Жанр: Электронное издание
Bersen11
...ь Надя. - Но вообще-то, это такая тайна - кто кому на
самом деле нужен, кто за кого хватается... Со стороны все кажется другим. Все, Ева, я
побежала!
- Как же ты поедешь? - спросила Ева.
- На электричке. Доберусь как-нибудь, не беспокойся, ехать-то всего ничего. Не рожать
же мне!
- Кто вас знает, - улыбнулась Ева.
- Юра не звонил? - на всякий случай спросила Надя, понимая, что, если бы звонил
Юра, Ева сразу сказала бы ей об этом.
- А что, вспомнила кратовские роды? - Ева продолжала улыбаться, стараясь направить
мамины мысли о Юре в сторону воспоминаний.
Надя ничего не ответила, но по ее переменившемуся лицу Ева вдруг поняла: приезд
Адама, любое другое ошеломляющее известие мама воспринимает сейчас совсем иначе,
чем они все. Надя всегда знала, что важно и что не важно. А теперь, в состоянии
непроходящей тревоги, это ее знание только обострилось. Потому она и сказала Еве так
спокойно: вот, от этого человека ты родилась, ну и что? Потому что это было теперь не
важно, а важно было другое - и Надя чувствовала это "другое" лучше, чем все они, вместе
взятые.
- Я туда позвоню, - сказала Ева. - Через пару часов и позвоню, когда у них утро будет.
Сейчас же просто никого на работе еще нет, кому звонить? Поезжай, не беспокойся!
Телефон зазвонил ровно через десять минут после того, как мама вышла из квартиры -
долгожданными междугородними звонками, частыми и тревожными.
- Юра! - воскликнула Ева, хватая трубку. - Юрочка, это ты?
- Ну, конечно, я, рыбка золотая, - услышала она голос брата. - А ты думала, президент
Америки?
Ева сразу почувствовала, что Юра с ходу пытается шутить, чтобы ее успокоить, но
голос у него невеселый. Даже не то что невеселый, - а как будто он долго держал что-то
очень тяжелое и, сбросив груз, говорит со страшной усталостью в голосе.
- Что с тобой, Юра? - выговорила она. - Мы так волновались! И на работе у тебя никто
ничего не говорит толком - в командировке, и все.
- Напрасно волновались. Я же вам сто раз объяснял: не надо за меня волноваться. А на
работе никто ничего и не скажет без приказа. Расскажи лучше, как у вас дела?
Голос его никак не хотел меняться - оставался таким же тяжелым, без живых
интонаций.
- У нас-то все как обычно. Юра, с тобой правда... что-то было? - спросила Ева. -
Знаешь, маме бабушка Миля приснилась, и она сразу сказала: с Юрой что-то случилось.
- Да? - Он наконец улыбнулся - бесконечно далеко, за тысячи километров. - Ну, значит,
случилось, раз мама сказала.
- Юрка, - рассердилась Ева, - брось свои загадки! Почему ты такой?
- Какой?
- Голос у тебя такой... Ты устал?
- Да нет, сестричка, не устал. - Он помолчал немного. - Я вообще-то отдыхал целую
неделю. В лесу, у залива...
- У какого еще залива?
- Залива Мордвинова. Красивейшие места! Ну, льдина оторвалась с рыбаками, понесло
в море, - наконец объяснил он. - У нас такое каждый год бывает в апреле, мы даже
готовимся заранее. А в этот раз тысячу человек унесло, представляешь?
- Представляю. - Ева сглотнула комок, вставший в горле. - И тебя вместе с ними?
- Меня не вместе, - усмехнулся он. - Меня отдельно. Вот, искали, нашли, звоню. Только
маме не говори! - тут же предупредил он. - В командировке был - и достаточно.
- Ты и мне не все говоришь, Юра, - помолчав, произнесла Ева. - Ты... здоров?
- Здоров, рыбка, здоров! Вот чтоб мне сдохнуть - здоров! - наконец засмеялся он. — Это
долго рассказывать, потом когда-нибудь, жалко денег казенных. А мне, знаешь, -
вспомнил он, - тоже бабушка снилась, как раз накануне. И такая сердитая, просто жуть!
Она на меня в жизни никогда так не сердилась. Я еще проснулся, подумал: к чему бы это?
А оказывается... Все, сестричка дорогая, будь здорова! - сказал он. - С тобой поговорил -
легче. Пойду теперь спать.
- Когда ты приедешь, Юра? - прислушиваясь к его интонациям, спросила Ева. - Ты
столько дома не был, Юрочка, когда?.
- Скоро, - ответил он. - Теперь правда скоро, возьму отпуск, честное слово.
Соскучился... Всех целуй, пока!
Короткие гудки уже звучали в трубке, а Ева все стояла, сжимая ее в руке. Она
понимала, что Юра не рассказал ей и половины из того, что происходило с ним в эту
неделю. И не только потому, что вовсе он, конечно, не отдыхал у этого залива
Мордвинова, унесенный на оторвавшейся льдине... В его голосе она почувствовала
тяжесть не физической усталости.
Что-то происходило в его душе, на другом конце света, где он был один, - и никто из
них не мог ему помочь. Как никто не смог его удержать, когда он после расставания с
Соной вдруг сказал: уезжаю...
Ева вздохнула и положила трубку. Что ж, он живой, и то слава Богу. Как ни
благополучно все они выглядят со стороны, а у каждого свои скелеты в шкафу. Даже у
мамы с папой, как выяснилось, тоже.
Она снова вспомнила об ошеломляющем сегодняшнем известии. Уже идя в детскую,
переодеваясь наконец в домашнее платье, Ева пыталась понять: как же она относится к
этому, как она должна к этому относиться - к этому вдруг появившемуся своему... пану
Адаму?
Это была еще одна капля в ее душевной смуте, и Ева никак не могла понять: к чему
она?
Глава 13
Наверное, ей и в самом деле не стоило ехать одной на дачу - на девятом-то месяце.
Валя просил не ездить без него ни в коем случае, и Надя даже пообещала, что безвылазно
будет сидеть дома. Тем более что он через два дня должен был выписаться из Института
протезирования, где лежал уже две недели, и тогда они вполне могли поехать вместе.
На только что сделанном протезе Валя двигался несравнимо лучше, чем на жуткой,
тяжелой железной болванке - "козьей ножке", на которой пришлось ходить почти
полгода, пока культя не была полностью готова к протезированию.
И, конечно, надо было сидеть дома, как обещала.
Но ведь Надя чувствовала себя прекрасно, носила второго ребенка еще легче, чем Еву!
И ей почему-то ужасно хотелось походить по лесу - вот как другим беременным хочется
кисленького или солененького. А еще в первый раз мама говорила: если ты чего хочешь -
это ребенок хочет, нельзя ему отказывать...
Может быть, она все-таки не решилась бы отправиться одна, но тут вышло так удачно:
с утра ехал с кем-то на машине сосед и приятель Эмилии Яковлевны, Рудольф Петрович, у
которого тоже был участок в Кратове. Он пообещал подвезти до самого порога.
И, обрадовавшись этой неожиданной возможности, Надя договорилась со свекровью,
что поедет на дачу с утра и будет ждать ее до вечера, никуда не выходя с участка. А
вечером Эмилия Яковлевна приедет за ней "на Боре или на ком-нибудь еще".
Беременность оказалась для Нади неожиданной и положа руку на сердце не очень
желанной. Не то чтобы она не хотела больше детей, но сейчас... Во-первых, сейчас ей
было совсем не до этих забот, она даже к Еве ни разу не съездила за те четыре месяца, что
Валя провел в Склифосовского. А во-вторых... Во-вторых, она и в себе-то еще не успела
разобраться!
Время с июня до ноября оказалось тяжелее всего, что Наде до сих пор пришлось узнать
в своей, как она теперь понимала, совершенно беспечной жизни. Оно не работой было
тяжело, совсем нет. Как и догадалась Эмилия, Надя легко справлялась со всем, что было
связано с уходом за лежачим больным: с суднами, бельем, мытьем, бинтами...
Тяжело, невыносимо было постоянно находиться рядом со страданием. Даже не рядом
находиться, а быть погруженной в него, чувствовать его в себе так, как будто все,
происходящее с Валей, происходило в то же время и с ней.
С того дня, когда она впервые вошла в маленькую отдельную палату в травматологии
Склифосовского, Надина жизнь полностью переместилась туда. Она не могла отойти от
Вали почти ни на минуту. Разве что когда он спал после очередного укола, да и то ей
казалось, что он вот-вот проснется от боли.
В первые недели, нескончаемые в своем страшном однообразии, это была только
физическая боль - перекрывавшая все, не отпускавшая его ни днем ни ночью.
Сначала боялись гангрены и возили его на перевязки каждый день. Но делать их под
наркозом до бесконечности было ведь невозможно - и Надя едва не плакала, видя Валины
губы после перевязок черные, искусанные, опухшие и при этом улыбающиеся... Он-то в
зеркало на себя не смотрел и, наверное, думал: если будет улыбаться, когда его ввозят на
каталке в палату, то она и решит, что все в порядке.
Сначала Валя ни за что не хотел, чтобы Надя за ним ухаживала. Когда он впервые
увидел ее наклоняющейся за стоящим под кроватью судном, то побледнел так, как будто
она полезла за ножом.
- Надя, только не ты, я... - начал было он.
Надя поняла: если она не расставит все по местам сейчас же, раз и навсегда, то ее
присутствие, без которого он жить не может, превратится для него в настоящую пытку.
- Валя, ты что? - сказала она, садясь на край его кровати. - Ты считаешь, мне лучше
уехать?
- Почему? - Он не ожидал этих слов и еще больше побледнел, услышав их. - Ты...
хочешь уехать, Надя?
- Я не хочу, - покачала она головой. - Но если ты еще хоть раз мне скажешь "только не
ты", - в тот же день уеду.
До сих пор Надя ни разу не говорила с ним в таком тоне, но тут безошибочно
догадалась: единственное, что сейчас окажется для Вали сильнее стыда перед нею, - это
возможность ее потерять.
- Только ты, Надя. - Он секунду помолчал, глядя на нее чуть исподлобья, потом взял ее
руку, приложил к своей щеке. - Не уезжай.
Она видела, что Эмилия ревнует ее к сыну - тем больше ревнует, чем яснее понимает,
что Валя жить не может без своей Нади и что Надя угадывает его желания не только
быстрее матери, но даже раньше, чем он понимает их сам.
Надя точно знала, когда Валя захочет есть, - и, хотя он еще спал, уже доставала из
стоящего в коридоре холодильника принесенную Эмилией еду и несла разогревать на
кухню.
Она чувствовала каждое его движение, когда ему наконец разрешили вставать на
костыли, - и подхватывала его сзади под руки ровно за секунду до того, как у него
начинала кружиться голова. Когда вестибулярный аппарат у него перенастраивался - так
он говорил, пытаясь смеяться.
Но главное, только она могла его отвлечь от мрачных мыслей о будущем, которые с
пугающей неизбежностью вставали перед ним... Правда, все Валины опасения,
касавшиеся учебы, будущей работы, легко развеивала Эмилия Яковлевна. В Бауманском
был оформлен академический отпуск, друзья, приходившие навестить Валю, в один голос
уверяли, что нагнать ему будет - раз плюнуть. Ребята приходили каждый день, и
появление Валиной мамы очень оживляло молодую компанию: она всех умела
разговорить, развеселить, раскрепостить. Присутствие Эмилии Яковлевны легко
угадывалось по дружному хохоту, доносившемуся из-за Вали-ной двери - как будто не из
больничной палаты, а из какого-нибудь студенческого клуба.
Но у Вали были и другие мысли о будущем, не связанные ни с учебой, ни с работой...
Они долго не говорили об этом - до тех пор, пока Валя не начал вставать, ходить на
костылях. Предстояла еще одна операция перед протезированием. Как сказал Эмилии
Яковлевне главврач, дело это было, во-первых, виртуозное, а во-вторых, для больного
мучительное...
Понятия не имея о библейских притчах, Надя была уверена: дай Бог все обдумать на
сегодня, а завтрашний день сам о себе подумает.
Ночь перед второй операцией она провела у Вали в палате. Вообще-то ей уже давно не
разрешали оставаться на ночь.
- Хватит, Надежда! - заявил палатный доктор Леонид Степанович. - Я понимаю, с
парнем-то ночью веселее, чем одной, - подмигнул он. - Однако хватит пока. Теперь он
сам пописать сходит. Да и тебе отдохнуть пора, - добавил Леонид Степанович. - Бока-то
не отлежала еще на своей кушетке?
Дерматиновую жесткую кушетку он сам распорядился принести для Нади из
ординаторской, а теперь велел забрать. И, вздохнув, она стала уезжать на ночь к Клаве.
Это было отчасти и удобно: можно было самой готовить для Вали еду на завтра.
- Может быть, ко мне, Надя? - словно мимоходом поинтересовалась Эмилия, узнав, что
Надя теперь не остается ночевать.
- Нет, Эмилия Яковлевна, - отказалась она. - От Клавы ближе, и вообще...
Что "вообще" - они обсуждать не стали.
Вечером перед второй операцией Надя, как обычно, собиралась уйти в девять, перед
вечерним обходом. Она составила в сумку пустые банки из-под клюквенного морса и уже
подошла к двери, когда Валя сказал:
- Надя... Не уходи сегодня, а?
Он смотрел на нее с кровати, и глаза его блестели даже на расстоянии, как будто снова
поднялась температура, хотя Надя только что сама смотрела градусник, и была
нормальная.
- Побудь со мной сегодня, Надя...
Валя произнес это таким голосом, что она решила не возражать: все-таки операция с
утра, может, ему страшно.
- Хорошо, - кивнула она. - Я, пока обход, сбегаю Клаве позвоню и с Леонид
Степанычем договорюсь.
Когда, упросив врача и предупредив Клаву, Надя вернулась в палату, верхний свет был
уже выключен, только маленький ночник горел на тумбочке. Валя полусидел на кровати,
облокотившись на подушки, и ждал ее - она сразу почувствовала, что весь он пронизан
ожиданием.
- Ты зря так волнуешься, Валечка, - сказала Надя, садясь на стоящий рядом стул. - Всетаки
эта операция не такая трудная будет, как первая, уже ведь...
- Надя, я не о том, - перебил он. - При чем здесь операция? Я не решался тебя спросить,
не мог... Тут все так смешивается, Надя. Не знаешь, как объяснить, путаешься... Сказал бы,
что люблю тебя, - и сразу думаю: теперь нельзя, теперь нельзя тебе это навязывать... И тут
же в голову лезет: а вдруг ты скажешь "да", просто чтобы не обижать, из совести? Все
перепутал этот чертов грузовик, Надя! - Он слегка сжал ее руку. - Но все-таки я тебе
говорю, зажмурившись: любимая моя, ненаглядная моя жена - и будь что будет!
Он и в самом деле закрыл глаза и откинулся на подушки, отпустив ее руку. Она
молчала, боясь дышать. Сколько бы ни мелькали раньше у нее в голове мысли о будущем,
все равно оказалось, что все решается в эти несколько секунд, когда еще можно было
молчать...
Надя чувствовала, что Валя ждет ответа, - так же ясно, как чувствовала теперь все,
связанное с ним.
И секунды летели быстро.
Она неслышно встала, наклонилась к нему, увидела, как тревожно вздрагивают его
смеженные ресницы, и, еще ниже наклонившись, прикоснулась губами к его губам.
Она почувствовала, как Валя вздрогнул весь, мгновенно, как будто ток прошел по его
телу. И тут же губы его приоткрылись навстречу ее губам, и руки, взлетев, сомкнулись у
нее за плечами...
- На-адя... - медленно прошептал он, когда, едва не задохнувшись, на мгновение
прервал поцелуй. - Если бы этого не было, то лучше бы мне умереть!
- Умереть никогда не лучше, - сказала она, улыбнувшись. - Видишь - есть же!
- Иди ко мне...
Валя снова порывисто обнял ее и притянул к себе так сильно, что Надя едва не упала
на него.
- Что ты? - испуганно прошептала она. - Валечка, сейчас же войдет кто-нибудь!
- А ты дверь закрой на стул, - тут же сказал он. - Или подожди, я сейчас сам.
- Еще чего - сам! - хмыкнула Надя. - Лежи уж..
Она осторожно приоткрыла дверь, выглянула в коридор. Во всей травматологии было в
это время как никогда тихо. Больные спали - кто забывшись после уколов, а кто и так.
Дежурные врачи и медсестры наконец уселись в ординаторской, чтобы выпить чаю после
привычно сумасшедшего дня.
Надя вставила в дверную ручку перевернутый стул и на цыпочках вернулась к кровати.
И только теперь отчетливо поняла: сейчас произойдет то, о чем она совсем не думала
до сих пор. За эти месяцы она слишком привыкла к Вале как к больному, привыкла
ухаживать за ним... Да ей, по правде говоря, и в голову не могло прийти, что, лежа без
ноги на больничной койке, накануне тяжелой операции, мужчина способен думать о
женщине!
Сердце у нее бешено заколотилось от неожиданного страха. Она боялась, просто
боялась того, что сейчас произойдет! Надя была матерью годовалого ребенка, но ее
женский опыт был так мизерен, что его, можно считать, не было совсем...
- Валечка, но как же... - пробормотала она.
- Иди ко мне! - Нежность и страсть звучали в его шепоте. - Иди ко мне, любимая моя,
иди...
Валя немного подвинулся на кровати. Надя заметила, что глаза его на секунду
сощурились, как будто вздрогнули, - наверное, сделал неловкое движение и задел
забинтованную культю; ему еще трудно давались движения. Она сбросила тапочки и легла
рядом с ним.
В приглушенном свете ночника казалось, что его лицо сияет изнутри. Надя боялась
прикоснуться к нему - боялась сделать ему больно - да и просто боялась... Но кровать
была такой узкой, что невозможно было лежать на расстоянии. Она почувствовала, как
Валя всем телом прижимается к ней, целует...
В его движениях тоже не было опыта; правда, Надя этого все равно не понимала. Но
зато она впервые поняла, что это такое - когда соединяются в мужчине нежность и
страсть. Весь он горел от нетерпения, весь был напряжен, и вместе с тем каждое его
движение было таким, как будто он держал в объятиях младенца.
Невозможно знать, куда придет за тобою счастье. К Вале оно пришло сюда, на
больничную койку, и Наде хорошо было в волнах его счастья, как в море.
И вот она сидела на деревянном крыльце кратовской дачи и прислушивалась, как
ребенок изо всех сил крутится и толкается у нее в животе. Это был тот самый ребенок,
зачатый на больничной койке. Надя точно знала по срокам, потому что назавтра Вале
сделали вторую операцию, после которой он снова лежал пластом почти месяц, а когда
немного пришел в себя, она уже наверняка знала, что беременна.
Ей неловко было тогда перед Эмилией, которая, впрочем, только хмыкнула: "Ничего
себе, и когда это вы успели?" - но никак больше не выказала отношения к этому событию,
будто речь шла не о ее будущем внуке.
Ребенок толкался сегодня особенно сильно, живот у Нади даже начал побаливать.
"Все-таки, наверное, не надо было ехать, - мимолетно подумала она. - Растрясло по
дороге..."
Но мысли ее были сосредоточены сейчас на другом, и она перестала думать, что надо
было, а что не надо.
Это были тоскливые мысли, и Надя ничего не могла поделать с собою.
Ей грех было гневить судьбу. У нее было все, о чем может мечтать женщина: любящий
муж, дочка, она вот-вот должна была родить второго ребенка. И ей хорошо было с мужем
в постели... Легкая краска стыда до сих пор заливала Надины щеки, когда она вспоминала
свою первую брачную ночь на больничной койке - то острое, ни с чем не сравнимое
наслаждение от близости с мужчиной, которое пронзило ее, заставило вскрикнуть, забыв
обо всем.
И совершенно необъяснимо было, почему молодая женщина, у которой есть все, чтобы
быть счастливой, едва не плачет, сидя на прогретом июньским солнцем крыльце.
Может быть, просто чувства ее были обострены, как это бывает у женщин на сносях, и
поэтому таким невыносимым казалось то, к чему она успела потихоньку привыкнуть за
год. Надя думала о том, что жалость и нежность, привязавшие ее к мужу, даже физическое
наслаждение от близости с ним - это все-таки не любовь. А значит, любви в ее жизни
никогда уже не будет...
В спокойные минуты она объясняла самой себе: ну, не будет, и что страшного?
Миллионы женщин помину не знают никакой любви и живут же как-то. Такие бывают,
которые даже не поцеловались ни разу в жизни, или, например, родить не могут. А у нее
дети рождаются от одного прикосновения, и все ей чего-то не хватает!
Но эти самоуговоры неизбежно и вполне логично приводили к предательской мысли:
да ты знала ведь и любовь, чего же тебе еще?..
Надя действительно знала... И знала, что за весь этот год, проведенный с Валей, она ни
разу не испытала пронзительного, единственного чувства: если сейчас не увижу его, то
умру на месте... Почему не было этого чувства именно к тому человеку, который больше
всего его заслуживал, - это было необъяснимо. Но это было так, и она ничего не могла с
собою поделать.
Надя встала, спустилась с крылечка. Дом был бревенчатый, крепкий, стены его уже
приобрели живой серый оттенок. Десять лет прошло с того дня, как он был куплен в
соседней деревне и перевезен на дачный участок профессора Гринева.
Участок вокруг дома был почти пуст, только высились на нем семь огромных сосен, да
ежевика окружала его колючей изгородью. Эмилия Яковлевна считала, что ничего лучше
сосен все равно вырастить невозможно, и поэтому она только через свой труп позволит их
вырубить, чтобы освободить место под какую-нибудь дурацкую картошку. Впрочем,
никто и не собирался их вырубать.
Весной Надя посадила вокруг дома цветы, и свекровь сказала, что этого вполне
достаточно.
Надя не понимала, как относится к ней Эмилия. Ревность - да, это было понятно, и
она, по правде сказать, не обижалась. Может быть, она и сама ревновала бы, если бы в
жизнь ее ребенка ворвался какой-то чужой человек. Но что, кроме ревности, - этого Надя
не понимала.
Они вдвоем ухаживали за Валей. Правда, Надя была с ним неотлучно, а Эмилия
Яковлевна приходила раз или два в день, убегая с работы. Тяжелые дни и ночи у Вали-ной
кровати, конечно, сблизили их. Хотя, может быть, ревность Эмилии только усиливалась,
когда она видела, что Надя гораздо нужнее ее сыну...
Надя подошла к ближней сосне, прислонилась к звонкому стволу. Дерево гудело
глубоко и высоко, его гул отдавался во всем ее теле.
И вдруг, словно отвечая этому гулу, внутри у нее возникла боль - сначала маленькая,
как зернышко, потом побольше, посильнее, еще сильнее...
Надя вскрикнула, схватилась за живот, попыталась сделать несколько шагов к дому и
села на траву под сосной.
Кругом стояла полная, ничем не нарушаемая тишина. В будний день никого не было на
окрестных дачах, соседи должны были появиться в лучшем случае через час-другой, после
работы. Она еще утром стучалась в соседский дом, хотела попросить соли для
привезенных с собою вареных яиц, потому и знала теперь, что нет никого.
Надю охватил такой ужас, какого она не испытывала никогда в жизни. Это был даже не
страх от боли - боль-то можно было потерпеть. Но она чувствовала, как что-то в ее животе
тянется вниз, и вспоминала, что при первых родах это началось за какой-нибудь час до
того, как Ева появилась на свет.
Надя поняла, что сейчас будет рожать прямо здесь, на траве под сосной, в полном
одиночестве, - и в голос закричала.
Она кричала так громко и отчаянно, что не сразу расслышала сквозь крик гул
подъезжающей машины, а сквозь слезы не сразу разглядела Эмилию, бегущую к ней по
дорожке.
- Надя! - Эмилия уже присела перед нею на корточки и держала ее за плечо. - Надежда,
ты что, рожать собралась? До чего ты упрямая девица, говорили же тебе: сиди дома! - Но,
мгновенно сообразив, что не время сейчас упрекать невестку, Эмилия Яковлевна
крикнула: - Аркашка, Кадик, брось свою драндулетку, беги скорее сюда!
Маленький кругленький Кадик подбежал к ним и с ужасом уставился на огромный,
ходуном ходящий Надин живот.
- Аркаша, - распорядилась Эмилия, - ну-ка помоги мне! Ее в дом надо перенести.
- Может, лучше в машину? - испуганно проговорил он; голос у него был тоненький, как
у девочки, и Надя невольно улыбнулась сквозь слезы. - Миля, ее же надо к доктору
отвезти!
- Ты встретил по дороге доктора? - поинтересовалась Эмилия. - Или умеешь принимать
роды в машине?
- Нет! - пискнул Кадик - Я вообще не умею...
- Тогда делай что говорят. Сейчас перенесем ее в дом, и поедешь за доктором. Или хотя
бы за фельдшером.
С этими словами Эмилия Яковлевна подхватила Надю под мышки, помогая
приподняться. Кадик посапывал рядом и довольно бестолково подсовывал руки под
Надину спину. Наконец общими усилиями они перевели ее в дом.
- Но как же так быстро, почему же так быстро? - всхлипывала Надя; с появлением
Эмилии слезы лились из нее рекой. - Даже схваток не было, я же помню, Эмилия
Яковлевна, не должно же так быстро...
- Надя, мало ли что ты помнишь! - воскликнула та. - У Лидочки Бубенной мальчишкипогодки,
так она второго родила за полчаса. Всем рассказывала потом: родила быстрее
кошки, даже "Скорая" не успела приехать! А у тебя два года всего прошло. Аркаша, ты
еще здесь? - обернулась она.
- А куда ехать, Милечка? - спросил он. - Ты же не сказала...
- Господи, да поезжай на станцию и вызови "Скорую", приедет же она когда-нибудь! А
по дороге спрашивай подряд всех встречных женщин, нет ли где поблизости врача или
акушерки. Или погоди... Беги-ка сначала на колодец, ведра только не забудь, они там на
веранде стоят. Знаешь, как выглядят ведра? Чем-то похожи на пуанты... Как только
принесешь, быстро сунь в одно из них кипятильник! - крикнула она ему вдогонку.
Наверное, Эмилия тоже была испугана. И кто бы не испугался в подобной ситуации?
Но в ее голосе звучали такие привычные нотки, и Кадика она дразнила так смешно, что
Надя почувствовала, как ей становится легче - несмотря на то что тянущая боль, наоборот,
нарастает.
Через несколько минут боль сделалась такой острой, что Надя не видела уже ничего.
Ни как вбежал, а потом снова исчез Кадик, ни как Эмилия расстилает под нею белое
тканое покрывало, пар идет от ведра...
Она вцепилась обеими руками в края железной кровати и, не вскрикивая, выталкивала
из себя ребенка - всю себя, разрываясь, выталкивала наружу!
- Наденька, ну что же ты молчишь? - слышала она голос Эмилии. - Надо же кричать, не
молчи!
- Не надо... - задыхаясь, повторяла Надя. - Не надо кричать, совсем не надо...
Ей было не столько больно, сколько трудно, и крик мешал ее труду.
- Ой! - вдруг воскликнула Эмилия. - Волосики видны, честное слово, Надя, темненькие!
А длинные какие, наверно, девчонка! Давай-ка еще, ну-ка постарайся, девочка, дорогая,
постарайся еще, теперь поскорее надо, а то он задохнется!..
Надя услышала, как что-то тяжело всхлипнуло и словно выкатилось у нее изнутри. И
тут же ей стало так легко, что она снова ухватилась руками за края кровати, как будто
могла улететь!
Надя попыталась приподняться на локтях, это ей не удалось, но она успела разглядеть в
руках у наклонившейся к ее коленям Эмилии, как в ослепительной вспышке, крошечное
мокрое существо. Это существо как-то странно поскри
...Закладка в соц.сетях
