне не
сразу... Наверное, я такая женщина - не гений страсти, что поделаешь. А он очень
хороший человек, он мне действительно приятен, и в постели тоже, а это уже немало...
Господи, о чем я думаю!"
Лев Александрович лег рядом с нею, положил руку ей на грудь. Ева осторожно
коснулась его руки, перебрала мягкие пальцы.
- Какое колечко у вас милое, - заметил Лев Александрович; значит, его глаза тоже
привыкли к темноте. - Как вы сами... Наверное, мама подарила к совершеннолетию?
- Да, - кивнула Ева. - А как вы догадались?
- Девическое колечко - так камень вправлен, - объяснил он.
- Зовите меня на "ты", ладно? - попросила Ева. - Спасибо, что не сразу... Но теперь
ведь глупо было бы, правда?
- Правда, - кивнул он. - И ты меня, конечно, тоже. Мне, знаешь, всегда нелегко
переходить на "ты", несмотря на мой писательский ресторанный опыт. И тебе ведь тоже,
я сразу почувствовал.
Ева тихо засмеялась в темноте этому совпадению.
- Ева, - сказал, помолчав, Лев Александрович, - выходи за меня замуж. Мне страшно
подумать, что тебя могло не быть в моей жизни.
Тоненькая струна, совсем притихшая было в ее сердце, забилась, задрожала с прежней
силой от того, что прозвучало в его голосе.
- Не отвечай сразу, подумай, - сказал он. - Я понимаю, ты можешь еще не чувствовать
ко мне... Вот так, сразу. Но подумай все-таки, хорошо? С моей стороны это очень
серьезно, и я думаю, что уже проверил свои чувства.
Ева плохо представляла, что значит эта фраза, которая так часто встречалась в старых
романах: проверить свои чувства... Как их проверяют, чем? Но голос его звучал искренне,
и она была благодарна ему за то, что он не требует немедленного ответа. Она
действительно не знала сейчас, что сказать - вот так, сразу...
- Принести еще ликеру? - спросил Лев Александрович. - Тебе понравилось, я заметил.
Глава 8
Да, никогда еще Ева не жила так безмятежно, как этой весной, в которую ей
исполнилось тридцать три года.
После той ночи все ее дни проходили под знаком скорых жизненных перемен, но, как
ни странно, именно это придавало спокойствие ее дням.
Они по-прежнему часто встречались, Лева по-прежнему заезжал за ней к концу уроков,
и Ева еще несколько раз оставалась у него на ночь. При этом он предлагал поехать к нему
в каждую их встречу, а не только тогда, когда находил это необходимым для себя. Иногда
Ева отказывалась - если, например, назавтра у нее был первый урок, или надо было
дополнительно подготовиться к чему-нибудь, то есть невозможно было не заехать домой.
Иногда соглашалась, и эти вечера и ночи с ним были неизменно хороши.
Лева умел продумывать приятные мелочи, это Ева давно уже заметила. Она могла быть
уверена, что к ее приходу непременно будет ужин - правда, состоящий из холодных
закусок, но всегда из очень хороших: красная рыба, черная икра, какие-то
необыкновенные сыры пяти сортов... Продукты - во всяком случае, к ее приходу - он
покупал не в сомнительных киосках, а в супермаркете на Лубянке - бывшем знаменитом
на всю Москву сороковом гастрономе.
- На уровне глаз, Евочка! - смеялся Лева. - В супермаркетах все рассчитано на таких
клиентов, как я, - которые берут то, что находится на уровне глаз. Туда и выставляют
самое дорогое...
Ева с удовольствием пробовала напитки, которые Лева ей предлагал, удивляясь
полному отсутствию головной боли и вообще каких бы то ни было неприятных эффектов.
- Тебе, Евочка, согласно твоей утонченной внешности, должны нравиться сухие вина, -
говорил Лева. - Но нравятся сладкие. Что ж, ты маешь рацию, как говорил один мой
польский сокурсник по истфаку МГУ.
К сладким винам относился настоящий португальский "порто", который он наливал из
пузатой бутылки в низкие бокалы с серебряными вензелями, нанесенными на
хрустальные бока.
Однажды Лева попросил Еву заехать с ним в антикварный магазин на Арбате, чтобы
взглянуть на напольные часы, которые он давно уже присмотрел для гостиной. Еве
понравился хрипловатый торжественный бой - и часы немедленно были куплены, хотя
стоили гораздо дороже, чем какой-нибудь диван-"малютка". Впрочем, он и не собирался
покупать диван-"малютку": не тот у него был вкус.
Лева и одевался так, что его внешность сразу производила впечатление чего-то
безупречного. Он любил мягкие пиджаки и пуловеры из натуральной шерсти с едва
заметным рисунком, галстуки у него были только дорогие, как и обувь.
Но главное - ему всегда нужна была Ева. Она ни разу не слышала от него ссылки на
головную боль, на дела, на важную встречу, которая помешала бы их свиданию. Казалось,
в его жизни нет ничего, что он не стремился бы разделить с нею.
И как знать, не оттого ли им было так приятно вдвоем, что Ева не чувствовала к Леве
той самозабвенной, изматывающей страсти, которая едва не сломала ее совсем недавно?..
Зато она испытывала к нему приязнь, даже нежность и с удовольствием принимала знаки
его внимания, сама стараясь быть такой же внимательной к нему.
К тому же Ева была из тех женщин, которым необходима не только постель, но и
умный, увлекающий разговор - даже и в постели. А на такие разговоры Лева был мастер.
Он вообще был интересным собеседником и мог легко рассуждать на самые
разнообразные темы.
Он и родителей ее очаровал в первый же приход в гости: сыпал искрометными
шутками, рассказывал о Голландии и Германии, вспоминал какие-то истории из
прошлого писательского быта. У родителей оказалось с ним много схожих воспоминаний:
ведь Лева был их ровесником... Выяснилось, например, что "Последнее танго в Париже" с
Марлоном Брандо они смотрели на подпольной кассете почти одновременно и чуть ли не
в одном и том же доме.
Он понравился всем, кроме разве что Полинки. Но ее просто, как всегда, не было дома:
она в последнее время вообще появлялась только на ночь, как месяц ясный.
И единственное, чего Ева не понимала: что удерживает ее от того, чтобы наконец
сказать: "Я подумала, Лева, и я согласна"?
День первого апреля оказался неудачным и даже нервным, несмотря на розыгрыши,
которые любили в их школе все - и ученики, и учителя.
После третьего урока в учительскую вошел Эвергетов и объявил:
- Дорогие коллеги, прошу всех учесть, что сегодня я никого к себе в кабинет не
приглашаю и приглашать не собираюсь!
Дружный хохот был ему ответом: с самого утра каждого вновь входящего встречали в
учительской сообщением о том, что его срочно вызывает директор - вот прямо сейчас,
сию минуту. После десятого человека, стучащегося в его кабинет с вопросом: "Вызывали,
Василий Федорович?" - Мафусаил не выдержал и прекратил это незамысловатое веселье.
Собственно, все было как всегда, и настроение Еве испортила на последнем ее уроке
сущая мелочь; никто, кроме нее, ничего и не заметил.
Десятиклассница Наташа Величкина рецензировала ответы, прозвучавшие во время
урока. Ева часто предлагала кому-нибудь сделать такой заключительный обзор, в этом не
было ничего необычного, и к этому виду работы все привыкли.
Наташа отвечала слегка снисходительным тоном, но и это было привычно, хотя и не
радовало. Ева с сожалением думала, что у этой красивой зеленоглазой девочки снобизм
не возрастной, естественный, а более глубокий, от которого не так легко будет
избавиться. Если она еще захочет избавляться...
Правда, в их школе Наташе хотя бы не приходилось особенно задаваться из-за того, что
папа был крупным чиновником в МИДе. Высокопоставленных фигур среди родителей
хватало, социальное неравенство почти не ощущалось, да и дети были достаточно хорошо
воспитаны в своих интеллигентных семьях, чтобы не хвастаться родительскими
заслугами.
- Ну, какой можно сделать вывод... - протянула Наташа, лениво стреляя подведенными
прозрачными глазками. - Все отвечали хорошо, даже Плужников...
Ева ничего по этому поводу не сказала и только в конце урока назвала Наташину
оценку - тройку.
- Почему "три"? - взвилась Величкина. - Что я не так ответила?
- Вы отвечали поверхностно, Наташа, - объяснила Ева. - Это понизило отметку на один
балл. А на второй балл я вынуждена была ее снизить за ваше "даже". Мы оцениваем
ответы, а не людей. Я думаю, это слово прозвучало оскорбительно для того, кого вы
назвали. Прошу вас это понять.
Все одобрительно загудели, Наташа покраснела, но, обведя глазами класс, не
почувствовала поддержки и села, глядя на Еву злыми, по-кошачьи сощуренными глазами.
"Вышло, что по носу ловко ее щелкнула при всех, - подумала Ева, закрывая журнал. -
Но я ведь не хотела... Не хотела, а так оно и получилось!"
Этот маленький эпизод - когда она была права, но невольно проявила назидательное
превосходство - испортил ей настроение. Ева шла по коридору к учительской, радуясь про
себя, что уроки окончены, можно отправиться домой и не вести занятия в плохом
состоянии духа.
- Ева Валентиновна! - услышала она незнакомый женский голос у себя за спиной. -
Извините, можно вас на минутку?
Обернувшись, Ева увидела высокую женщину в бежевом замшевом пальто. Скорее
всего это была чья-нибудь родительница - кто еще приходит в школу в субботу к концу
уроков? Лицо у нее было удлиненное, с довольно красивыми, но поблекшими чертами - со
следами былой красоты, как это принято называть. Но, несмотря на эту блеклость, оно
выглядело живым и нервным.
- Я хотела с вами поговорить, Ева Валентиновна, - повторила женщина, теребя
пуговицу пальто.
- Пожалуйста, - сказала Ева. - Вы чья-то мама? Пойдемте в мой кабинет, - предложила
она уже на ходу.
Кабинет русского языка и литературы, с таблицами спряжений и портретами
писателей на стенах, находился в конце коридора и должен был уже освободиться.
- Да, - кивнула женщина, торопливо идя вслед за Евой. - Артема Клементова.
Еве стало не по себе, когда она узнала, с кем разговаривает. Она видела маму
Клементова впервые - та почему-то не ходила на родительские собрания, - но зато у нее
еще не совсем изгладился из памяти разговор с Мафусаилом. И ей, по правде говоря, не
слишком хотелось беседовать с этой сумасбродной родительницей.
"Ну и День смеха у меня в этом году!" - подумала она.
Они молча дошли до кабинета. Ева отперла дверь и пропустила женщину перед собою.
- Как вас зовут? - поинтересовалась она, чтобы как-то начать разговор. - Садитесь,
пожалуйста.
- Ирина Андреевна. Но это неважно! Оставим условности, Ева Валентиновна, я
совершенно не собираюсь ходить вокруг да около. Вы понимаете, зачем я пришла.
Ее нервные, порывистые интонации только подтверждали впечатление, сложившееся у
Евы заочно.
- Что-нибудь случилось с Артемом? - спросила Ева, стараясь говорить тем более
спокойно, чем более взволнованной выглядела ее собеседница. - Его сегодня, кажется, не
было в школе? Правда, у меня сегодня нет урока в их классе...
- Его и вчера не было. И позавчера, если вы заметили.
- Да, кажется, - кивнула Ева. - Но ведь не я у него классный руководитель, а Вера
Георгиевна, она потом и поинтересуется справкой.
- Ах, дело совсем не в справке, - поморщилась Ирина Андреевна. - Будет у него
справка, если надо, у меня подруга медработник. Дело в том, что в последнее время он
стал совершенно невменяем из-за вас, вы не можете этого не знать!
Еве вовсе не казалось, что Артем стал невменяем, тем более из-за нее. Наоборот -
теперь он почти не заводил с нею разговоров, как это бывало прежде, только здоровался,
встречая ее в коридоре. А на уроках всегда отвечал отлично, без лишних слов.
Однажды, выглянув в окно учительской в ожидании Левы, Ева увидела, как, выйдя из
школы, Артем обнимает Лену Нифонтову из параллельного одиннадцатого - едва ли не
самую эффектную из старшеклассниц - и, поцеловав ее в губы, идет рядом с ней через
двор. Что ж, он тоже был красивым парнем, и это смотрелось вполне естественно: два
красивых юных человека идут в обнимку по весеннему двору...
- Я не понимаю, о чем вы говорите, Ирина Андреевна, - сказала Ева. - И не буду
скрывать: этот разговор мне неприятен. Василий Федорович говорил мне несколько
месяцев назад о ваших... предположениях. Но мне казалось, вы сами убедились, что они
не имеют под собою никаких оснований.
- Ах, перестаньте, - поморщилась мамаша. - Вы говорите то, что должна говорить
учительница. Скажите еще, что это распространенная психологичес
...Закладка в соц.сетях
