Жанр: Электронное издание
Bersen11
...! - сказала Эмилия Яковлевна, нетерпеливо переступая на столе:
видно было, что ей непривычно так много времени проводить в неподвижности. - Выхожу
наконец в приемную, за мной Борька должен входить, Ребрук. Подожди, говорит, Миля, я
тебя на машине домой подброшу. А у Борьки, надо сказать, шикарная "Волга",
приобретенная на Госпремию. Естественно, жду. Через десять минут выскакивает Борька,
весь красный как помидор, хватает меня за руку и тащит из приемной. Вылетаем на
улицу, плюхаемся в машину. Тут он начинает так ржать, что я боюсь, не было бы
сердечного припадка. Миля! - говорит. - Миля, знаешь, о чем меня спрашивали? Это в
смысле, долбоеб спрашивал, - пояснила она. - А эта Гринева, спрашивал он, случайно не
легкомысленная? Я, конечно, отвечаю, рассказывает Борька: упаси Бог, она такая
солидная женщина, известный кинокритик, хоть и не член партии, но вот-вот вступит.
Вот только шнурки поглажу, по ходу вставляю я в Борькин рассказ... Да, дескать, Гринева
- заслуженный человек, внушает Борька долбоебу. А тот: не скажите, не скажите. Тут-то
все заслуженные, у меня в кабинете, а вот недавно Театр Вахтангова ездил в ГДР, там
тоже была актриса, вроде этой вашей... Поехали все на экскурсию в Бухенвальд, а она: не
могу, голова болит, останусь в номере. А у них там отменилось что-то - выходной был,
кажется... Это все он Борьке пересказывает, - уточнила Эмилия. - И возвращается, значит,
весь коллектив раньше времени в гостиницу. Заходят в ее номер - и что же? Смотрят - а на
ней пожарный!
Тут Надя не выдержала и в голос захохотала. Эмилия Яковлевна посмотрела на нее
сверху вниз с насмешливой приязнью.
- Веселая у тебя племянница, Клавочка, - заметила она и сказала умоляющим тоном: -
Ну, по-моему, сидит отлично! Может, все? Весь Канн и так упадет.
- Еще не все, - неумолимо отрезала Клава. - Сейчас низ еще прикину, а потом перванш
будем мерить.
- Вот, Надя, каких жертв требует красота! - воскликнула Эмилия Яковлевна. - Два
платья для Канна отняли у меня целый день!
- Вы еще поищите, Милечка, какая портниха вам сошьет два платья для Канна за один
день, - обиделась Клава.
- И искать даже не буду, Клавочка, никто, кроме тебя, не сошьет! - тут же ответила
Эмилия.
Наде стало неловко, что она так пристально наблюдает за примеркой, когда рассказ об
оформлении за границу уже закончен. Она вышла из комнаты.
На кухне у своего стола сидела соседка - та самая, что возмущалась стопкой газет у
двери Иванцова-Платонова, - и кривым зубцом вилки запихивала ватку в "беломорину",
которую собиралась закурить. На Надю она, как обычно, не обратила ни малейшего
внимания.
Когда голос Эмилии стих за дверью, Наде снова стало тоскливо... Она тоже села у
кухонного стола и, подперев щеку рукой, задумалась.
- Что это за женщина была, тетя Клава? - спросила Надя, когда заказчица ушла.
- Миля Гринева, - ответила Клава, раскладывая на диване два сколотых булавками
платья: одно то самое, черное с серебром, а другое - очень благородного цвета, как будто
синьку разбавили молоком; наверное, это и называлось "перванш".
- А кто она? - не отставала Надя.
- Ты же слышала, кинематограф изучает. Во Францию едет, на кинофестиваль.
Но Наде мало было услышать от Клавы то, что она и так уже слышала. Ей почему-то
хотелось как можно больше узнать об этой женщине с необыкновенными глазами и
звонким, веселым голосом... Словно уловив ее интерес, Клава сказала:
- Она у меня давно уже шьет - сразу, как я после войны в Москву перебралась. Я мать
ее знала в Одессе.
- Так она, значит, из Одессы? Или только мать? - снова спросила Надя.
- Она из Москвы, и мать была из Москвы. Мать перед самой войной к родне в Одессу
приехала погостить...
Надя расслышала странную паузу в Клавином голосе.
- И что? - спросила она. - Приехала - и что?
- И погибла, - сказала Клава. - Она же еврейка была, как ей в оккупации было выжить?
- И Эмилия Яковлевна, значит, тоже еврейка? - зачем-то спросила Надя.
Вообще-то ей совершенно все равно было, еврейка Эмилия Яковлевна или нет.
Вопросы национальности обходили Надю стороной - может быть, потому что они
никогда не обсуждались в доме. В Чернигове, как и по всей Украине, много жило евреев,
и, кажется, отношение к ним вовсе не у всех было спокойным. Но Наде ни с чем таким
сталкиваться не приходилось. Среди ее подружек были девочки разных национальностей,
даже румынка одна была, и никого из них это особенно не волновало. Поэтому
переспросила она о национальности Эмилии просто по инерции.
- По матери так уж точно, - кивнула Клава. - А что Гринева - так это по мужу. Он у нее
профессор был, смешной такой, рассеянный. И маленький совсем, ей ровно по плечо.
Умер полгода назад... Она его так любила, что я думала, в одну могилу с ним положат.
Черная вся была, глаз не видно.
- Но как же так? - даже растерялась Надя. - Говорите, любила, а полгода всего... И
сейчас веселая такая, смеется... Значит, забыла его так быстро?
- Глупая ты еще, Надежда, - помолчав и не сводя с Нади своих маленьких
непроницаемых глаз, сказала Клава.
Надя так обиделась на эти слова и на то, что Клава ничего даже объяснять ей не
захотела, что больше не стала расспрашивать об Эмилии. Слезы подступили к самому
горлу, и все мрачные мысли нахлынули снова...
Первая предэкзаменационная консультация была назначена через день, в пять вечера.
Собираясь в Строгановское, Надя еле шевелилась: идти ей не хотелось, она понимала, что
надо как можно скорее сказать маме, но не могла... Дело было совсем не в том, что она
боялась, - просто сама не знала, чего хочет, что же ей все-таки делать.
Выглаженное для Нади платье из голубого крепдешина лежало на маминой тахте, а
сама Полина Герасимовна отправилась в свой музей: еще вчера договорилась о встрече.
- Надежда, уходишь уже? - Клава раздвинула бамбуковую занавеску. - А я тебя
попросить хотела...
- Так попросите, тетя Клава, - тут же ответила Надя. - Что такое?
- Да ничего особенного. Думала, ты заказ отнесешь, а то ко мне клиентка сейчас
должна прийти. Тут близко, на Большой Ордынке.
- Конечно, отнесу, тетя Клава, - согласилась Надя. - У меня еще полтора часа до
консультации. А кому?
- Да Милечке. Готовы ее платья, а ей ведь срочно. Надя так обрадовалась неожиданной
возможности зайти к Эмилии Яковлевне, что даже о консультации забыла - как, впрочем,
и о том, что ей сейчас вообще ни до чего...
Эмилия Яковлевна жила точно в такой же коммуналке, как и Клава: Надя сразу нашла
фамилию Гриневых в привычно длинном списке у двери на пятом этаже. Даже дом на
Большой Ордынке был похож на дом в Черниговском переулке - такой же высокий, серый
московский дом с гулкими подъездами, напоминающими колодцы, и затянутыми сеткой
лестничными проемами.
Дверь после четвертого звонка, правда, открыла не Эмилия Яковлевна.
На пороге стоял молодой человек, на вид годами пятью старше Нади, и смотрел на нее
немного исподлобья. Но при этом взгляд его черных, как виноградины, глаз почему-то не
казался мрачным. Подстрижен он был "под канадку", и рукава белой нейлоновой рубашки
были закатаны.
- Извините, - смутилась Надя, - я, кажется, не так позвонила. Мне к Эмилии Яковлевне
надо.
- Правильно вы позвонили, - сказал молодой человек, глядя на нее все так же
исподлобья, но с интересом. - Проходите.
Надя прошла вслед за ним по длинному коридору; рубашка ее спутника белела в
полумраке. Из-за одной двери доносились звуки гитары и громкие голоса.
- Сюда заходите, - сказал молодой человек. - У мамы гости.
- Но тогда, может быть, неудобно? - замялась Надя. - Я вообще-то просто платья ей
принесла, которые она у портнихи заказывала.
- Вот и отдайте, раз принесли, - улыбнулся ее проводник. - Заходите, заходите, там
народу полно, стесняться нечего.
Улыбка у него была какая-то необыкновенная. То оживление, которое так ясно
чувствовалось во всем облике его матери, у сына оставалось скрытым и проявлялось в
одно мгновение, вдруг - именно когда он вот так улыбался, глядя исподлобья.
Он толкнул дверь и пропустил Надю перед собою в комнату.
Народу и в самом деле было много. Даже удивительно, как это все помещались на
сравнительно небольшом пространстве.
Человек пять сидели на диване, держа в руках бокалы с чем-то красным. Еще трое
размещались в кресле: девушка сидела посередине, а двое молодых людей - на
подлокотниках. Несмотря на свое смущение, Надя сразу заметила, что прическа у девушки
модная - высокий начес "бабетта", как у Брижит Бардо в новом фильме.
Вокруг овального стола, стоявшего не посередине комнаты и не в углу, а в каком-то
промежуточном положении, сидели еще люди - кто с бокалами, кто с рюмками. Стол был
уставлен бутылками и тарелками с закуской. Надя заметила севрюгу и нарезанный
тонкими лепестками тамбовский окорок "со слезой". Точно такой покупала на днях в
Елисеевском гастрономе тетя Клава, и он очень понравился Полине Герасимовне, она
собиралась непременно купить с собой в Чернигов...
Посередине стола стояла кобальтовая ваза с огромным букетом садовых цветов -
больших ромашек, оранжевых в черную крапинку лилий, облетающих пионов.
Гитару держал в руках щуплый черноглазый человек в клетчатой рубашке, облик
которого показался Наде удивительно знакомым; правда, она не могла вспомнить, где
именно видела его. Он тихо перебирал струны, и они серебристо звенели под его
длинными пальцами.
- О, художница Надя из Чернигова! - услышала она. - Проходи, Надя, садись.
- Я платья принесла, Эмилия Яковлевна, - сказала Надя, заметив наконец хозяйку.
Эмилия сидела рядом с гитаристом и, разумеется, курила, стряхивая пепел в медную
пепельницу. Она была в черных брюках и в переливчатой красной блузке. В другой раз
Надя, может быть, удивилась бы, что не очень молодая женщина носит брюки - в
Чернигове вообще невозможно было увидеть женщину в брюках, - но сейчас ей было не до
того. Тем более что Эмилии был очень к лицу этот необычный наряд. Во всем ее облике
чувствовалось то же особенное, непринужденное изящество, что и вчера, когда она
примеряла вечернее платье.
- Ну, положи там куда-нибудь, - сказала Эмилия Яковлевна. - Я потом примерю,
сейчас, сама видишь, некогда нам.
Она произнесла это таким уморительно-серьезным тоном и так убедительно
приподняла рюмку с водкой, что Надя улыбнулась. Наверное, именно на такую реакцию
Эмилия рассчитывала - и едва заметно улыбнулась тоже.
- Да садись же, Надя! - повторила она.
Куда садиться, было совершенно непонятно: все сидячие места были заняты. Один из
молодых людей встал с ручки кресла и любезно предложил:
- А вот сюда, на жердочку! - А сам сел на пол, скрестив ноги по-турецки.
Надя засмеялась и присела "на жердочку". Ее охватило то состояние, которое она
впервые ощутила вчера, когда Эмилия рассказывала о поездке в Канн, стоя на столе. Надя
вдруг почувствовала, как сами собою улетучиваются уныние, и тоска, и тревога... Ей так
хорошо было сидеть в этой тесной комнатке, как будто она провела здесь много дней и
давным-давно была своей.
Кажется, что-то похожее ощущали и все остальные гости. Впрочем, скорее всего онито
и в самом деле были здесь своими.
- Надя? - переспросил человек с гитарой и тут же пропел: - Ах, Надя, Наденька, мне за
двугривенный в любую сторону твоей души!
- Сначала, Булат, сначала! - раздались голоса. - Что это ты с середины поешь?
- Да я, может быть, специально для красивой девушки пою, - засмеялся он. - А вы сразу
- концертное исполнение!
Тут только Надя наконец узнала гитариста - и почувствовала, как рот у нее сам собою
открывается от изумления. Ну конечно, она его видела! Только, ясное дело, не живьем, а
по телевизору: когда показывали какой-то поэтический вечер, на котором он пел свои
песни, а огромный зал слушал, застыв.
Песни его Надя тем более не раз слышала на хрипящих и шипящих магнитофонных
лентах - и, как все ее друзья, готова была слушать их часами... Но что она увидит Булата
Окуджаву наяву, да еще так близко, да еще он специально для нее споет строчки из своей
знаменитой песенки про Наденьку, - это ей и во сне бы не приснилось!
- Спой, Булат, не отлынивай, - попросила и Эмилия Яковлевна. - Потом Петя попоет, а
ты спокойно выпьешь водки. Правда, Петя?
Она бросила королевский взгляд на сидящего по-турецки парня, и он с готовностью
кивнул.
- Ну хорошо, - согласился Булат - и запел... Надя слушала его глубокий, чем-то едва
уловимым и неназываемым тревожащий душу голос, и ей казалось, что именно к ней
обращены слова песни, которую она ведь и раньше слышала много раз... Что именно о ней
написаны строчки: "Ах, Надя, Наденька, мы были б счастливы! Куда же гонишь ты своих
коней?"
Она боялась заплакать - или, может быть, засмеяться? - она боялась дышать, слушая
этот голос. И вместе с тем ей казалось, что никогда ее душа не была так прояснена, и
никогда лучшее, что было в ней, не было так готово проявиться, раскрыться...
Песня закончилась, гости снова заговорили, зашумели, закурили, кто-то разливал водку
и вино. Эмилия Яковлевна вдруг принюхалась, разгоняя рукой сигаретный дым.
- Горит, - спокойно сказала она. - Так я и знала, что сгорит.
- Что, Миля, пожар? - так же спокойно поинтересовался Булат.
Возможно, - усмехнулась она. - Но скорее всего просто горит мой яблочный пай.
Сейчас выпью и пойду поинтересуюсь.
Видно было, что ей очень неохота отрываться от компании и идти на кухню, где, как
по запаху догадалась Надя, подгорало какое-то тесто. К тому же Эмилия Яковлевна явно
выпила больше, чем требовалось, чтобы суетиться по хозяйству.
- Я могу посмотреть, - неожиданно предложила Надя. - Если хотите, Эмилия
Яковлевна, я посмотрю, что там сгорело.
- Очень хочу, - подтвердила Эмилия. - Хотя я тебе и так могу сказать, что сгорело, -
пирог "яблочный пай". Вытащи что осталось, Надежда, и неси сюда. Уголь полезен для
желудка.
Пирог со смешным названием "яблочный пай", оказавшийся, впрочем, незамысловатой
шарлоткой, сгорел не весь, а только пригорел немного. Надя достала из духовки глубокую
форму с круглым отверстием посередине и поискала глазами блюдо, на которое можно
было бы выложить пирог.
- Вот сюда его вытряхивай, - услышала она.
Сын Эмилии Яковлевны, оказывается, вышел вслед за ней на кухню и теперь
протягивал ей круглое фарфоровое блюдо с серебряным вензелем. Надя вынула пирог из
формы и принялась срезать с него пригоревшие корочки. Сын Эмилии Яковлевны
наблюдал за ее действиями так внимательно, как будто она была занята Бог весть каким
важным делом.
- Пригарки я могу съесть, - предложил он. - По-моему, самое вкусное.
Не дожидаясь Надиного ответа, он смел со стола кусочки горелого теста и отправил их
в рот.
- Ну все, - сказал он. - У меня зачет завтра, я заниматься буду, а ты иди, послушай еще.
Но Булат теперь вряд ли петь будет, Петька только, а это куда менее интересно.
- Нет, я пойду, наверное, - сказала Надя. - Ты отнеси сам пирог, ладно?
- Ладно, - кивнул он.
Наде показалось, что он еще что-то хочет сказать, исподлобья глядя на нее темными,
чуть раскосыми глазами, но она не стала ждать.
Все печальное, безысходное, что осело в ее душе под музыку, под пение Окуджавы, под
шум голосов в маленькой комнате, вдруг поднялось снова и захлестнуло ее мутной
волной.
- Я пойду, - повторила она. - Я там платья на комод положила, скажи маме...
Она шла по Ордынке торопливо, почти бежала, словно боялась расплескать в себе
решимость, которой непонятно почему наполнилась в этом удивительном доме.
Мама, наверное, вернулась недавно. Она сидела у стола, снова застеленного
бахромчатой скатертью, и что-то веселым голосом рассказывала Клаве, а та, как обычно,
строчила на машинке.
- Надюшка! - обрадовалась мама. - Уже кончилась консультация? Что ж быстро так?
- Мама... - Надя почувствовала, как сердце у нее екает, но тут же снова начинает биться
ровно и ясно. - Мама, я не была на консультации. Я не пойду больше в Строгановское. И
поступать не буду.
- Как это - не буду? - испуганно спросила Полина Герасимовна. - Что случилось, доча?
Ты где была?
- Сейчас ничего не случилось. Раньше... - сказала Надя; она помедлила, глядя на Клаву,
которая подняла глаза от своего "Зингера", и, словно решившись, наконец сказала: - Мне
нельзя поступать, все равно я не смогу учиться. У меня ребенок родится весной.
Мама молчала, как громом пораженная. Кажется, если бы Надя сообщила, что
собирается лететь на Северный полюс, это потрясло бы ее меньше.
- Как... - наконец выговорила она. - Как-кой еще... Откуда у тебя ребенок?
Стоило Наде высказать то, что мучило и тревожило уже почти месяц, а в последние две
недели стало для нее совершенно определенным, - как она сразу почувствовала такое
облегчение, что едва не улыбнулась маминой растерянности.
- От мужчины, - сказала она. - От мужчины, мам, ребенок. Ты знаешь, от какого.
Мама ахнула и, схватив Надю за руку, зачем-то потащила ее в альков, как будто
бамбуковая занавесочка могла их спрятать. Клава поднялась из-за машинки и вышла из
комнаты.
- Надя, Наденька, да ты что? - горячо зашептала мама. - Да кто ж тебе сказал? Господи,
как же это?! Ты, может, ошиблась, а? И когда же вы... О Господи!
- Никто мне не сказал, мама, - пытаясь говорить успокаивающим тоном, сказала она. -
Но я точно знаю. И задерживается уже больше трех недель, и вообще... Тошнит, голова
кружится. Давно надо было тебе сказать, да я решиться все не могла.
- Ничего это не значит, что задержка! - воскликнула мама. - Мало ли, от погоды может
быть, жарко тут, в Москве, и переволновалась ты... Надо к врачу пойти скорее, я поговорю
с Клавой, надо прямо завтра и пойти... Клава! - почти закричала она. - Клавочка, иди
сюда, что нам друг от дружки таиться! Все равно ты же при ней сказала, - объяснила она
как будто Надя запрещала ей позвать подругу. - А она посоветует, поможет, она всех тут...
У нее все тут...
От волнения мама говорила торопливо и то вставала, то снова садилась на тахту. Надя
неподвижно стояла перед нею.
- О чем советоваться? - наконец произнесла она. - Надо ехать домой и ждать. Что еще
теперь можно сделать?
Как это - "что"? - едва не плача, воскликнула мама. - Что значит "можно", когда
нужно? Как же я не усмотрела, как же я... Да, может, ты пошутила? - Она недоверчиво
вгляделась в Надины глаза. - Может, не было ничего? Да когда ж вы успели, Надя?! - в
отчаянии вырвалось у нее. - Поняла ты, Клава? - обратилась она к Клаве, которая
незаметно вернулась в комнату и стояла теперь за раздвинутой занавеской. - Говорит,
ребенок... Какой ей ребенок, когда она еще сама дитя, даже объяснить толком не может,
когда она успела ребенка этого себе заиметь!
- Не такое уж и дитя, - неожиданно сказала Клава. - Мы с тобой, Поля, в ее годы -
помнишь? За старших были в семье. А Надежда твоя, я наблюдаю, куда как...
- То мы! - перебила ее Полина Герасимовна. - То какие годы были - разруха, голод! А
ей, скажи, зачем за старшую быть, в семнадцать-то лет?! Это ж надо додуматься: весной,
говорит, ребенок у меня будет!
- А куда же он денется? - улыбнулась Надя. - Я все посчитала - в марте родится.
Мать едва не задохнулась, услышав эти слова. Она хватала воздух ртом, не зная, что
сказать, какие аргументы привести против этого неожиданного и непонятного своеволия
дочери.
- Ни к чему он тебе, - только и смогла она выговорить. - Зачем он тебе? И от кого,
Господи, от кого?! Черт знает от кого... У тебя же вся жизнь впереди, Надя!
Тут только Надя наконец поняла, в чем был смысл маминых восклицаний.
- Ты что хочешь сказать, - медленно произнесла она, - что мне не надо от него рожать?
- А ты хочешь сказать, что надо? - вопросом на вопрос ответила Полина Герасимовна. -
Что в семнадцать лет надо без мужа рожать, да еще от кого - от иностранца?! Думаешь, я
не знаю, что его домой выслали за антисоветчину? Знаю, мне Галя сказала!
- Его не за это!.. - Тут уж Надя сама стала говорить взволнованно и торопливо. - Его
совсем не за это! Они ничего плохого не сделали, они просто стихи читали, и все это
неправда!
- За это, не за это - какая разница? - махнула рукой Полина Герасимовна. - А выслать
выслали, и назад ни за что не впустят, уж это ты не сомневайся.
- Пусть не впускают - я к нему сама поеду, - упрямо сказала Надя.
- Нужна ты ему! - Кажется, мама немного успокоилась. - Спит он и видит, как бы
поскорее тебя на шею себе посадить с твоим ребенком. Да еще в Польше... Попользовался
- и в сторону. Нет, но ведь я же как чувствовала, как чувствовала сразу! Сразу надо было
его за три версты гнать от дома, нет, послушалась отца: пусть сама, ей жить, не нам... Вот
и дожилась!
Клава по-прежнему молчала, прислонившись к дверному косяку. Надя поежилась,
почувствовав на себе тог самый ее, оценивающий взгляд.
- Я его люблю, - медленно и отчетливо произнесла она. - Раз так получилось - значит,
так оно и должно у нас быть. И я его буду ждать сколько угодно. И ребенок его будет
ждать.
Тягостное молчание установилось в комнате.
- Не уговаривай ее, Поля, - первой нарушила молчание Клава. - Так она решила, не тебе
ее пересилить.
- А кому же, если не мне?! - всплеснула руками Полина Герасимовна. - Я ж мать, она
же...
- Не тебе, - повторила Клава. - Ее - не тебе. Да и что страшного, если разобраться? Ну,
залетела, не она первая, не она последняя. - Надя впервые услышала это смешное словечко
и с интересом посмотрела на тетю Клаву. - И какое у нее горе? Не на улице одна остается.
Отец при должности, при своем жилье, ты молодая еще. Вырастите как-нибудь!
- Именно что при должности, - пробормотала Полина Герасимовна. - Как подумаю...
Ведь каждый пальцем будет тыкать!..
- Утрутся. Детьми-то нельзя бросаться - пробросаешься, - сказала Клава с неожиданной
печалью. - У меня сыночку тридцать уже было бы, был бы взрослый, а так... - Она махнула
рукой. - Или забыла, как сама над ней дрожала в войну?
Мама, кажется, хотела что-то возразить, но не стала - как будто захлебнулась
последними Клавиными словами.
- А ты, - Клава повернулась к Наде, - очень-то не переживай. Подрасти ребеночка и
снова приезжай. Даст Бог, до тех пор не помру еще, у меня поживешь, поготовишься - и
поступишь себе на художницу.
Про поступление "на художницу" Надя в этот момент и думать забыла: совсем другим
занята была ее голова... Но в Клавином голосе прозвучали такие неунывающие, такие
живые нотки, что она посмотрела на нее с благодарностью.
- Ты, Клавдия, в самом деле, - начала Полина Герасимовна, - так говоришь, как будто
это обычное дело! Хорошо тебе из Москвы судить, а как мы там...
- Конечно, из Москвы по-другому, - перебила ее Клава. - В Москве горя людского - что
песка морского. Стану я за горе считать, что девчонка дитя родит! Это смотря с чем
сравнивать... Приезжай, Надежда, - повторила она. - Когда, говоришь, он у тебя родится?
Глядя на плывущие за окном поезда безучастные серые дома - сталинские башни, Надя
совсем не думала о том, как вернется в Чернигов, как скажет отцу... Она думала только об
этом чужом, непонятном городе, который так и не стал для нее своим, но в котором она
так неожиданно поняла, как ей жить дальше. И почему поняла именно здесь?
Она совсем не думала и о том, что когда-нибудь сможет вернуться сюда. Наоборот - то,
что она здесь решила, навсегда уводило ее из Москвы, и Надя даже не жалела сейчас об
этом.
О другом она думала: о шуме Ленинградского проспекта и тишине Замоскворечья, о
сундуке и велосипеде в полутемном коридоре, о неизвестно что в ней оценивающем
взгляде тети Клавы, о Булате... Все эти образы вертелись у нее перед глазами, мешали
уснуть, как крошки под веками.
И сквозь этот пестрый круговорот все отчетливее проступало лицо Эмилии. Вот она
стоит посреди стола в полузаколотом платье и сверху вниз смотрит на Надю темносиними
насмешливыми глазами, в которых светится такое непонятное оживление... Что
значили Клавины слова, когда она сказала: "Глупая ты еще, Надежда"?
Лица и дома кружились, замирали, словно нарисованные на стекле, потом блекли,
становились прозрачными, глаза Эмилии сияли сквозь эти прозрачные картинки и
манили, дразнили чем-то, беспокоили... Надя почувствовала, что веки у нее смыкаются,
слипаются и она наконец засыпает под мерный стук колес.
Глава 6
Ева не ожидала, что ее жизнь так быстро войдет в спокойную колею.
То есть она никогда и не была бурной, ее жизнь, но все-таки... Она рассталась с
Денисом, она совсем иначе увидела свои с ним отношения, себя саму увидела по-другому,
чужими глазами, его глазами... Все это должно было стать для нее потрясением, но
почему-то не стало.
Придя на работу после болезни и зимних каникул, Ева чувствовала себя совершенно
спокойной. У нее накопилось довольно много дел-, подготовка к тургеневскому вечеру
остановилась, ребята из ее класса нахватали в четверти троек и вообще разболтались,
потому что никто их не контролировал, у всех было свое классное руководство. Ева даже
удивлялась: ведь не маленькие дети, по шестнадцать лет, а только отвернись - и
пожалуйста, завалили контрольную по химии, не выучили элементарных формул!
В общем, в самом начале четверти пришлось договариваться с предметниками, чтобы
дали исправить оценки ее деткам, вызывать родителей для неприятных разговоров,
выяснять, прочитал ли кто-нибудь "Войну и мир" летом, как было задано... И она
занималась всем этим спокойно и последовательно, не думая о посторонних вещах.
Может быть, дело было в том, что Денис не появился в школе к началу четверти: взял
отпуск, не отгулянный летом, и поехал на раскопки каких-то мамонтовых пастбищ - на
Колыму, где, как он когда-то рассказывал Еве, возглавлял экспедицию ученик его дедаархеолога.
Но, пожалуй, Ева все-таки догадывалась, в чем была главная причина ее спокойствия.
Лев Александрович Горейно почти каждый день заезжал за нею в школу, и она уже
привыкла видеть в окно учительской его серебристую машину, которая в один и тот же
час останавливалась перед оградой школьного двора.
И привыкла, что при виде этой машины и его самого, входящего в ворота
...Закладка в соц.сетях
