Жанр: Электронное издание
Bersen11
...Денис, садясь рядом с нею; цепочка из фольги, к Новому году
протянутая поперек витрины, касалась жесткого завитка на его виске. - Я думаю, ты
понимаешь... - Он замолчал, ожидая, что она скажет что-нибудь или хотя бы кивнет, но
она тоже молчала. - В общем, ты же понимаешь: вряд ли мы с тобой дальше будем, -
сказал он, не дождавшись ответа. - Ты извини, я тебе сильно нахамил тогда под горячую
руку. Понимаешь, так некстати грохнулся, чуть шею не свернул. И ведь, главное,
совершенно непонятно почему!
Ева увидела, что он увлекся, вспомнив о параплане, и подумала: сейчас начнет
рассказывать, почему не удался полет... Но Денис вовремя опомнился.
- Ну, неважно, - сказал он. - Тебе это неинтересно.
- Почему же? - вдруг спросила Ева. - Почему ты так уверен, что мне все это было
неинтересно?
- Но ты же ничем таким не увлекалась, - недоуменно произнес Денис. - Тем более
парапланами... Ну, если хочешь: сейчас тебе это неинтересно.
- Сейчас - да, - усмехнулась Ева. - Сейчас мне все это действительно уже неинтересно.
А раньше... Раньше, Диня, мне все было интересно, что с тобой было связано. Только это
слово не подходит - "интересно"...
- Ну, что теперь об этом говорить, - торопливо произнес Денис. - Ева, это все в
прошлом, я хочу, чтобы ты это поняла.
- Я понимаю, - кивнула она. - Что еще ты хотел мне сказать?
- Да, в общем-то, больше ничего... - недоуменно протянул он. - Это и хотел сказать: что
нам надо расстаться...
- Мы уже расстались, Денис, неужели ты не видишь? - сказала она. - И не надо было
меня звать, чтобы об этом сообщить.
- Но я думал... - слегка смутился он. - Я думал, может, ты что-то хочешь у меня
спросить? Я, знаешь, все-таки не привык так - чтобы даже не встретиться...
Ее слегка резануло слово "не привык". До сих пор Ева не задумывалась о том, были ли
у него женщины в эти годы - одновременно с ней... Теперь она понимала, что наверняка
были, но теперь и думать об этом уже не имело смысла.
- Мне не о чем тебя спрашивать, - пожала она плечами. - Мне все и так понятно. Хотя...
- вдруг проговорила она и замолчала.
- Что - хотя? - оживился Денис. - Ты спроси, спроси, не стесняйся! Все-таки знаешь,
Евочка, у тебя вся жизнь еще впереди, и мужчин у тебя еще будет предостаточно, не
помешает кое-что понять.
Он смотрел на нее без тени недоброжелательности, тем прямым взглядом, который она
так любила... Его кожаная куртка на меху была расстегнута - в забегаловке было довольно
тепло, - и в этой бесшабашно расстегнутой куртке, с прицепившейся к завиткам волос
праздничной фольгой он выглядел еще более простым и открытым.
"А что? - вдруг подумала Ева. - Почему бы и не спросить, в самом деле? Не для
грядущих мужчин, конечно, а просто..."
Ей действительно хотелось услышать от него ясные слова о том, что она смутно
понимала сама, но в чем не была уверена.
- Что ж, спрошу, - кивнула Ева. - Скажи, Диня, почему я была тебе в тягость? Что во
мне есть такого, из-за чего ты совсем мною не дорожил?
Она хотела спросить об этом спокойно, но что-то дрогнуло у нее в груди, горло
перехватило, и голос стал хрипловатым. К счастью, Денис этого не заметил.
- В чем дело? - повторила она. - В том, что я парапланами не увлекалась?
- Да нет, не в этом, конечно, - улыбнулся Денис. Кажется, он окончательно убедился,
что ему не грозит сцена со слезами, истерикой и упреками, и поэтому совсем успокоился
и вполне искренне хотел объяснить Еве то, о чем она спрашивала. - Просто, видишь ли, ты
как-то слишком... Ты слишком на все была готова! Ну, понимаешь, я тебя как только в
первый раз увидел, так сразу и понял: вот от этой женщины я получу все, что захочу, без
всяких усилий. Притом можно и не торопиться - она подождет. Ты не обижайся, Евочка, -
постарался он смягчить свои слова. - Мы же, мужики, вообще-то довольно циничные
существа! Для нас в любви есть элемент охоты, соревнования. Не само должно в руки
идти. Азарт должен быть! А с тобой... Какой с тобой был азарт? Хотя, между прочим, -
оговорился он, заметив, как ошеломленно смотрит на него Ева, - в постели ты всегда меня
очень возбуждала, даже в последнее время. В сексуальном плане чуткость и полная
самоотдача в женщине привлекательны. Этим-то мало кто обладает все-таки, особенно по
нынешним феминистским временам... Я, конечно, не так часто в последнее время с тобой
встречался, но это ничего не значит, - пояснил он. - Просто совесть все-таки есть у меня:
встречаться с женщиной только из-за секса - это как-то... А в остальном - извини, но ты
мне и правда в тягость стала, это ты правильно поняла.
- Но почему, Денис, почему все-таки? - тихо спросила Ева. - Ну хорошо, все ты получил
без соревнования и азарта, но потом-то - почему?
Да я же тебе объяснил, - пожал он плечами. - Во-первых, именно что все сразу
получил. Ты для меня сразу стала прочитанной книгой, понимаешь? И какой смысл
дальше листать, что я там нового найду? А во-вторых, слишком уж с тобой было трудно,
Ева. Ты такая... Знаешь, как редкостная вещь - только знай смотри, чтоб не разбить. А это
утомляет, между прочим. В глаза ты мне как-то так вглядывалась всегда, как будто ждала
от меня чего-то. А чего от меня ждать? Я прямо неполноценным каким-то себя начинал
чувствовать, ей-Богу!
- Я ничего от тебя не ждала, - перебила его Ева.
- Ну, может, и не ждала, - легко согласился Денис. - Может, я неправильно тебя понял.
Но и вообще... Да мне все это просто не нужно, понимаешь? Внимания такого со стороны
женщины не нужно, что ли, - не знаю я, как это назвать! Пусть она будет сама по себе.
Конечно, спутница, подруга, может быть, даже жена, но чтобы не вся она на мне была
сосредоточена. Это меня сковывает, связывает, раздражает это!
Голос его и сейчас стал немного сердитым.
- Я поняла, Денис, - помолчав, сказала Ева. - И я думаю, ты прав.
Она удивлялась, что ей совершенно не хочется плакать. Ей стало немного жарко, и она
расстегнула верхнюю пуговицу светло-серой дубленки, сняла такую же круглую шапочку
и положила на колени. Две шпильки выпали, пока они снимала шапку, низкий узел
развернулся, и волосы медленно сползли на плечи. Ева кое-как снова свернула волосы
узлом и надела шапку.
- Надо идти, - сказала она, вставая. - Я рада, что мы поговорили с тобой.
Она видела, что Денис смотрит на нее с легким недоумением и даже недоверием в
глазах. Наверняка, зная ее, он ожидал более эмоционального объяснения. Но Ева говорила
сейчас только то, что думала.
- Ты все-таки поимей это в виду, - сказал Денис, тоже вставая с витринного
подоконника. Нетронутая кофейная бурда остывала в пластмассовых стаканчиках на
столе. - Ты же и в самом деле не старая еще, будут у тебя мужики. Тебе, Ева, замуж надо
выйти, а для этого кое-какие усилия придется приложить. Нельзя же...
- Я поняла, - перебила его Ева. - Спасибо, Диня, хватит, пойдем.
Они вышли на улицу. Снег блестел под неяркими фонарями, светились витрины в
разноцветных домах, люди толпой переливались из магазина в магазин.
"Вот такой он и был когда-то, наверное, - Кузнецкий... - подумала Ева. - Только сани
ездили вместо машин... Господи, о чем я думаю!"
- Холодно как стало, - сказал Денис, застегивая куртку. - Ну и слава Богу! Пора
лыжный сезон открывать.
- Ты куда сейчас? - спросила Ева. - В метро?
- Да нет, я тут к приятелю должен заскочить, - ответил Денис. - Он на углу Петровки
живет. А знаешь, что рядом с его домом когда-то было? - вдруг вспомнил он. - Хомякова
роща!
Он искренне радовался тому, что закончено неизбежное объяснение, что можно снова
окунуться в свою интересную жизнь, и эта радость без труда читалась в его глазах.
- Это когда же там роща была? - улыбнулась Ева, глядя в его оживленное лицо.
- Да это только называлось так - роща, - объяснил Денис. - А на самом деле просто
палисадник с сиренью. У поручика Хомякова палисадник клином выходил прямо на
мостовую. Город хотел у него землю эту выкупить, чтобы проезду не мешало. А поручик
уперся: сто тысяч, и ни копейкой меньше, и палисадничек свой еще оградой железной
обнес. А это ж бешеные деньги были тогда, просто несоразмерные! И что ты думаешь:
пятнадцать лет с ним судились-торговались - ни в какую. Частная собственность, святое
дело. Так и заплатили, сколько просил... А до тех пор и росла эта Хомякова роща посреди
улицы, про нее даже стихи какие-то есть, но я их пока не нашел. Молодец он, правда?
- Какой же он молодец? - пожала плечами Ева. - Крохобор какой-то.
"Жлоб несчастный, Полинка бы сказала", - подумала она, но сама таких слов
произносить не стала.
- Не крохобор, а человек в своем праве, - не согласился Денис. - Ну, Бог с ним! Все
теперь покрыто мраком лет...
- Да, - согласилась Ева. - Это точно. Я в метро.
- Может, тебя проводить? - поинтересовался Денис. - Нога-то как, не болит?
- Не болит, не болит, я же сказала, - покачала головой Ева. - Пока, Диня.
- Пока!
Он махнул ей рукой и побежал вниз по Кузнецкому, скользя по булыжной мостовой,
теряясь в толпе...
Ева не стала смотреть ему вслед - зачем? Она тоже пошла по булыжной мостовой к
метро, опираясь на длинный зонтик.
Под аркой она снова остановилась передохнуть: нога опять заныла. Все-таки
опрометчиво было соглашаться на встречу далеко от дома.
"Ничему-то я не научилась, - невесело усмехнулась про себя Ева. - Опять сделала, как
ему было удобно. Ну, что теперь... Все равно в последний раз".
- Еванжелина! - вдруг услышала она. - Еванжелина, дорогуша, ты куда это бредешь?
Голос был веселый, громкий, и Ева узнала его раньше, чем обернулась. Таким образом
переиначивал ее имя только один человек - их сосед Рудольф Петрович, с которым
дружила бабушка Эмилия.
Он и окликал ее сейчас на всю улицу.
- Ой, дядя Рудик, здравствуйте! - улыбнулась Ева. - А я вас не заметила. Вы из ЦДРИ,
наверно, идете? - догадалась она.
Догадаться, впрочем, было нетрудно: дядя Рудик всегда был завсегдатаем именно
Центрального дома работников искусств, в отличие от других обитателей их двора,
которые предпочитали пестрый буфет Центрального дома литераторов.
Да и шел он ей навстречу не слишком твердой походкой, что тоже не оставляло
сомнений в том, где он провел вечер.
- А я тебя сразу заметил, Еванжелина, - радостно сообщил дядя Рудик. - Это соседка
моя, - обратился он к своему спутнику. - Зовут, представь себе, как прародительницу
нашу. Но я предпочитаю более изящный вариант, по Бичер-Стоу. Помнишь, в "Хижине
дяди Тома" девочка рыдала над горькой негритянской судьбой, а потом сама возьми да
помри?
Ева снова улыбнулась, вспомнив одну из любимых книг своего детства. Она и сама
плакала в шесть лет, читая о смерти маленькой Еванжелины Сен-Клер, а дядя Рудик с
бабушкой Милей сидели в это время на кухне и выпивали водку за успех "пражской
весны".
- Да, необычное имя, - сказал дяди-Рудиков спутник. - Как и его милая
обладательница.
Еве так мало приходилось слышать комплиментов в свой адрес, что она пристальнее
вгляделась в этого человека. Он был не очень молод, но, пожалуй, помоложе дяди Рудика.
Или просто выглядел моложе: более подтянутым, аккуратным - в отличие от Рудольфа
Петровича, на животе которого трещали пуговицы потертой куртки.
- А это Лева, - кивнул дядя Рудик. - Тоже поэт, мой давний приятель. Только
преуспевающий в отличие от меня... Вот, встретились после долгой разлуки на бурных
просторах бытия!
- В буфете ЦДРИ то бишь, - усмехнулся Лева. - Лев Александрович Горейно, очень
приятно.
- Ева Гринева, - представилась Ева.
Она так и не привыкла называть себя по имени-отчеству, несмотря на учительский
статус.
- О, Капитанская Дочка! - сказал Лев Александрович.
- Как это вы догадались? - удивилась Ева.
- О чем догадался? - Его широкая бровь тоже удивленно приподнялась. - Просто эта
ассоциация сразу приходит на ум, разве не так?
- Наверное, - улыбнулась Ева. - Меня, во всяком случае, ученики так и называют.
- А что вы преподаете? - заинтересовался Лев Александрович.
- Русскую литературу. И язык, - уточнила она.
- Что ж, можете гордиться. Вы хорошо преподаете, раз подобные ассоциации приходят
в голову современным оболтусам. Удивления достойно!
То, что ему пришла в голову подобная ассоциация, как раз не должно было вызывать
удивления. Внешность Льва Александровича заставляла вспомнить девятнадцатый век
или хотя бы начало двадцатого. С первого же взгляда складывалось впечатление
дородности, солидности и чувства собственного достоинства, которым явно обладал этот
человек. Его удлиненное лицо было обрамлено небольшой бородкой, которая так же
ухоженно поблескивала в неярком свете фонарей, как и широкие, вразлет, брови.
"Брови шелковы, собольи", - неожиданно подумала Ева, и ей стало почти весело.
Даже Кузнецкий выглядел вокруг него не как грязноватая шумная улица, а именно как
тот оживленный, веселый "пуп Москвы", которым он был когда-то и о котором Ева
мимолетно подумала десять минут назад.
- Так куда путь держишь, Еванжелиночка? - повторил дядя Рудик.
- Домой, - ответила она. - Я тут случайно оказалась... По делам.
- Так случайно или по делам? - переспросил Лев Александрович.
- А какая разница? - вопросом на вопрос ответила Ева.
Да, извините, - согласился он. - Просто я как раз в Писательскую лавку направляюсь и
очень не люблю выбирать книги в одиночестве. Думал, Рудик мне компанию составит, а
он вот отказывается.
- Ну тебя, Лева, в задницу, - поморщился дядя Рудик. - Еще книги по нынешним
временам покупать! Это ж только ты себе можешь позволить. А я напокупался уже,
ставить некуда, а толку? И вообще, чукча не читатель, чукча писатель. Зачем ты меня
только из буфета дернул, так хорошо сидели...
- А может, вы мне окажете честь? - предложил Горейно. - Все-таки там прекрасные
бывают издания, поищете что-нибудь для пользы юных душ, а?
Ева не бывала в Книжной лавке писателей на Кузнецком уже лет сто. Дома у них была
огромная библиотека, ее еще дедушка Юрий Илларионович собирал, книжными полками
были сплошь увешаны все стены, и на полках стояли такие издания, которых даже Ева не
открывала - по лингвистике, например. И литературоведческих книг было множество, не
говоря уж о собраниях русских классиков. А запрещенные при советской власти и
изданные во время перестройки книги были уже куплены. Так что пополнять библиотеку
не было особенной необходимости.
Но Лев Александрович смотрел так доброжелательно, с таким неподдельным
интересом, что она заколебалась.
- Я не знаю... - проговорила она. - Дело в том, что я ногу недавно подвернула, и она уже
побаливать начала...
- А я на машине, - тут же сказал Горейно. - И с удовольствием доставлю вас прямо к
вашему подъезду! Пойдемте, Ева, а?
- О, у Левки авто - что надо! - крутнул головой дядя Рудик. - Не "запор" занюханный.
Но тут уж я не завидую, - добавил он. - Это чтоб над водкой сидеть как истукан - мерси
вам в шляпу! - Он смешно изобразил ртом какой-то пукающий звук. - Уж лучше на метро
как-нибудь или пешочком...
- Что ж, уговорили, Лев Александрович! - засмеялась Ева. - Пойдемте в Лавку.
Уговорить ее на такое дело было совсем нетрудно, особенно сейчас. Еве не хотелось
сразу идти домой, она была взволнована разговором с Денисом и должна была
успокоиться. А весь облик Льва Александровича как раз и располагал к спокойствию, это
она сразу почувствовала.
- Прошу. - Он согнул руку бубликом, предлагая Еве опереться на нее. - Вы же сказали, у
вас нога болит?
- Лева, Лева! - вдруг словно вспомнил что-то дядя Рудик. - Погоди... Я тут... Вернусь-ка
я, пожалуй, в буфет, раз ты с Еванжелиной в Лавку идешь. - Голос у него стал слегка
заискивающим. - Ты это... Не займешь на недельку... сколько-нибудь?
- Конечно, займу, Рудик, - кивнул Горейно, доставая бумажник из-за пазухи черного
кашемирового пальто. - Хватит?
- Вопрос! - воскликнул повеселевший Рудик, молниеносным жестом опуская в карман
деньги. - Только на недельку, старик, не больше!
- Конечно, на недельку, - кивнул Лев Александрович, и Ева увидела, как он едва
заметно улыбнулся - впрочем, для Рудика и совсем незаметно. - Рад был тебя встретить в
прежнем здравии. Хорошего вечера!
Ей понравилось, что он дал Рудику деньги так просто, без лишних слов и явно стараясь
его не унизить. Даже жест, которым он спрятал бумажник в карман, был изящным и
спокойным - впрочем, как и все остальные его жесты.
Ева взяла Льва Александровича под руку, и они пошли ко входу в Писательскую лавку,
который находился в двух шагах от них.
- Нас сюда бабушка водила в детстве, - сказала Ева. входя в магазин. - С Юрой, с
братом. Я, знаете, теперь понимаю, - улыбнулась она, - что бабушка вообще-то не большая
книгоманка была. Но она очень в центре событий любила быть, а Лавка, говорила, место
центровое. Она ведь кинокритик была, от литературного мира после дедушкиной смерти
отошла, а здесь разговаривала со всеми, старых знакомых встречала - в общем, хорошо
себя чувствовала. А покупала всегда только детские книжки, для нас.
Они поднялись по крутой и узкой железной лесенке на второй этаж - туда, где,
собственно, и располагалась Писательская лавка. Ева вдруг поймала себя на совершенно
детском ощущении. Вот точно так же они взбирались сюда с Юрой, когда были
маленькие. Бабушка требовала, чтобы они непременно шли впереди нее, потому что на
этой дурацкой лестнице можно убиться, а они с Юрой спорили, кому подниматься
первым, и Еве казалось тогда, что она сейчас попадет на какой-то андерсеновский
чердак...
- Чему вы улыбаетесь, Ева? - спросил Лев Александрович.
- Да так.. Детские воспоминания, - ответила она. - На нас с Юрой вечно здешняя
продавщица смотрела как на личных врагов. Она только по писательским билетам
пропускала, а детей, по-моему, вообще терпеть не могла. Требовала, чтобы мы ждали у
входа, а бабушка на нее бросала такой королевский взгляд и говорила: "Дети, идите за
мной!"
Ева снова улыбнулась, вспомнив, как Юрка злился и ни за что не хотел проходить "из
милости", и в самом деле норовил остаться за барьером, обозначенным бархатным
канатом. А она послушно шла за бабушкой Эмилией, потому что любила бродить среди
книг и потому что была уверена: как та говорит, так, значит, и есть, так и надо делать. К
тому же Ева, в отличие от Юры, всегда немного побаивалась бабушку Эмилию.
К ее несказанному удивлению, продавщица в Лавке была та самая - худая, в
металлических очках, с сухими чертами узкого лица и стальным голосом! Ева сразу
узнала ее, и ей показалось даже, что та не очень-то и изменилась. Хотя сколько же лет
прошло?..
Лев Александрович улыбнулся продавщице, и, к Евиному еще большему удивлению, та
растянула губы в подобии приветливой улыбки.
- Здравствуйте, Валечка! - сказал Горейно. - Рад вас видеть в прежнем здравии.
- А вас давно не видно было, Лев Александрович! - ответила она. - В отъезде были?
- Да, в Европе, - кивнул Горейно. - Днями вернулся. Что новенького, Валечка?
- Да что теперь новенького? - брезгливо пожала плечами продавщица. - Теперь все
больше макулатуру издают, приличные издательства разорились. Что есть - все вот оно,
даже для знатоков оставить нечего! Да у них и денег-то нет теперь...
Ева уже ходила между стопками книг, которые не умещались на полках и лежали на
полу, у стен. И раньше они точно так здесь лежали... Ева рассматривала книги рассеянно:
снова вспомнился разговор с Денисом, и стало ни до чего.
- Ева, если обнаружите сборник русских романсов, скажите мне, хорошо? - окликнул ее
Лев Александрович.
- Хорошо, - кивнула она.
Она рассматривала в основном стихи - брала в руки тонкие книжечки, пролистывала,
взгляд скользил по строчкам, ни на одной не задерживаясь. Годы издания были все
давние, и Ева была единственной из посетителей Лавки, кого интересовали эти
сборнички...
Впрочем, и посетителей было немного. Бродили по маленькому залу какие-то
чудаковатые личности, вид которых никак не наводил на мысль о "центровом" месте.
Валентина сурово спрашивала у вновь входящих писательские билеты, но, видно, по
привычке, потому что толпы, ломящейся в заветный магазин, как-то не наблюдалось.
Еве стало грустно, и, оставив в покое книжки, она отошла к прилавку у кассы, ожидая
Горейно.
Она и сама не понимала, отчего ее вдруг охватила печаль в этом когда-то любимом,
уютном магазинчике под самой крышей старого дома на Кузнецком Мосту. Конечно,
разговор с Денисом... Но Ева чувствовала, что дело не только в разговоре. Эта Лавка, в
которой, несмотря на обилие книг, так остро ощущалось запустение, стала печальным
дополнением к разговору.
Была когда-то беленькая девочка с доверчивыми глазами, всеми любимая и всех
любящая, читала хорошие книжки, бродила по этому загадочному чердаку, высматривая
по углам Оле-Лукойе с волшебным зонтиком... И что? Как получилось, что все, что в ней
было, что она чувствовала в себе, оказалось никому не нужным, тягостным, и поблекло
постепенно, как блекнут с возрастом губы?.. И зачем тогда ей все это было дано, и что
вообще дано - такое трепетное, никчемное, неуловимое?..
Горейно рассматривал книги весьма оживленно - рылся в стопках в дальнем углу,
спрашивал о чем-то Валентину, залезал на стремянку, чтобы получше разглядеть, что
стоит на верхних полках.
Наконец он отобрал внушительную пачку - Ева заметила, что сверху лежат последние
тома собраний сочинений Гофмана и Бродского, - и тоже подошел к кассе. Ей вдруг стало
неловко оттого, что сама она не проявила никакого интереса к книгам: очень уж бережно,
даже как-то торжественно держал их Лев Александрович.
"Просто настроение у меня сейчас не то", - словно оправдываясь неизвестно перед
кем, подумала она.
- Лев Александрович, а вы ведь тоже поэт, дядя Рудик сказал? - спросила Ева, когда
они снова вышли на Кузнецкий. - Мне очень неловко, но я не читала ваших стихов...
Ничего неловкого, - улыбнулся Горейно. - Они не были бестселлерами, я же не
Евтушенко. Я с удовольствием дам вам мои книги, если будет желание ознакомиться. А
стихи мои вы наверняка если не читали, то неоднократно слышали.
- Как это? - не поняла Ева.
- Да очень просто. В виде песен, - сказал он. - "Русская красавица", знаете?
- "Русская красавица"? - поразилась она. - Так это ваша песня?
- Не песня, а только стихи, - уточнил он. - Хотя написаны они были сразу для песни, на
заказ. А вы находите, что стихи таким образом не пишутся?
- Н-нет, - пробормотала Ева. - Стихи, наверное, по-всякому пишутся...
Конечно, ей стало немного не по себе, когда она узнала, что Горейно - автор попсового
шлягера "Русская красавица". И не потому, что стихи были им написаны по заказу.
Просто эта песня казалась Еве образцом пошлости, она первое время даже морщилась,
слыша ее по радио. Потом, правда, привыкла и перестала обращать внимание: "Русская
красавица" стала хитом сезона, и ее исполняли раз по десять на дню. Ева даже не знала,
кто ее поет - ей казалось, абсолютно все. Даже Полинка недавно мурлыкала в ванной:
Я узнал тебя с трудом, еле-еле...
Значит, здесь теперь твой дом - на панели!
Лондон, Тель-Авив, Париж, Рим, Калькутта...
Не себе принадлежишь, а кому-то!
И дальше, кажется: "Что же ты наделала, как же ты могла?"... Связать эти строчки с
благородным обликом Льва Александровича было трудновато.
Наверное, все эти чувства были написаны на Евином лице. Горейно посмотрел на нее и
понимающе усмехнулся. Ева тут же покраснела, заметив его взгляд.
- Не смущайтесь, Ева, - сказал он. - У вас нормальная реакция интеллигентного
человека. Такой она и должна быть... Если смотреть со стороны.
- А если смотреть изнутри? - спросила Ева.
- А изнутри видится немного другая картина, - улыбнулся Лев Александрович. - Но это
долгий разговор, милая Капитанская Дочка, и я с удовольствием его с вами продолжу
сразу же, как только вы найдете время.
А теперь пойдемте поскорее, а то у меня уже у самого нога начинает болеть, когда я
думаю о вашей!
Из-за недавнего снегопада воздух был свежим, в нем чувствовались какие-то живые
запахи - не только бензиновые.
Машина была припаркована совсем рядом с Лавкой. Горейно открыл заднюю дверцу,
положил на сиденье стопку книг, аккуратно упакованную в плотную коричневую бумагу,
потом распахнул перед Евой переднюю дверцу.
Машина была и в самом деле хорошая: вместительный серебристо-серый "Фольксваген
Пассат".
- Цвет, конечно, не для Москвы, - заметил Лев Александрович, садясь за руль, - а
исключительно для Германии. Помните, Захар в "Обломове" говорил презрительно: "Это
ж немцы, откуда им и взять грязи?" - Он засмеялся. - Грязи там взять и в самом деле
неоткуда - лично убедился.
- Вы говорили, что недавно вернулись? - спросила Ева, с наслаждением вытягивая ноги
в просторном салоне.
- Да, недели две. Только что машину растаможил. Спасибо, друзья помогли, а то бы
мне не справиться. Вы Шуберта любите? - поинтересовался он. - Который на воде?
Литературные ассоциации возникали в его речи постоянно, и Ева с удовольствием их
угадывала - как этот намек на стихи Мандельштама.
Не дожидаясь ее ответа, он вставил в магнитолу кассету и одновременно включил
печку. Музыка звучала тихо, тепло постепенно охватывало Еву. Ей хорошо было сидеть
рядом с этим спокойным человеком, слушать хорошую музыку и чувствовать, как
согреваются ноги.
- Вы где живете? - спросил Горейно. - Да, Рудика соседка! Значит, в писдоме на
Черняховского?
- Да, - кивнула Ева. - А вам по пути?
- Почти, - кивнул он. - Я на Краснопресненской набережной живу.
Краснопресненская набережная была совсем не по пути, до Евиного дома оттуда было
еще ехать и ехать, к тому же в вечерних пробках Ленинградского проспекта. Еве стало
неловко, что она затрудняет человека, но Лев Александрович держался так
непринужденно, что она успокоилась.
Разговаривать ей тоже не очень хотелось: и настроение было не то, и просто разморило
от тепла. Наверное, она невпопад отвечала на какие-то его вопросы.
Ева подумала, что он обидится на ее невежливую рассеянность, и даже попыталась
сосредоточиться. Но Горейно ничуть не обиделся - наоборот, сам замолчал, словно уловив
ее настроение, и спок
...Закладка в соц.сетях
