Жанр: Электронное издание
Bersen11
...ачем тебе одной в темноте по подворотням
бродить?
Эмилия Яковлевна промолчала.
Выдача муки растянулась чуть не на половину ночи. Очередь стояла спокойно, не
возмущаясь. Да и какой смысл возмущаться, по всей стране трудности с мукой, ничего не
поделаешь.
- А у моей хозяйки муж к родне на Белгородчину съездил, - рассказывала женщина в
сером плюшевом жакете. - Привез целый мешок ржаной, я теперь сама хлеб пеку, как в
деревне, бывало. А то в магазине гороховый - не укусишь, в зубах вязнет. А к Пасхе все
равно белую надо, не черные же куличи печь-то.
Валя тоже рассказывал Наде разные истории, все больше из студенческой жизни.
Вообще-то он не производил впечатления чересчур разговорчивого парня, но сейчас его
можно было заслушаться - совсем как его маму.
- В общем-то, у нас среди преподавателей идиотов мало, - рассказывал Валя. - Все-таки
специальность сложнейшая, дураков и хотели бы держать, да нельзя. Но попадаются
экземпляры! - засмеялся он. - Недавно вечер был на Новый год, в нашем же ДК, потом
поехали в общагу. Вина взяли, конечно: намерзлись же, пока добрались. Уселись у
девочек в комнате, хорошо, не успели бутылки достать. Сидим, играем на расческах. Ну
да, - улыбнулся он, заметив Надину улыбку. - Я, между прочим, очень красиво на расческе
играю, большой талант, хоть сейчас в консерваторию. Вдруг в дверь грохочут, открываем -
проверка. И, конечно, пошли собрания: зачем, да к кому, да моральный облик.. - Валя
снова улыбнулся. - А одна доцент наша, по марксизму, так и сказала: "Вот в моей спальне
мужчин не бывало никогда!"
Тут он засмеялся так громко и беспечно, что на них обернулась вся очередь.
- Что ж смешного? - невольно тоже улыбаясь, сказала Надя. - Вас же могли исключить!
И вообще...
- Вряд ли за это исключили бы, - возразил Валя. - У нас декан - умнейший человек,
понимает, за что исключать надо, за что нет. А вообще, ну это же действительно смешно,
когда пятидесятилетняя женщина такое говорит! Хотя ее скорее жалко...
Из подворотни они вышли за полночь, получив наконец муку и большую красную
галочку в расчетную книжку. Надины каблучки остро стучали по особенному, звонкому
московскому асфальту.
"А я ведь только сегодня днем приехала! - вспомнила она. - Даже не верится..."
- Ты не пропадай только, - сказал Валя, когда они дошли до Клавиного дома в
Черниговском переулке. - А то поступишь на свои курсы и нас забудешь.
- Не забуду, - покачала головой Надя. - Я же рядом буду жить, зайду как-нибудь. А что
твоя мама будет печь на Пасху? - вспомнила она.
- Не знаю, - улыбнулся Валя. - Бисквит, наверное, она в прошлом году пекла.
- На Пасху - бисквит? - удивилась Надя. - Надо же куличи!
- Ну, мало ли что надо. С куличами возни много. А бисквит все-таки проще, правда,
мне белки взбивать приходится до посинения в глазах.
- Можно венскую сдобу испечь, - сказала Надя. - Вкусно получается, моя мама всегда
печет, только надо, чтобы дома было очень тихо, а то тесто сядет.
А ты испеки! - тут же предложил Валя. - Правда, Надя, приходи и испеки хоть завтра. Я
на цыпочках буду ходить, потому что сладкое очень люблю, - признался он. - И мама тоже
любит, хоть у нее и фигура.
- Хорошо, - улыбнулась Надя. - Приду, раз вы любите. Спокойной ночи, Валя, спасибо,
что проводил.
- Это тебе спасибо.
Он помахал рукой, глядя, как она открывает дверь подъезда. Его свитер белел в
темноте безлунной весенней ночи, а черные, чуть раскосые глаза блестели в неярком
свете, падающем из окон.
Глава 10
Наде так понравилось ходить на подготовительные курсы при Строгановском училище!
Она даже сама не ожидала. Хотя вообще-то вся Москва была такая: все в ней возникало
неожиданно...
На курсах она занималась по вечерам - композицией, натюрмортом, рисунком. И
получалось у нее неплохо, несмотря на перерыв, даже преподаватель ее хвалил. Этот же
преподаватель посоветовал ей поступать на специальность "керамика".
- У вас, - сказал он, - хороший вкус и, как мне кажется, есть способность применять его
к практическим вещам.
Похвала была приятна, и Надя стала заниматься с удвоенной энергией.
Конечно, она ужасно скучала по Еве, даже плакала, когда слышала ее голосок в
телефонной трубке. Но возрасти живой характер брали свое. В конце концов, Наде только
что исполнилось девятнадцать, ей все было интересно, а впереди у нее была целая жизнь
с дочкой. Почему же не делать сейчас то, что с годами, может, и не удастся: рисовать в
свое удовольствие, поступать в Строгановское, ходить в Третьяковку... Надя даже нарочно
гнала от себя мысли обо всем, что могло этому помешать.
Одна из главных таких мыслей была о Вале.
Он оказывался рядом так часто, что это просто невозможно было считать
случайностью. Встречал Надю после вечерних занятий у Строгановки, звонил по
выходным, приглашая то в кино, то в театр... И в общем-то, в этом не было ничего
плохого. Театр, например, Надя очень полюбила, особенно после того, как они сходили в
"Современник".
Но она же понимала, что Валя относится к ней вовсе не как к товарищу по культурной
программе! Да и кто бы этого не понял... Хотя он ни разу не сказал ни о чем таком и даже
не попытался взять Надю за руку, но глаза его говорили обо всем слишком ясно.
Конечно, Надя чувствовала себя с ним легко. Даже удивительно, у них ведь были такие
разные жизни... Ей нравилось гулять с ним по весенним вечерним бульварам, ходить в
театр, нравилось разговаривать об увиденном спектакле. Но в том, что она его не любит, у
Нади не было ни малейшего сомнения.
Просто она знала, что такое любовь: как замирает при этом сердце, как все мысли
возвращаются к единственному человеку и все готов отдать за мгновение с ним наедине...
Все это даже сейчас, спустя два года, щемящим воспоминанием отзывалось в ее душе,
когда она думала об Адаме.
По отношению к Вале ничего этого не было. Просто - хороший, умный парень, с
которым не чувствуешь себя скованно, не более того.
К тому же он не знал ведь про Еву, и это вызывало у Нади неловкость. Надо было,
наверное, сказать ему о том, что у нее есть дочь, но она не очень представляла, как это
сделать. В ответ на что? На рассказ о горнолыжной базе на Джан-Тугане, куда он ездил
прошлой зимой и собирался поехать снова?
Правда, был какой-то момент, когда Надя чуть было не сказала... Валя вдруг
предложил:
- А хочешь, можешь тоже на Эльбрус поехать! Правда-правда, многие девочки ездят.
Конечно, это наша база, институтская, но можно будет, наверное, договориться, чтобы
тебе тоже разрешили. Поехали вместе, а?
Надя пробормотала что-то про вступительные экзамены, и, сразу почувствовав
неловкость, Валя больше на эту тему не заговаривал.
- И что ты думаешь - все люди будут счастливы с помощью науки? - спросила Надя.
- Я не говорю, что все и что определенно будут счастливы, - ответил Валя. - Но мне
кажется, наука все-таки может в этом помочь. Мы просто еще не представляем себе, на
что она способна... Ведь столько всего было под запретом! Генетика, например. А вдруг
когда-нибудь откроют ген счастья, почему бы и нет?
Они шли по широкой аллее Лефортовского парка в поздних июньских сумерках.
Темные ветки покачивались над поблескивающей водой Яузы, дорожки между деревьями
казались светлыми и таинственными.
Надя чувствовала радостное волнение, которое всегда поднималось в ее душе после
какого-нибудь необычного события. Сегодня это был праздничный вечер в Бауманском,
на который ее пригласил Валя. То, что праздник был не официальный, не общий, а только
для своих, посвященный окончанию учебного года, - делало его еще лучше.
Наде понравился концерт. Во-первых, были очень известные артисты, она даже не
представляла, что их можно увидеть в обыкновенном студенческом клубе. Во-вторых, и
студенческая самодеятельность оказалась ничуть не менее интересной, чем выступления
настоящих артистов. Ребята спели совсем новую песню "И на Марсе будут яблони
цвести", сыграли отрывок из пьесы Розова и ужасно смешной "капустник" про физиков и
лириков. И студенческий ансамбль пел так хорошо, что его никак не хотели отпускать со
сцены.
Одним словом, к тому времени, когда начались танцы, настроение у Нади было просто
отличное.
Но сами танцы - они смутили ее и даже опечалили. Нет, конечно, все было очень
хорошо, и танцевать она любила, и Валя быстро познакомил ее со своими
однокурсниками... Но Надя впервые танцевала с ним - и сразу почувствовала, что
объяснение между ними состоится сегодня.
Это по всему чувствовалось - и по тому, как едва ощутимо вздрагивали его руки,
лежащие у нее на талии во время медленного танца, и по его взгляду - сегодня какому-то
особенно внимательному, неотрывному...
Ей не хотелось объяснения, она понимала, что после него уже не сможет встречаться с
Валей так, как сейчас - просто, легко, - и ей жаль было этих встреч с ним.
Поэтому Надя даже обрадовалась, что их разговор, когда они вышли из Дома культуры
Бауманского училища и Валя предложил погулять немного по Лефортовскому парку, -
начался с каких-то отвлеченных вещей.
Сначала говорили о стихах, но эта часть разговора Наде вообще не запомнилась,
потому что она настороженно ожидала, что будет дальше. Потом Валя заговорил о
неограниченных возможностях науки, и Надя сказала, что все равно жизнь людей идет
как-то иначе, не по науке, а он возразил: мы просто еще многого не знаем, вот, например,
человеческое счастье... И про генетику, которая была под запретом.
Потом он внимательнее вгляделся в Надино лицо и засмеялся.
- А может быть, твой скептицизм и оправдан! Может, мне просто хочется, чтобы все
было так ясно, достижимо. Я, знаешь, как-то боюсь... - Он замялся, словно подыскивая
нужное слово, - Наверное, я просто боюсь всего смутного, неясного. Мне кажется, этого
не должно быть в жизни! Хотя я понимаю, конечно, что это глупый, детский страх. Вроде
ничего не боюсь - ни воды, ни высоты, - а видишь... Вот мама, - добавил он, - та ничего
такого не боится, она просто разрушает любую смуту. Но ведь и ты тоже, Надя, хотя и
совсем по-другому?
Снова, впервые после того как они оказались в парке, Валя посмотрел на нее тем
самым, неотрывным, взглядом.
Надя смотрела в его темные, тревожно поблескивающие глаза и не знала, что ему
ответить. По правде говоря, она даже не поняла, о чем он спрашивает. Чего она боится
или не боится? Она много чего боялась - например, мышей, - но смешно же было говорить
об этом сейчас!
Она уже хотела сказать хоть что-нибудь - неудобно же молчать, когда спрашивают, - но
Валя вдруг негромко произнес:
- Надя, я давно хотел тебе сказать... Тебя спросить... - Он снова помедлил и сказал
совсем другим, взволнованным, из глубины идущим голосом: - Надя, ты и сама, наверное,
догадалась! Я тебя люблю и прошу, чтобы ты вышла за меня замуж.
Надя так растерялась, услышав эти слова, что прибавила шагу, почти побежала по
аллее вдоль Яузы. Валя шел рядом; кажется, он даже не заметил, что они пошли быстрее.
Конечно, она ожидала каких-нибудь расспросов, она думала, как ему объяснить... Но
что придется просто отвечать на такие простые слова - этого она почему-то не ожидала.
Хотя, даже недолго зная Валю, можно было догадаться, что он не станет путаться в
длинных объяснениях.
- Валя! - Надя наконец остановилась напротив красивой старинной плотины и
взглянула на него; его лицо в свете фонарей казалось совсем бледным. - Прости, но это
невозможно...
- Почему? - глухо спросил он.
Лицо его не изменилось, но как-то застыло.
- Потому что... - Она понимала, что сейчас и надо сказать про EBV. но вдруг
почувствовала: эта причина - что у нее есть дочка - не покажется ему убедительной и его
не остановит. - Потому что был человек... Есть человек, которого я очень любила.
Он помолчал, чуть отвернув свое странно застывшее лицо, потом спросил:
- Так был или есть?
- А какая разница? - тихо произнесла Надя. - Конечно, есть. Только далеко, и я даже не
знаю, где...
- Почему?
Он снова взглянул на нее, и ей показалось, что едва заметное удивление слегка
смягчило застылость его лица.
- Он уехал, - уже спокойнее объяснила Надя. - Он в Польшу уехал, потому что его
выслали из Киева. Ну, он поляк, учился в Политехническом, участвовал в каком-то
кружке, и его за это выслали. И с тех пор я не знаю, что с ним, даже письма не доходят.
Поэтому я не могу...
- А если бы знала, что с ним, то могла бы? - перебил Валя.
- Зачем ты спрашиваешь? - по-прежнему тихо спросила она.
- Затем, что это же невозможно - чтобы твоя жизнь зависела от того, доходят ли
письма! Как его зовут, этого человека? - спросил он.
- Адам Серпиньски, из Кракова, - машинально ответила Надя. - Но какая разница,
Валя!
- Но это ведь можно просто узнать - что с ним, где он. Это же все-таки не на Марсе,
даже не в Америке... Польша совсем близко, туда многие ездят. Почему ты этого не
сделала?
Она молчала, прислушивалась к тихому шелесту воды под плотиной.
- Почему, Надя? - повторил он.
- Для тебя это неважно, Валя... - медленно произнесла она. - Для того, что ты мне
сказал, это неважно - где он и что с ним. Это не имеет значения.
Валя замолчал, как будто споткнулся.
- Я понял, - сказал он наконец. - Что ж, значит... А для тебя? - с каким-то упорным
отчаянием в голосе повторил он. - Но ты же хочешь все-таки знать, что с ним? Просто так,
не в связи со... мной?
- Пойдем по домам, Валя, - сказала Надя, помолчав. - Уже поздно.
На следующее утро Наде показалось, что она простудилась. Может быть, так оно и
было все-таки долго ходили над рекой, сыро... А может быть, она не из-за простуды
чувствовала себя такой разбитой.
Вчерашний разговор с Валей стоял у нее в ушах - весь, с самого начала. То есть не с
начала, а с того момента, когда он сказал про ген счастья. О чем они говорили в самом
начале, Надя не могла вспомнить, и это ее почему-то мучило, как будто тогда-то и было
сказано самое главное.
Лежа в своем алькове, Надя видела в просветы бамбуковой занавесочки, как Клава
ходит по комнате, разглаживает чье-то готовое платье, наметывает другое. Ей хорошо
было жить у Клавдии, и она чувствовала, что та тоже относится к ней с приязнью.
Надя уже знала, что Клава перебралась в Москву, нанявшись в домработницы к
пожилому математику Ивану Платоновичу, который, как и мама Эмилии Яковлевны,
застрял в Одессе летом сорок первого года. Иван Платонович остался на старости лет в
одиночестве: жена его умерла еще перед войной, а три сына один за другим погибли на
трех фронтах - Волховском, Первом Белорусском, Втором Украинском...
- Он меня не то что любил, - рассказывала Клава. - Какая в его годы могла быть к
женщине любовь? А просто: живой человек рядом, заботилась я о нем, жалела. Никому
ведь не дай Бог одинокой старости... Насчет квартиры я совсем не думала, из Одессы
вырвалась, и ладно. Какое там отношение к нам было, кто на оккупированной территории
оказался... Жила, в общем, как Бог даст. А он мне, когда совсем плохо уже стал себя
чувствовать, говорит: давай распишемся, Клава, все-таки комната не пропадет, тебе еще
жить да жить. Хоть кому-то, говорит, от меня будет польза... А сам трех сынов отдал!
Телефон зазвонил в прихожей, скрипнула дверь - Клава пошла ответить.
- Надя, спишь? - заглянула она через минуту за занавеску. - Там тебя...
- Меня? - удивилась Надя. - Разве междугородний был звонок?
- Эмилия Яковлевна спрашивает, - сказала Клава. - Иди поскорее.
У Нади сердце забилось быстрее от удивления, едва ли не страха. Зачем ей вдруг может
звонить Эмилия Яковлевна?
С ней, в отличие от ее сына, Надя почти не виделась в эти два месяца. Она почему-то
почувствовала холодность в отношении к ней Эмилии Яковлевны. В тот день и
почувствовала, когда пришла накануне Пасхи ставить тесто для венской сдобы.
Правда, Эмилия не говорила ей ничего неприятного - можно сказать, вообще не
обращала на нее внимания. Но по ее интонациям, по холодному взгляду кобальтовых глаз
Надя сразу почувствовала, что отношение к ней резко переменилось. И, не понимая
причины, но чувствуя неловкость, старалась как можно реже бывать в доме Гриневых.
И вдруг Эмилия Яковлевна звонит ей с утра. Что это может значить?
- Надя? - услышала она в трубке резкий, готовый взорваться возмущением голос. - Вот
что, Надежда, я должна с тобой поговорить.
- Говорите, Эмилия Яковлевна, - сглотнув комок и снова почувствовав, что болит
горло, сказала Надя.
- Нет, не по телефону. Значит, так, - привычным командным тоном произнесла она, - у
меня сегодня присутственный день, до часу я в институте, потом в Доме кино до пяти, а
вот потом мы как раз и встретимся.
Надя хотела было сказать, что после пяти у нее начинаются занятия на курсах, но
вместо этого спросила:
- Куда мне прийти?
Они встретились в сквере у Большого театра.
Надя пришла к фонтану чуть раньше назначенного времени и села на лавочку под
яблоней. Она смотрела на квадригу над портиком Большого и вспоминала, как Эмилия
Яковлевна рассказывала им с Валей о балерине Аллегре Кент и волшебной силе
искусства. Потом вспомнила, какой голос был у нее сегодня по телефону, и ей вдруг стало
тоскливо оттого, что она никогда больше не услышит прежних оживленных интонаций...
Но походка у Эмилии была все та же - встречные складки на подоле разлетались от ее
стремительных шагов. И так же синели ее глаза, когда она подошла к скамейке. На ней
было необыкновенно элегантное платье. Клава сшила его из трехцветного, черно-синебелого
шелка с бледно-сиреневыми астрами.
- Вот что, Надежда, - не здороваясь, сказала Эмилия, - я давно должна была поговорить
с Валей, но мне это казалось бесполезным. А выходит, зря. - Не обращая внимания на
недоуменный Надин взгляд, она продолжала: - Я просто спохватилась слишком поздно,
когда он уже успел в тебя втюриться по уши. И что я должна была говорить - что ты ему
не пара? Зная его характер, нетрудно было представить реакцию... Одно меня извиняет:
"поздно" стало слишком быстро, я ведь в первый же день заметила, когда вы за мукой
пошли... Ну, неважно! Скажи, пожалуйста, Надежда, - сощурив глаза, произнесла Эмилия;
она не присела на скамейку, Надя поэтому тоже встала, и они стояли теперь в полушаге
друг от друга, замерев в непонятном напряжении. - Ты считаешь свое поведение
нормальным?
- Какое поведение, Эмилия Яковлевна? - пробормотала Надя.
Она по-прежнему не понимала, что имеет в виду Эмилия, но чувствовала жуткий
холод, исходящий от нее. Даже не верилось, что вот эта самая женщина смеялась,
смотрела на нее доброжелательно, что-то рассказывала о поездке в Канн...
- Я, конечно, не знаю твоих планов, но в любом случае мне кажется по меньшей мере
неприличным, чтобы не сказать жестоким, припутывать Валю к поискам какого-то своего
кавалера. Не надо меня уверять, что ты этого не делала! - воскликнула она, заметив, что
Надя пытается что-то сказать. - Боже мой, я сама практичный человек, но должны же
быть хоть какие-то границы, запреты, заповеди, в конце концов! Мало мне видеть, что
мой сын влюбился черт знает в кого, в какую-то провинциальную покорительницу
Москвы, которая пальца его не стоит, - так теперь я еще должна выяснять, куда девался
возлюбленный этой девицы!
Этот поток безжалостных и несправедливых слов обрушился на Надю так неожиданно,
что она не только не могла возражать, но даже вздохнуть не могла - бестолково открывала
рот, глядя на Эмилию.
- Я бы все поняла, - сказала та немного более спокойным тоном, - если бы ты была в
него влюблена. Ну, молода, неопытна, не умеешь себя вести с мужчиной, голову потеряла
от любви, в конце концов, проболталась в порыве откровения. Но ведь ты его не любишь!
- В ее возмущенном голосе Наде вдруг послышались слезы, и, забыв на мгновение
невыносимость происходящего, она удивленно взглянула на Эмилию. - Ты его не любишь,
Боже мой, я это чувствую, я это вижу, он же мой единственный сын, у меня никого нет,
кроме него! Он тебе совершенно безразличен, и при этом ты без тени стыда пытаешься
его использовать для своих целей...
Слез больше не было слышно в ее голосе. Эмилия смотрела в упор, и Наде показалось,
что холодные синие искры брызжут из ее сощуренных глаз. И тут она наконец
почувствовала, как захлестывает ее настоящая, всепоглощающая обида! Значит, она -
провинциальная завоевательница, которая использует сына этой столичной дамы для
своих целей?! Как будто это она, Надя, а не обожаемый сыночек звонит, назначает
встречи, признается в любви и зовет замуж! И почему она должна все это выслушивать и
молчать, как будто ей нечего ответить?!
- Эмилия Яковлевна, - медленно произнесла Надя, удивляясь одному - что ее голос
звучит так спокойно, - у меня и в мыслях не было ни для чего использовать вашего сына.
Я его не люблю, вы правы, и я не скрываю этого - ни от него, ни от вас. И замуж я за него
не выйду, можете не волноваться. Да мне вообще не до него! У меня есть дочь, есть
человек, которого я люблю, отец моей дочери - зачем вы мне?! И Москва мне ваша не
нужна, не собираюсь я никого покорять!
Слезы наконец подступили к Надиному горлу, она махнула рукой, развернулась и, не
глядя больше в изумленные глаза Эмилии, побежала прочь от яблоневого скверика,
фонтана, квадриги с Аполлоном - от всего от этого прочь!
Надя провела вне-дома меньше трех месяцев, но ей показалось, что она уезжала на
много лет.
Может быть, это чувство объяснялось только тем, что Ева росла не по дням, а по часам
и очень повзрослела, пока не было мамы. А может быть, Надя действительно так
переменилась за эти месяцы, проведенные в Москве, что время для нее растянулось.
Здесь, в Чернигове, оно почему-то казалось ей тягучим, бесконечным. Надя приехала
домой на следующий день после разговора с Эмилией Яковлевной - собралась в полчаса,
кое-как побросав вещи в чемодан, что-то невнятное объяснила перепуганной Клаве. Все
было забыто - Строгановское, керамика, Москва, все! По дороге на Киевский вокзал Надя
мечтала об одном: чтобы были билеты.
И вот она вернулась наконец домой, увидела Еву, заплакала, и все должно было встать
на свои места... Но не становилось.
Родители не ожидали ее приезда и были днем на работе; с Евой сидела няня. Отпустив
няню и позвонив маме в школу, Надя бесцельно бродила по комнатам, не понимая: что же
теперь томит ее душу?
В комнатах стоял привычный летний полумрак. Каштановые листья заслоняли дневной
свет, и тоска от этого усиливалась.
Надя села за свой письменный стол, открыла ящики, перелистала старые тетрадки.
Сочинения по литературе, акварели, песенник, письма Адама, стихи Асадова,
переписанные из взятого у одноклассницы сборника... Наде вдруг показалось, что все это
написано не ею, даже почерк не похож. Она проглядела асадовские строчки, и ей стало
тошно.
К счастью, Ева вскоре проснулась и выглянула наконец из своей комнаты. Надя
обрадовалась: только вид дочки, беспомощность и трепетность в ее светлых глазах
заставляли ее иначе взглянуть на собственную жизнь; все приобретало смысл.
- А вот мы сейчас гулять пойдем! - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал весело. -
Куда мы с доченькой пойдем, а? На Вал или "на жабки"?
- На Вал! - тут же ответила Ева. - На забки Ева с де-дой ходила.
Гулять с Евой было легко: она была погружена в свою, никому не понятную жизнь, в
которой много значили цветы на клумбе у музыкальной школы, божьи коровки, муравьи...
Поэтому ей в голову не приходило никуда убегать от мамы. Мир был прекрасен в любой
его точке, и почему где-то должно быть интереснее, чем вот здесь - на клумбе или на
пушечной аллее над склоном Вала?..
К тому же видно было, что Ева радуется маме и с удовольствием идет с нею за руку,
держа в другой руке ведерко с разноцветными формочками.
По дороге на Вал была парикмахерская.
- Знаешь, Евочка, - вдруг предложила Надя, - давай сюда зайдем ненадолго? Мама
хочет волосики расплести...
У самой Евы волосики напоминали шелковистый пух, и ей тут же стало интересно: как
это мама будет расплетать волосики? Может быть, она и вовсе не понимала, что Надина
роскошная коса - это тоже волосы, как у нее самой.
Парикмахерша ахнула, услышав, что собирается делать клиентка.
- Да ты что! - воскликнула она. - Такую косу - и резать? Зачем?
- Так просто, - улыбнулась Надя. - Хочется все переменить.
- Вот скаженная, - покачала головой парикмахерша. - И на что менять? Цэ ж не платье
переодеть, жалко же...
Надя держала в руке отрезанную косу, смотрела, как падают на пол каштановые пряди,
и ей совсем не было жалко.
Дело было не в том, что ей надоела коса. Она вообще не испытывала пустой тяги к
переменам, особенно мелким. Но сейчас ей хотелось перемениться совсем, начать новую
жизнь, обозначить все просто и понятно - хотя бы переменой прически.
Ее трезвый, ясный ум томился в том состоянии необъяснимой неправильности, в
котором она находилась со вчерашнего дня, - и Надя искала простого выхода из этого
состояния.
Подстриженные до середины щек волосы были непривычно легки.
Она подумала о Вале - вспомнила, как тревожно блестели его глаза, когда он сказал,
что любит ее. Какое-то очень острое чувство она испытывала к нему - и не могла понять,
какое. Это не была любовь, сердце у Нади не замирало, когда она думала о нем, ей даже
увидеться с ним не хотелось. Но что же было связано с Валей, почему она думала о нем
именно сейчас, пытаясь вырваться из своей тоски и смуты?
Ночью ей приснилась Эмилия Яковлевна. Надя видела ее лицо яснее, чем наяву, и ей
почему-то страшно было смотреть в знакомые темно-синие глаза. Сейчас она не находила
в них ни одного из прежних чувств - ни оживления, ни возмущения, ни насмешки. Эмилия
молчала, смотрела сурово и пронзительно, Надя хотела отвести глаза - и не могла...
Она проснулась от телефонного звонка. Сначала спросонья прислушивалась к долгим
пронзительным звукам, потом вскочила, сообразив, что все ведь на работе и надо
ответить самой.
Она ожидала услышать чей угодно голос, только не этот. Хотя Надя ведь как раз и
думала о ней, вспоминала сон...
- Надя, - сказала Эмилия Яковлевна, -
...Закладка в соц.сетях
