Жанр: Электронное издание
Bersen11
...зачем-то перевернула Полинкину чашку на блюдечко и долго
рассматривала узоры кофейной гущи. Хотя что в них можно было прочитать, и что она
хотела прочитать?
Зря она грешила на погоду. К началу октября солнце вернулось на небо, и тут же
оказалось, что все не так мрачно. И листья золотятся на деревьях, и воздух еще прозрачен
по-осеннему, и зима вообще-то за горами...
Работы у Евы в начале года было много. Она готовила со своим классом тургеневский
вечер, как раз сейчас придумывали сценарий и распределяли обязанности. Литературные
вечера - это и раньше было нелегко, а с каждым годом становилось все труднее.
Обычный юношеский скептицизм, естественный в шестнадцать лет, в последнее время
все более приобретал черты цинизма. А из-за того, что Ева еще только начинала
знакомиться со своим теперешним классом, разрушать эту стену ей было трудно. Грань
между воодушевлением и пошлой экзальтацией всегда казалась ей очень тонкой, и она
каждый раз боялась, что не найдет нужный тон, будет выглядеть фальшиво...
За подготовкой к вечеру, за своими педагогическими заботами Ева как-то не замечала,
что там происходит в политике. Конфликт между президентом и парламентом, призывы и
угрозы - все то, что будоражило этой осенью Москву, - у нее вызывало только один
недоуменный вопрос: на что люди готовы тратить свою жизнь?
И только когда Ева увидела военные патрули у самой школы, у выхода из арки
"Пекина", ей стало не по себе. Все это было совсем не похоже на то радостное
воодушевление, которое охватило всех два года назад, - когда бегали к Белому дому, а
если не бегали, то не спали ночами и ловили каждое слово по "Эху Москвы"...
Тогда все было, в общем-то, понятно: всем хотелось свободы, многие сражаться были
за нее готовы, и Ева ужасно сердилась на маму, которая сказала, что выпустит ее из
Кратова только через свой труп.
- Слава Богу, папа в командировке, Юра на Сахалине, - заявила Надя, когда Ева
сказала, что хочет поехать в Москву. - Не хватало еще из-за тебя с ума сходить! Посмотри
ты на себя, да тебя же в любой толпе первую раздавят! Нет, Ева, это не для тебя, и никуда
ты не поедешь, - завершила Надя разговор.
Тогда Еве было ужасно стыдно, что она, как маленькая девочка, послушалась маму.
Особенно когда оказалось, что едва ли не все их учителя были у Белого дома, и даже
старшеклассники...
Теперь все было по-другому, и она чувствовала, что все по-другому, а как - не
понимала.
Но то, что произошло ночью третьего октября, было для нее полной неожиданностью.
Ева и не предполагала, что напряжение между людьми так велико... Она растерянно
смотрела по телевизору, как разъяренная толпа штурмует телецентр - сыплется разбитое
стекло, грузовик въезжает в вестибюль, трассирующие пули прочерчивают ночную тьму,
падают люди... Выстрелы были слышны даже из их окон, непонятно было только, откуда
они доносятся.
Отец мрачно сидел перед телевизором и смотрел на появившуюся на экране заставку
суровым, исподлобья, взглядом, который пугал Еву потому что казался таким
невозможным у папы, таким чужим... Они все сидели перед умолкнувшим телевизором,
переключая программы и пытаясь понять, что же делать.
Заставка исчезла наконец, люди в студии сменяли друг друга, все говорили то
страстно, то растерянно, но ясности не вносил никто.
- Какая безответственность! - наконец произнес отец после очередного выступления.
- Что - безответственность? - робко спросила Ева. Она видела, что папа зол, как
никогда, но не понимала: на кого же?
- Безответственность - звать беззащитных людей туда, где давно уже должны
действовать профессионалы, - сказал Валентин Юрьевич. - Оружие получать... Черт знает
что!
- Но в прошлый раз ведь все ходили, - напомнила Ева. - И помогло...
- В прошлый раз! В прошлый раз было совсем другое дело, неужели не понятно? -
сказал отец. - А теперь - все это надо было пресечь сразу и не доводить до стрельбы на
улицах. Не водку пить на даче, а вовремя власть употребить! - сердито добавил он.
- Смотри, Егор как волнуется, - заметила мама. - А по-моему, он честно говорит, как
думает. И вообще, он хороший мальчик, очень порядочный! Помнишь, в футбол играл,
бегал в красных таких трусах? Кто мог подумать... - улыбнулась она.
Молодой премьер-министр, только что по телевизору призывавший людей получать
оружие, вырос в их писательском дворе и учился с Юрой в одной школе. Евины родители
помнили его маленьким, и, может быть, не в последнюю очередь поэтому им не казалась
чем-то отвлеченным "большая политика", в которой он теперь участвовал.
- Ты бы послала Юру сейчас оружие получать? - спросил отец. - Я бы - ни за что!
- Так бы он нас и спросил, - вздохнула Надя.
- Может, мне сбегать? - подмигнула притихшая было Полинка. - А что, пистолет дадут,
потом продам на Птичке, как раз на краски приличные хватит.
- Я тебе сбегаю! - встрепенулась Надя. - Тебя там только не хватало!
- Да ладно, я шучу, - усмехнулась Полина. - Делать мне нечего, что ли? Без меня
большевики обойдутся...
После полубессонной ночи Ева находилась в том нервно-приподнятом состоянии,
когда все проблемы кажутся неразрешимыми и трудно понять, что же делать.
Именно в таком состоянии пришла она утром в школу и тут же узнала, что Мафусаил
просит всех учителей немедленно собраться в учительской.
- Вот что, коллеги, - сказал он, когда они наконец расселись; не всем хватило стульев,
и некоторые сидели на столах. - Я собрал вас для того, чтобы...
Ева подумала, что в другой раз кто-нибудь непременно вставил бы реплику из
"Ревизора". Но сейчас все молчали. Непонятно было, что кроется за этим молчанием, и
поэтому оно казалось гнетущим.
- Собрал для того, чтобы попросить и даже потребовать, - повторил директор, -
выполнить ваш профессиональный долг. А он состоит в том, - пояснил он, почувствовав
некоторое недоумение аудитории, - чтобы удержать детей от походов куда бы то ни было.
Куда бы то ни было! - повторил он, словно предвидя возражения. - Особенно мужчин я
прошу, - обернулся он к столу, на котором сидели Денис, Олег Туганов, еще один молодой
физик, - употребить все свое влияние, особенно на мальчиков. Их там быть не должно!
- Но, может быть, им полезно... - начал было Денис.
- Не может быть, Денис Георгиевич! - зло и резко произнес Эвергетов; за все годы, что
она его знала, Еве ни разу не приходилось слышать, чтобы он говорил в таком тоне. -
Детям ни в каком смысле не полезно погибнуть под шальными пулями! Я со своей
стороны сделаю все, чтобы этого не произошло, к чему и вас призываю. Да если б можно
было, я бы их вообще в школе всех запер и под каждым окном по часовому поставил, -
добавил он, слегка смягчая тон.
- Говорят, там полны подвалы трупов, в Белом доме... - мрачно произнес Денис.
Не знаю - не видел, - отрубил Мафусаил. - А вот что уже есть случаи гибели
подростков, бессмысленной гибели, - подчеркнул он, - это, к сожалению, факт
установленный. Поэтому еще раз прошу всех: политические свои пристрастия оставьте,
пожалуйста, за стенами школы, а здесь направьте усилия только на одно: чтобы дети
остались живы. Вопросы есть?
Какие там вопросы! Если даже кто-то и хотел бы поспорить о правых и виноватых,
делать этого сейчас явно не стоило... Настроение у всех было отвратительное, и в таком
отвратительном настроении прошел весь день.
К концу дня Ева устала от напряжения, в котором находилась еще со вчерашнего
вечера. Она говорила что-то каждому классу перед каждым своим уроком - и понимала,
что у нее просто не хватает аргументов для того, чтобы убедить детей сидеть дома...
Ну что она могла им сказать, когда сама ни в чем не в силах была разобраться, кроме
того, что ей почему-то не хочется принимать во всем этом участие? Но ведь то ей, а
почему они, молодые, полные энергии или по меньшей мере любопытства, должны
слушаться учительницу, которая как клушка квохчет о всевозможных опасностях? Ну,
опасно - но ведь интересно же, когда еще такое будет!
Эту несложную мысль Ева ясно читала на множестве мальчишеских лиц, и ей делалось
тошно от собственного бессилия.
Над центром Москвы летали вертолеты - так часто и так низко, что, казалось, можно
разглядеть лица летчиков. Весь класс то и дело бросался к окнам прямо посреди урока, и
уговаривать учеников этого не делать было совершенно бесполезно.
Правда, Мафусаил отчасти выполнил свой план: если часовые и не стояли под окнами,
то у выхода из школы постоянно дежурили учителя и никого до конца уроков не
выпускали. А на завтра занятия вообще были отменены. Хотя Ева считала, что это едва ли
к лучшему - оставить ребят без обязательного дела в такие дни.
К концу дня она чувствовала себя еще более растерянной, подавленной, чем утром. К
тому же и Денис был мрачен как туча, и с ним ей ни о чем поговорить не удалось...
А потом он вообще исчез! Ева специально зашла в кабинет истории, в мастерские, в
комнатку турклуба на первом этаже - нигде его не было. Сердце у нее тоскливо сжалось,
когда она подумала, куда он мог пойти... Пушечный грохот далеко разносился по
притихшему городу, от него дрожали стекла, и в осеннем воздухе пахло пороховой гарью.
Ева вышла из школы и, пройдя через двор, остановилась у арки. "Бэтээры" стояли у
Театра Сатиры, у входа в сад "Аквариум", на углу площади Маяковского. Военный
грузовик остановился прямо рядом с ней, возле арки "Пекина". Ева разглядела сердитые
лица сидевших в нем солдат, которые показались ей совсем юными.
"Наверное, в сорок первом похожее было", - мелькнуло у нее в голове.
То ли от вида этих примет войны на московских улицах, то ли оттого, что Денис исчез,
она вдруг так остро почувствовала свое одиночество, как не чувствовала его никогда. Гдето
совсем рядом шла бурная и злая жизнь, и Ева опять ощущала свою полную
ненужность...
Она шла по Садовому кольцу к метро, и ей казалось, что она, как случайная щепка,
плывет в море тревоги и напряжения.
Вдруг Ева почувствовала, что кто-то смотрит ей в спину. Этот неизвестный взгляд не
был враждебным, но ее удивило, что кто-то смотрит на нее так пристально. Ева быстро
обернулась - и тут же увидела Артема Клементова, идущего вслед за нею по улице. Он
весь день был сегодня в школе, Ева его видела, у нее даже был урок в их классе, и вообщето
ничего удивительного не было в том, что он идет из школы после занятий.
Артем шел неторопливо, насвистывал что-то, потом остановился на минуту у киоска,
что-то разглядывая в витрине. Но она не могла ошибиться: именно ему принадлежал этот
взгляд.
- Артем! - позвала Ева, останавливаясь посреди улицы.
Он отвернулся от киоска и подошел к ней; впрочем, и так стоял метрах в десяти.
- Что, Ева Валентиновна? - спросил Артем.
"А правда - что? - вдруг подумала Ева. - Что я хотела ему сказать? Идет себе по
улице..."
- Куда вы идете, Артем? - спросила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более
строго. - Надеюсь. не в Останкино?
- Нет, - покачал он головой. - Да я там уже был вчера.
- Как это - были вчера?! - ахнула Ева. - Когда это - вчера?
- Вчера вечером, - ответил он. - Ну да, тогда и был, когда стрельба пошла. Я как раз к
товарищу зашел, а он на улице Руставели живет, это рядом, если через парк, мы и пошли.
- И... что вы там делали? - проговорила Ева.
- Смотрел, - пожал он плечами. - Что еще я мог делать - стрелять?
- Боже мой, но вас же могли убить!
Эти слова Ева, наверное, произнесла таким глупым тоном, что Артем улыбнулся.
- Всех когда-нибудь могут убить, - сказал он, глядя в Евины расширившиеся от
изумления и тревоги глаза и продолжая улыбаться. - Помните, как Аннушка масло
пролила? Здесь, кажется, где-то, неподалеку, - добавил он, оглядываясь с веселым видом.
- Артем, прекратите сейчас же! - рассердилась Ева. - Это ерничанье совершенно
неуместно, и Булгаков здесь ни при чем! Как же вы не понимаете, вы же взрослый
человек... Вас могли убить, и это очень серьезно! Прошу вас, - сказала Ева и сама
почувствовала растерянность своего тона, - пожалуйста, Артем, не ходите больше
никуда!..
Он молчал и смотрел на нее так внимательно, что ей стало неловко под его
пристальным светлым взглядом.
- Я не пойду, - произнес он наконец. - Не думайте об этом, Ева Валентиновна.
Он сказал это спокойно, и ей тут же передалось его спокойствие.
- Ну и отлично! - улыбнулась она. - Тогда идите домой, хорошо?
- Хорошо, - кивнул Артем. - Давайте только дойдем вместе до метро.
Они пошли по улице, и Ева вдруг вспомнила, как они шли вот так после гамлетовского
урока и как легко ей было говорить с этим мальчиком... Ей и сейчас легко было с ним
говорить. Наверное, поэтому она вдруг спросила:
- Скажите, Артем... То есть, может быть, вы не поняли, но раз вы все равно уже там
были... Как вам все это показалось?
Она посмотрела на него едва ли не с робостью-, все-таки только что сама увещевала не
вмешиваться ни во что, и сама же спрашивает. Но ей вдруг вспомнилось мрачное лицо
Дениса и то, что она ни о чем не успела его спросить, а теперь даже не знает, где он...
- Как там все было? - повторила Ева. - Мне все-таки трудно понять...
- Тупо, злобно и бестолково, - пожал плечами Артем. - И больше никак, по-моему.
Этого не должно быть, вот и все, чего тут еще понимать? Но мне важно было самому все
это увидеть, я никогда не думал, что люди так готовы безнаказанно убивать... А радость
какая была! - вдруг усмехнулся он. - Один топором махал, как Стенька Разин какойнибудь...
И Ева обрадовалась его ответу! Он, мальчик, сказал именно то, что чувствовала она
сама, и ее обрадовала эта неожиданная поддержка. Даже усталость незаметно развеялась,
пока они дошли до входа в метро рядом с Залом Чайковского.
- До свидания, - сказала Ева, останавливаясь на ступеньках. - Только не ходите больше
никуда, Артем, вы же мне пообещали, правда?
- Не пойду, - кивнул он. - Я вам пообещал.
Он стоял на первой ступеньке и смотрел на Еву снизу вверх; она видела только его
силуэт, потому что солнце светило прямо ей в глаза.
- Это все пройдет, - сказала она.
- Что - пройдет?
Какая-то странная настороженность послышалась Еве в его голосе.
- Ненависть пройдет, - пояснила она. - Это какая-то ужасная, мутная волна, но она
непременно должна пройти!
- А-а... - сказал Артем. - Да, наверное. До свидания, Ева Валентиновна!
И, резко повернувшись, он пошел вниз по Садовому кольцу, все ускоряя шаг.
Глава 15
Зима началась медленно и бесснежно, как будто нехотя. Уже кончался декабрь, время
было предновогоднее, а снег хоть и падал иногда мокрыми хлопьями, но не оставался на
земле - мгновенно таял на асфальте, тяжелыми пятнами лежал на газонах часа два, не
больше.
А Еве нравилась такая бесснежная зима. Почему-то она приводила ее в особенное,
проясненное и обостренное душевное состояние. Она все время его чувствовала в эти
месяцы - и когда рассказывала о Тургеневе в десятом классе, и когда читала с
одиннадцатиклассниками Блока, и... А больше, вообще-то, ничего и не было в ее жизни.
Ева видела, что ее отношения с Денисом зашли в такой тупик, из которого скорее всего
нет выхода. То есть, наверное, это с ее стороны так выглядело. Денис казался точно
таким, как всегда: готовился к очередному туристическому слету, возил своих
турклубовцев куда-то тренироваться, по-прежнему водил ребят по городу после
"Исторических чаепитий"... Еве казалось, что он совершенно не изменился с того дня,
когда она впервые увидела его на школьном крыльце шесть лет назад.
А она изменилась за эти годы так сильно, что даже сама это чувствовала - хотя вообщето
ведь трудно почувствовать, как меняешься сам. Многой мудрости Ева в себе не
ощущала, но печали стало больше, это точно.
Еве казалось, что с каждым годом опадали с жизни какие-то новые покровы и наконец
мир предстал перед ней таким, каким она не ожидала его увидеть... И это новое знание не
приносило радости.
"Надо с ним поговорить, - думала Ева. - Не надо громоздить все это в себе, надо просто
поговорить с ним обо всем и выяснить..."
Что она хочет выяснить, как заговорить с Денисом об их отношениях - этого она себе
не представляла. Была суббота, Ева ехала домой в метро, на улице было пасмурно, а за
стеклами вагона темно.
"Ну конечно, темно, мы же в туннеле едем", - проплывали в голове глупые и
никчемные мысли.
Ева смотрела на яркий плакат с рекламой какого-то лекарства, налепленный прямо на
дверь поверх облезлой надписи "Не прислоняться", - и не понимала, что же там написано
такими пестрыми буквами.
"Я просто поеду к нему завтра, и все, - вдруг подумала она. - В конце концов, могу же я
хоть раз прийти к нему без предупреждения и без приглашения, я же никогда этого не
делала... Ни разу за все эти годы! Я просто приду к нему и скажу... Что я скажу? Да просто
возьму и скажу: Денис, давай поговорим, давай как-то решим... Давай решим, как мы
будем жить дальше!"
Но, думая так, пытаясь выстроить цепочку своих слов, Ева ловила себя на том, что
старается не представлять его ответов...
Она удивилась, что родители дома - кажется, они собирались поехать в выходные на
дачу. В бревенчатом домике в Кратове была маленькая печка-голландка, и папа всегда
протапливал так, что можно было не бояться ночного холода.
- А вы что, дома? - спросила Ева, заглядывая в гостиную. - Почему на дачу не поехали?
Гостиная уже перестала служить родителям одновременно и спальней, как это было
раньше, когда Юра жил с ними. Теперь им вполне хватало трех комнат: в одной - Ева с
Полинкой, в другой - мама с папой, а третья общая. В этой общей гостиной она и увидела
отца.
Заглянув туда из прихожей, Ева с удивлением заметила, что перед папой стоит
хрустальный графинчик с водкой и высокая серебряная рюмка. Ей очень нравился этот
графинчик - старинный, с алмазными гранями и притертой пробкой, доставшийся
бабушке Эмилии от каких-то доисторических предков. Его и Полинка любила рисовать, у
них даже висел в комнате ее натюрморт с этим графином, синей вазой и разбросанными
по скатерти грецкими орехами.
Водка в графине и была ореховой - настоянной на ореховых перегородках по
армянскому рецепту, который папа узнал от Соны. Он тогда восторгался, говорил, что
водка получается чудо какая мягкая и пьется легко. А Ева хоть и не могла по достоинству
оценить водку, но радовалась папиной радости, которую он выражал не часто, но с какойто
до сих пор молодой непосредственностью.
И вот он сидел один за большим овальным столом с резными ножками, пил ореховую
водку, и лицо у него было мрачное.
- Папа, случилось что-нибудь? - спросила Ева, присаживаясь на соседний стул. - А
мама где?
- К тете Гетте поехала, - ответил он. - Скоро должна вернуться.
Тетя Генриэтта была двоюродной сестрой бабушки Эмилии. Она была такая старая,
что Ева и не помнила ее молодой. Но еще помнила ее на сцене Малого театра - правда,
тоже в ролях старух, всегда в каких-нибудь кружевах и чепцах и с величественным
выражением на морщинистом лице. Тетя Гетта никогда не была замужем и давно уже
жила в Доме ветеранов сцены, где Гриневы навещали ее.
- В Кратово на электричке поедете? - осторожно поинтересовалась Ева: ясно было, что
за руль папа уже не сядет.
- Да нет, наверное, дома сегодня останемся, - виновато улыбнулся отец. - Зачем маме в
электричке мерзнуть? А я, видишь... Разнервничался, милая, расстроился. Домой пришел,
мамы нет еще, вот я и...
- Но почему, пап? - спросила Ева. - На работе что-нибудь не так?
Работа в Институте Курчатова занимала так много места в жизни Валентина
Юрьевича, что сама его жизнь, собственно, и состояла только из работы и семьи. В семье,
кажется, все было нормально, потому Ева и спросила о работе.
- Нет, у меня все в порядке, - покачал он головой и снял пробку с графина. - Да я и не
был сегодня на работе, суббота же... Вышел утром в киоск за газетами, приятеля встретил
у метро, Марата Сердобского. Они соседями нашими когда-то были в Кратове, каждое
лето дачу рядом снимали. Он в университете учился, на химфаке, потом в Академию наук
распределился. Такой талантливый был парень, Ева, ты себе представить не можешь!
Валентин Юрьевич одним глотком, не морщась, выпил водку.
- Папа, ты почему не закусываешь? - сказала Ева. - Там же грибы есть маринованные.
Подожди, я принесу!
- Не надо. - Отец придержал ее за руку. - Водка же мягкая, можно не закусывать.
Маратик, говорю, талантливый был такой, что даже не верилось. Докторскую в тридцать
лет защитил, представляешь? Помню, отмечали когда - все про Нобелевскую говорили...
- И что? - спросила Ева. - Что же с ним теперь?
- В том-то все и дело, - невесело усмехнулся Валентин Юрьевич. - А теперь он в таком
состоянии, что не Нобелевскую впору давать, а от депрессии лечить. Работать, говорит, не
с кем: две трети института на Западе давно, а кто остался - те в лабораториях только
числятся, а по сути, в бизнесе крутятся. Жить-то надо... Сидят одни несчастные женщины,
которым просто податься больше некуда. Выгнать жалко, да и зачем? Как будто на их
место очередь стоит... - Черные отцовские глаза блестели глубоко и печально. - Спасибо
грантам американским, а то вообще загнулись бы уже... Но это ж стыд и позор! - Он даже
по столу пристукнул ладонью - так, что упала, тихо звякнув, рюмка. - Наша наука живет за
счет импортной благотворительности! Во всем мире гранты получают, конечно, но разве
так используют? Марат говорит, у них завлаб подает на грант, на себя получает, а потом
выплачивает всем понемножку вместо зарплаты. Хороша наука!
Еве давно уже не приходилось видеть отца в таком подавленном состоянии. Да
вообще-то и никогда не приходилось...
- Но ты же тоже, папа, - сказала она, чтобы что-нибудь сказать, - ты же тоже с
Америкой работаешь. Заказы у вас, контракты... Ты же как-то смог! Сам говорил, что, как
только идеология душить перестала...
Она сказала это, чтобы как-то его подбодрить, но едва ли ей это удалось.
- Я смог! - усмехнулся Валентин Юрьевич. - Да, я смог... Но у нас просто специфика
такая была, понимаешь? Надо было только освободиться от излишней секретности - и
можно было не сомневаться, что мы нарасхват будем. Ведь это бесценный опыт - то, чем
мы занимаемся, после Чернобыля особенно... Хорош бы я был, если б его не использовал!
Ну и что мне теперь, радоваться жизни? А остальным что делать - тем, которые на
пятьдесят лет вперед работают? Да что там на пятьдесят! Думаешь, кто на сегодняшний
день работает, тем по заслугам воздается? Юркиного однокурсника недавно встретил -
тоже случайно, на улице. Я его, правду сказать, по имени не помню, он сам поздоровался,
лицо знакомое... В Бакулевском работает, кардиолог, а в свободное время ездит котов
кастрировать у "новых русских", чтоб семье с голоду не сдохнуть. Это как?! Какое у него
свободное время, у хирурга, я же помню, как Юрка... Да ему бы поспать лишний час, а
не...
Наверное, водка подействовала: отец не заканчивал фразы, говорил сбивчиво и вертел
в руках пустую рюмку. Ева осторожно попыталась отодвинуть графин подальше, но,
заметив ее жест, Валентин Юрьевич придвинул его снова.
- Да ты не волнуйся, - сказал он, и в голосе его мелькнула усталость. - Не волнуйся,
Евочка, не сопьюсь я с этой водки... - Улыбка медленно, словно сквозь тучу, пробивалась
в его глазах - та самая, немного исподлобья, которую Ева так любила. - Да и некогда
особенно спиваться, - добавил он, уже сквозь улыбку. - Завтра в Кратово поедем, не
сегодня уже, конечно... Хочешь с нами?
- Нет, - покачала головой Ева. - Я, наверное, к Галочке завтра пойду, нам там надо коечто...
Я разогрею суп, папа, - сказала она. - Скоро мама придет.
- Да, надо закусить все-таки, - смущенно кивнул отец. - Ты ей не говори, ладно?
- Да не будет она тебя ругать, - улыбнулась его смущению Ева. - Не бойся, алкоголик
милый, она тебя любит, ругать не будет!
У Дениса давно уже был телефон, но Ева так и не решилась ему позвонить, прежде чем
ехать в Крылатское. Да и что она сказала бы по телефону - что хочет с ним увидеться? А
вдруг он ответил бы, что они увидятся завтра в школе? И ведь действительно так оно и
есть...
Она ехала к нему, и сердце у нее колотилось так, что к концу пути, уже у подъезда, Ева
остановилась на минуту, чтобы дать утихнуть сердцу.
Она даже обрадовалась, что лифт не работает: теперь ее смятенный вид и прерывистое
дыхание можно было объяснить тем, что поднималась пешком на девятый этаж.
Все-таки она помедлила еще мгновение, уже поднеся руку к звонку, потом наконец
позвонила. За дверью было тихо, а громкий голос, доносившийся оттуда, сменился
музыкой. Это было просто радио, нуда, он же часто забывал выключить радио на кухне...
Ева позвонила еще раз, еще - пока окончательно не убедилась в том, что приехала
напрасно.
"Ну и правильно, - подумала она. - Никогда я не ездила к нему без предупреждения, и
не надо было, потому так и получилось... Не надо делать то, что тебе несвойственно!"
Ева медленно пошла вниз. На лестнице не горела лампочка, и она спускалась в
кромешной темноте. Что ж, надо просто идти к автобусу, потом к метро, потом долго
ехать по голубой линии... До боли изученный маршрут!
Ева вдруг поняла, что с недавних пор - если можно было считать "недавней порой" их
последние встречи - она всегда проходила этот путь одна: Денис даже не провожал ее до
метро, как делал это раньше. Правда, и уходила она не поздно, еще было светло,
волноваться не о чем...
"Да он же, наверное, на параплане летает! - вдруг мелькнуло у нее в голове, когда она
уже подошла к автобусной остановке. - Ну конечно, он же сам говорил недавно Олегу, что
каждые выходные теперь летает, как же я забыла!"
Ева так обрадовалась своей неожиданной догадке, как будто именно она должна была
принести ей счастье. Она отошла от бровки тротуара, пропуская людей к подъехавшему
автобусу, двери захлопнулись перед ней... И, словно боясь передумать, Ева быстро пошла
в сторону улицы Крылатские Холмы, где, она знала, летали парапланеристы.
Их видно было даже отсюда, от Денисова дома. Вглядываясь в разноцветные
дугообразные купола, парящие в сером н
...Закладка в соц.сетях
