Жанр: Электронное издание
Okini
... А где же внук?
Мальчик дичился незнакомого дяди, Глаша вытерла ребенку измазанный ягодами рот,
указав на Коковцева:
- А это твой дедушка. Ты любишь деда Володю?
Ужинали при свете керосиновой лампы. Владимир Васильевич заметил, что Глаша
помыкает мужем, а тот охотно ей повинуется. Коковцев понял: женщина любима... Она
спросила:
- Смерть-то у Гоги хоть легкая ли была?
- Нет, Глаша, кончина была мученическая... Глаша разлила старку по серебряным
стопочкам:
- Как бы я хотела вернуть его... хоть на день! Мой грех, бабий, любила его. Вы-то еще не
догадывались, а я, бывало, по субботам звонка ждала с лестницы - вот-вот заявится он из
Корпуса! Встречаю в передней, а у самой коленки подгибаются, фотографию Гогочкину
стащила у вас... вон висит!
- Да, Глаша, я ее сразу заметил...
Она подложила на тарелку Коковцеву огурцов в сметане, просила пробовать творожники.
Гредякин деликатно не мешал им, часто удаляясь на кухню, гремел там сковородками.
- Он у меня хороший, - сказала Глаша. - Но того, что было с Гогою, уже никогда не
будет... Ни с кем!
Как вести себя далее? Владимир Васильевич стал говорить о страданиях жены, которая,
потеряв сына, способна восполнить свою потерю тем, что обретет себе внука.
- Отдать Сережу? - отпрянула от стола Глаша.
- Прости, что я так сказал...
- Да уж ничего. Я ведь тоже баба и все понимаю. Но и вы, Владимир Васильевич,
должны меня понять.
- Погоди. Выслушай... У меня, и сама знаешь, связи в обществе. Есть знакомцы и в
Департаменте герольдии при Сенате. Ну, что ты можешь дать Сереже в этой захудалой
Уфе? Поверь, я сделаю так, что Сережа обретет мою фамилию, а дворянину Коковцеву -
открытая дверь в Морской корпус...
С шипящей сковородкой в руке появился Гредякин:
- А вот и яичница... Извините, не помешаю?
- Да сядь! - указала ему Глаша. - Можешь слушать, что говорим... Жалко мне Ольгу
Викторовну, очень жалко. Но как же я дите-то свое отдам? Вот и Ваня любит Сережу... Он
с ребенком меня и взял. При нем скажу - спасибо ему!
Коковцев понял, что разговор окончен.
- А что передать Ольге Викторовне? Я ведь приехал не отнимать у тебя ребенка. Сам
вижу, что ему здесь хорошо. Но, может, ты время от времени будешь навещать нас в
Питере?
Глаша расцеловала его порывисто обняв за шею:
- Приеду! - И слезы срывались по ее упругим щекам...
Возле стола суетился покорный и любящий муж.
- Вам чего-либо еще подать? - спрашивал...
Коковцеву было ясно, что этот сугубо мещанский мир, в быту которого укрылась Глаша,
останется нерушим: Гредякин будет стучать до старости на телеграфе, Глаша станет
засаливать на зиму огурцы в бочках. Но куда тронется жизнь этого мальчика? Куда?..
Ночью Владимир Васильевич слышал, как за стенкою горячо перешептывались супруги.
Стоит ли ему тревожить их жизнь? Утром Глаша сказала Коковцеву:
- Не соображу: что послать Ольге Викторовне?
- А ничего! Лучше сфотографируйся для нас с Сережей...
Коковцев вернулся в Петербург - и снова обратил внимание, как сильно дергается голова
Ольги Викторовны. Ему было невыносимо трудно находить для нее слова утешения:
- Мальчик очень хороший. Одет, умыт, накормлен. Может, и лучше, если Глаша изредка
будет приезжать к нам... с внуком вместе! В самом деле, подумай сама, ну куда нам еще и
ребенок? Я на службе, у тебя хватает своих забот...
Бирилева удалили с поста министра, его место занял Иван Михайлович Диков, бывший
ранее главным минным инспектором флота. Он ценил Коковцева как отличного минера и
в январе 1907 года переслал ему эполеты контр-адмирала с приказом о чинопроизводстве,
подписанным царем. По времени это совпало с суровым приговором, вынесенным контрадмиралу
Небогатову и его штабу - их приговорили к расстрелу, который царь заменил
тюремным заключением на разные сроки. За Небогатовым на долгие десять лет
затворились тяжкие ворота Петропавловской крепости.
- А ведь по-своему он был прав, - решил Коковцев...
Поздно вечером в квартире зазвонил телефон.
- Контр-адмирал Коковцев... слушаю вас.
- Это я, - шепнула Ивона. - Опять я.
По чину контр-адмирала Коковцев имел жалованье в две тысячи триста рублей,
"столовых" денег - три тысячи двести рублей и еще в расчет командировок по пятьсот
сорок рублей ежегодно. Так что унывать было рано: и семье хватит, и на Ивону останется!
При свидании с нею он рассказал очень мало:
- Кроме одиночек из штаба Рожественского, больше никто из экипажа "Князя Суворова"
не уцелел... Никто! Думаю, что ты, конечно, права, решив вернуться в Париж.
Коковцев как бы снова оглянулся с "Буйного" назад -в Цусиму, там виднелась большая
дыра в броне, из разломов которой сквозняк пожара выбивал купол яркого пламени, -
вот и все. Он сидел в эйлеровской квартире, хозяин которой наивно смотрел на Коковцева
из рамочки, обвитой ради приличия траурной ленточкой.
- Скажи, он тебе никогда не мешает?
- А тебе? - спросила Ивона.
- Не скрою, что иногда мешает.
- Но я ведь никогда не была с ним счастлива...
Коковцев об этом и сам догадывался. Через приоткрытую дверь он видел обширную
спальню, две кровати под балдахином с кистями, а на боковом столике - американскую
машинку "ундервуд". Ивона пояснила, что взялась перепечатывать роли для актеров
французской труппы Михайловского театра.
- Ты разве нуждаешься в деньгах?
- Нет, я нуждаюсь в другом...
Эти кровати и лист душещипательной драмы Викториена Сарду, заложенный в машинку,
наводили Коковцева на подозрения:
- Кажется, я опять что-то потерял...
Ивона отлично распознала подоплеку его досады:
- Наверное, легко терять то, чего не имеешь.
- А если бы имел?
- Тогда и теряй. - Ивона полулегла на кушетку, и Коковцев мельком заметил овальный
выгиб ее бедра. - Я шучу... А ты? - спросила она, не меняя позы.
- Я тоже. - Коковцев встал, затворив двери в спальню. - Я отвык от театра, - сказал
он. - Карты ненавижу. Люблю рестораны да еще кегельбан Бернара на Васильевском
острове... Кажется, и сегодня я проведу там вечер.
- Adieu, mon amiral, - сладостно зевнула Ивона.
В кегельбане он повстречал Ивана Михайловича Дикова: новому министру было далеко за
семьдесят, но он не потерял четкой ясности ума, был деятелен и бодр, становясь неким
пугалом для имперской кубышки, ибо на воссоздание флота желал исхитить более двух
годовых бюджетов.
- Вы еще не получили должности? - спросил он. - Вроде бы есть вакансия минера в
Либаве.
Коковцев сказал, что в Петербурге его сейчас удерживает болезнь жены.
- Гибель сына надломила ее... это все Цусима! - Положите жену в клинику Бехтерева.
- Не придумаю, как предложить ей это?
- Так и скажите, что вы здоровый мужчина, а она больная женщина, - чересчур жестоко
рассудил старец.
Ольга Викторовна, отослав прислугу, еще не ложилась.
- Владечка, тебе надо покушать, - хлопотала она.
Коковцев повесил на раскрылку в передней свое адмиральское пальто, влажное от
апрельской непогоды.
- Спасибо. Я только что от Бернара. Выпил, прости. В его отсутствие было всего два
звонка.
- Один из японского посольства. Деньги, которые ты переслал на имя Пахомова,
вручены его сыну... старик умер. А потом телефонировал какой-то Александр Колчак.
- Я знаю трех Колчаков на флоте, и все они Александры: Александр Федорович,
Александр Васильевич и Александр Александрович... Так какому из них я понадобился?
- Тому, который просил тебя зайти в морской генштаб.
- Тогда это второй, он тоже прыгал на костылях.
- Тебе под "шпиц" пришло письмо из Испании.
- Откуда? - поразился Коковцев.
- Из Мадрида...
Итак, предстояло знакомство с Колчаком.
- Вот и письмо, - сказал он при встрече с Коковцевым. - Рад познакомиться. Статьи
ваши просматривал, и мне понятно ваше возмущение нашими порядками в этом кабаке...
Он стал цитировать слова химика Менделеева: если бы правительство истратило на
освоение Великого Северного пути половину тех средств, что ныне угроблены возле
"Цусимы", то и самой "Цусимы" не было бы в истории нашего государства! Эскадры
Рожественского и Небогатова, пройдя вдоль Сибири, из Берингова пролива спустились бы
прямо во Владивосток, и в этом случае никакие Того не могли бы им помешать.
Естественно, что в разговоре коснулись и возрождения флота.
- Мы можем стоять на паперти сколько угодно, но сейчас, после революции, - сказал
Коковцев, - без одобрения Думы никто и копейки нам не подаст. Плюнуть в руку - да,
могут!
Колчак ответил: задерживая ассигнования на флот, Государственная дума, по сути дела,
работает на руку врагам.
- А на паперти еще настоимся, - закончил он резко...
Эта встреча с Колчаком не вызвала особых эмоций!
Ему писал испанский адмирал Паскаль дон Сервера-и-Топете, разгромленный
американцами в сражении у Сант-Яго на Кубе! Пережив горечь позора, он понимал
состояние русских моряков после Цусимы. Сервера одобрительно отнесся к статьям
Коковцева, которые он распорядился перевести на испанский язык - для издания
отдельной книжкой в солидной фирме "Эспаса-дель-Кальпе". Сервера сравнивая
положение эскадры России с положением могучего быка, приведенного на
скотобойню - под удары механического молота. Живые, писал он, критикуют мертвых
не для того, чтобы они переворачивались в гробах: мы учимся на ошибках мертвых...
Коковцева очень растрогало это письмо:
- Я всегда испытывал симпатию к адмиралу Сервера.
Устроив жену в клинику, он повидался с Ивоной.
- Помнишь, я рассказывал тебе о Сервера, который привел к берегам Америки
колумбовскую каравеллу "Santa Maria"... Так вот, недавно он утешил меня! Именно он,
выловленный из воды американцами, понял меня, выловленного японцами...
Ивона Эйлер стала хохотать - до слез:
- Наконец-то у этой истории появился смешной конец...
Оскорбленный ее смехом, Коковцев сначала встряхнул женщину за плечи, потом прижал
к себе, и она сказала:
- На нас ведь смотрят. - Она отвернула к стене портрет своего мужа. - Мертвым этого
видеть не стоит...
Дома адмирал проверил гимназический дневник Игоря и прочел суровую нотацию о
пользе учения, пригрозив, что будет за неуспеваемость пороть его, как Сидорову козу. С
ним все ясно! А вот Никита задавал отцу все новые загадки. Он стал носить бескозырку
"по-нахимовски", заломленной на затылок, а недавно в приложениях к "Морскому
сборнику" опубликовал "Сравнительные таблицы" технических особенностей флотов
России, Германии и Швеции... Коковцев сказал Никите:
- Не пойму, в кого ты удался? В тебе мало что от нашего рода, ты не пошел даже в
Воротниковых. Но я бы хотел присутствовать на выпускном вечере в Корпусе, чтобы
увидеть на мраморной доске твое имя - Коковцев!
- Увидишь, папочка. Как сейчас поют в частушках про министра финансов: "Жить со
мною нелегко, я не из толстовцев, я - Кр-ко-ко-ко, я Ко-ко-ко-коковцев".
- А ну его! -сказал Коковцев-старший младшему. - Наш однофамилец сидит на мешках
с золотом и не дает денег флоту...
Наступал тот великий момент, который предвосхитил Салтыков-Щедрин: если обыватель
имеет в кармане рубль, можно отнять у него полтину, но последний четвертак следует все
же оставить русскому человеку на благо личных нужд и веселья - пусть он нагуливает
жир и мясо, иначе, если отнять все до копейки, налогоплательщик впадет в прискорбную
меланхолию. Трудно сообразить, куда русская казна девала полтину, но четвертак от
налогов, это уже точно, расходовался на флот!
Либеральная интеллигенция судила-рядила, что Россия, мол, страна сухопутная,
достаточно иметь сильную армию, а флот "дорогая игрушка". Высказывая такое мнение,
люди не понимали, что повторяют сказанное до них - врагами России, желавшими ее
ослабления. Коковцев полагал, что прежде надобно переломить в обществе отрицательное
отношение к флоту, а затем разумною пропагандой привлечь к флоту всенародное
внимание. Он читал публичные лекции в "Лиге обновления флота", ратовал за морские
экскурсии для простонародья - без выпивок и гармошек, за школы на кораблях для
мальчиков, за устройство выставок о жизни моряков.
Ольга Викторовна вернулась из клиники Бехтерева - тихонькая, небывало ясная, очень
ласковая, с лучистыми глазами, источавшими на всех супружескую и материнскую
нежность.
- Владечка, - сказала она, - я все переживу. Но об одном умоляю тебя: никогданикогда
не оскорби ты любви моей.
- Дорогая, меня об этом и просить не надо.
- Если б было не надо, я бы и не просила.
Коковцев числился в штатах флота "состоящим" при морском министре, вроде чиновника
особых поручений при губернаторе.
После Цусимы плыть некуда, ибо и кораблей не стало. Теперь казна подкармливала на
будущее девять адмиралов, шестнадцать вице-адмиралов и двадцать пять контрадмиралов.
Их содержали не столько для глобальных походов, сколько ради утрясения
разных вопросов.
Иван Михайлович Диков был интересен в суждениях:
- Меня иногда всякие психопатки в очках спра шивают: "А зачем вам флот?" Я вежливо
отвечаю: "А затем, чтобы всякие дуры не задавали идиотских вопросов". В самом деле:
для чего флот? Нападать или защищаться? Культурное человечество, в отличие от
крокодилов, нуждалось более в самообороне, нежели в нападении. Это сложный вопрос:
флот ради агрессии или флот ради самозащиты? Но в споре о том, кто, победит,
дредноуты или подводные лодки, я участвовать на старости лет не желаю, ибо этот вопрос
разрешит только война.
- Мне думается, - отвечал Коковцев, - что стремление флота к обороне объяснимо
еще и географическим фактором. Морские нации не боятся дальних плаваний, длящихся
иногда годами, они менее подвержены тоске по семьям, их жены легче переносят разлуку
с мужьями. Моряки же стран континентальных более привязаны к земле, отсюда, мне
кажется, возникли броненосцы береговой обороны, мониторы и канонер ские лодки... Вы
простите, если я вдруг сказал ересь.
- Ересь! Но я вашу ересь продолжу. Солдат служит три года, матрос табанит пять лет.
Попробуйте уговорить новобранца из деревни Сивухи, что пять лет морской службы на
свежем воздухе и в здоровом движении заманчивее и полезнее трех лет пребывания в
казарме, пропахшей г..., капустой и портянками. Я буду благодарен вам, - сказал
Диков, - если вы эту ересь разовьете для практического употребления...
Благодаря близости к министру, Коковцев вскоре стал свидетелем борьбы высших
инстанций империи, и эта борьба наглядно выявила перед ним слабости монархии.
Далекий от осуждения царизма, контр-адмирал не стал делать радикальных выводов, хотя
поводов для возмущения было достаточно. Финансы решали все! Но они-то как раз и не
могли ничего решить, ибо царская казна имела бюджет с хроническим дефицитом. "Это
примерно так же весело, - говорил Диков, - как если бы я проедал в день больше,
нежели зарабатывал в неделю. Но мне плевать на их дефицит!" Именно Диков, стоящий
на пороге могилы, проводил в жизнь "Большую программу кораблестроения",
нуждающуюся в пяти миллиардах рублей. Этот грабеж государства средь бела дня горячо
одобрял министр иностранных дел, полагавший, что усиление флота вернет России
внешнеполитический престиж, утерянный ею после Цусимы.
Спор на верхних этажах империи закончился тем, что Николай II утвердил "Малую
программу" развития флота, которая и потянула из казны восемьсот семьдесят миллионов
рублей. Коковцеву прискучило наблюдать эту грызню из-за денег, он намекнул Дикову:
- Не знаю, как сложится моя карьера далее, но хотелось бы год-два провести на эскадре,
чтобы выпла-вать ценз.
На этот раз - ценз адмиральский, без которого не будет дальнейшего продвижении по
службе. Диков, это понимал.
- А где я возьму для вас эскадру?
Балтийский флот все, что имел, оставил возле Цусимы, и теперь даже маститые
флотоводцы рады-радешеньки командовать учебными отрядами. Иван Михайлович
полистал свои бумаги:
- Берите торпедно-пристрелочную станцию у Копорья.
- А нет ли дела для меня поживее?
- Живо преподавать в Минные классы пойдете?
- Не пойду. Скучно.
- Дача у вас под Питером есть?
- Была. Продали. Жалеем.
- Тогда лучше дачного места, чем эта торпедная станция на берегу озера, вам в жизни не
найти.
Только теперь, перешагнув за полвека, Коковцев, травмированный Цусимой и ее
последствиями, начал предаваться мучительным размышлениям о моральной сути
военного дела, которому всегда останется предан человек с настроениями патриота. Пора
решить: что это за т и п, однажды и навсегда давший присягу? Если он только паразит,
даром пожирающий блага народа и ничего путного сам не производящий, то стоило ли
ему, Коковцеву, столь нелепо и безрассудно отдавать жизнь в угоду присяге? Однако,
поразмыслив, адмирал склонялся к убеждению, что служение воинское все-таки самое
непогрешимое на свете, если, конечно, отдаваться ему целиком. И, придя к такому
выводу, Владимир Васильевич испытал душевную тревогу от мысли, что зловещая и
капризная фортуна воспрепятствовала ему завершить до конца многое и полезное, к чему
он всегда устремлялся.
- Карьера не удалась, - честно признался он Ольге.
Она рассудила это на свой лад, чисто по-женски:
- Но ведь получил орла на эполеты, нашил на штаны золотой лампас адмирала... Владя,
что с тобой про исходит?
- Ничего, кроме... старости! Иногда мне хочется снова бродягой-мичманом открыть
калитку в том саду, в котором ты играла в крокет с тремя кретинами-женихами. Все-таки,
согласись, я тогда очень быстро разогнал... этих комаров!
- Ты же всегда, Владечка, был неотразимый...
Военные люди знают: когда кончается война, начинается служба. Коковцев за время
войны отвык от службы, теперь с некоторой ревностью наблюдая, как "набирают
обороты", опережая его, приятели былых лет, даже молодые офицеры. Правда, никаких
претензий к выдвижению Николая Оттовича фон Эссена у него не возникало. Любимый
ученик адмирала Макарова, Эссен никогда не имел протекции свыше, напротив, его
горячий и независимый характер мог только повредить карьере. Эссен не имел ничего,
кроме личной отваги, больших знаний, энергии и золотой сабли за Порт-Артур с
надписью: "ЗА ХРАБРОСТЬ".
- Я съезжу на станцию, - сказал Коковцев жене...
Диков не обманул его: пристрелочная станция оказалась лучше любой дачи - на берегу
чудесного озера, близ Копорской бухты, вагончики электрических фуникулеров тихо
скользили над верхушками берез, доставляя к озеру людей и торпеды для испытаний. Был
1908 год... Летом Никита в чине корабельного гардемарина{6} ушел в практическое
плавание к берегам Норвегии, а младшего сына Коковцев отвел за руку в
подготовительные классы Морского корпуса.
Накануне Ольга Викторовна завела с мужем серьезный разговор - нельзя же, доказывала
она ему, трех сыновей подряд отдавать морской службе, такой опасной и тревожной:
- Подумай сам, а вдруг что-либо опять случится?
- Никто как Бог, - отвечал Коковцев...
В пустой квартире остались двое - он и она!
- Владя, - сказала Ольга Викторовна, - когда ты станешь помирать, вспомни,
пожалуйста, что в этом мире тебя любила женщина, много прощавшая тебе... Это была я!
Владимир Васильевич даже растерялся:
- Оля! Не говори, пожалуйста, загадками.
- Ты уедешь на станцию, со мною нет даже Игоря, только прислуга. А я одна в этой
квартире. Не спорь. Я замечаю, как ты постепенно удаляешься от меня, стано вясь чужим.
Чтобы отвести ее подозрения, он сказал:
- Ну, хорошо. Собирайся. Едем вместе...
Коковцеву отвели на станции маленький домик с кухонькой и верандой, из спальни
открывался лирический пейзаж с озером. Темный лес не колыхнулся даже веточкой, на
глади воды тихо дремали усталые чайки. После первой ночи на Копорском озере Ольга
Викторовна призналась:
- Хорошо бы нам и остаться здесь на веки вечные. Столько уже пережито, и не знаю, что
еще пред стоит пережить...
Свободного времени было девать некуда, и, чтобы не терять его зря, Коковцев выписал из
города испанские словари, ибо переписка с адмиралом Сервера продолжалась.
- Владя, зачем это тебе? - спросила жена.
- Не знаю, честно говоря... Наверное, от скуки. А может, чем черт не шутит, еще
придется помирать в Испании.
- Нет, Владечка, я останусь в своем, доме... Однажды их навестил Коломейцев; мужчины
пили коньяк, лениво шлепали на своих шеях докучливых ингерманландских комаров,
Николай Николаевич шутливо бранил Петра I.
- Тоже мне нашелся "великий"! Выбрал местечко - комары, болота да клюква.
Коковцев спросил - что слышно о бюджете?
- Опять двести миллионов в дефиците.
- Как же строить флот и армию?
- А вот так и строят... нам не привыкать. Но теперь, - сказал Коломейцев, - в Думе
новая буза: эти садисты из кадетской партии требуют отставки заслуженных адмиралов.
- Каких, каких? - спросил Коковцев, закусывая.
- Заслуженных. И ты попал в их черный список.
- Оля, ты слышишь, что сказал Николай Николаевич?
Из потемок притихшей спальни вздохнула жена:
- Слышу. Я давно этого ожидала...
Коковцев не вникал во внутреннюю политику государства, убежденный, что его
ненависти к Государственной думе вполне достаточно для верной оценки всего
происходящего за горизонтами его карьеры. Но за внешней политикой стран он следил,
будто разумный кот за мышами, некстати расшалившимися... Во время русско-японской
войны цинский Китай, пропитанный расовыми предрассудками, не показал себя другом
России, напротив, каждая победа японцев вызывала среди китайцев бурную радость.
"Желтый" империализм устраивал Пекин более империализма "белого". Однако
усиление Японии на Тихом океане устрашило в первую очередь тех, кто и напитал
японскую агрессию против России - США и Англию. Царизм занял на Дальнем Востоке
оборонительную позицию, а Япония, аннексируя Корею и беспощадно эксплуатируя
Китай, начала искать у Петербурга поддержки против захватнических планов тех же
англичан и американцев. Китай, между тем, радуясь ослаблению России, усиленно
закупал оружие в Японии, модернизируя армию на европейский лад, чтобы направить ее
против беззащитной Монголии, просившей защиты у Петербурга.
Поздней осенью вернулся из плавания Никита.
- Ты чем-то огорчен, папа? - спросил он отца.
- Дума требует от флота искупительных жертв. Торговля с Адмиралтейством - как на
базаре! Если флот удалит в отставку дюжину адмиралов, кадеты с остолопамиоктябристами
согласны вотировать ассигнования на развитие флота.
- Не сплетня, папа?
- Да нет. Уже составлены проскрипционные списки.
- Надеюсь, тебя это не коснется?
- Именно тех, кто пережил Цусиму, это и касается...
Коковцев занимался личным составом. Пять лет служения на флоте он считал мизерным
сроком, ибо матрос, едва освоясь с морем, уходит в запас, на его место присылают
новичка, которого изволь учить всему заново. Но если учесть, что сама подготовка
матроса-специалиста отнимает два-три года, то... вот и считай: много он там наслужится?
- Попрыгает по трапам, как воробей, и пора вязать чемоданы. Вся беда в том, -
доказывал он сыну, - что наш флот, единственный в мире, отвергает принцип
добровольного найма. Новобранцу смотрят в зубы и в задний проход, но лучше бы
заглянуть ему в душу: есть ли там тяга к морю?
Никита сослался на интересный опыт Бразилии:
- Там на флот берут с двенадцати лет, мальчики три года остаются школьниками, девять
лет привыкают к морю, обретая профессию, а еще десять лет табанят по всем правилам -
как специалисты. Италия ведет учет даже мальчишкам, ловящим рыбу в море. Наконец,
папа, и Германия дает материал для размышлений: если рабочего призвали на флот, он
так и остается матросом. Но если кто начинал службу с юнги, чин "палубного" офицера
ему заранее обеспечен...
- Никита.
- А?
- Я думаю, перед тобою прямая дорога в морской генштаб, у тебя склонность к
теоретизации флота. Карьеру сделаешь!..
На зиму станцию законсервировали. Коковцевы вернулись на городскую квартиру, и сразу
загромыхал телефон.
- Это фон-мадам Эйлер? - съязвила Ольга Викторов на. - Что ей на этот раз нужно от
тебя? Или ей понадобились новые подробности гибели своего несчастного фон-мужа?
- Да нет... успокойся - это не она.
- Ах, Владя, Владя! Зачем ты меня обманываешь?
Коковцев прошел в кабинет. Со слов сына он начертал в проекте, что Англия, Германия,
Франция, Италия и даже Швеция всегда черпали кадры для своих флотов из юнг, для
которых море - родная колыбель. С этим он и навестил Дикова:
- Я к вам с очередной своей ересью...
- Ну, хорошо, - крякнул министр, прочитав проект. - А какая матка отдаст нам своего
любимого сопляка? Вы же знаете, что за ужасы рассказывает о нас русский обыватель.
Будто мы плаваем в железных гробах, начиненных порохом и серой. Поднеси спичку, и
мы - пфук! Иже на небеси, Господи, пронеси.
- Примерно так оно и есть, - засмеялся Коковцев. - Но вы забыли, сколько в России
сирот, подкидышей, бездомных, питомцев разных приютов и ночлежек. Если их оторвать
от никчемной среды, накормить, обучить и сказать им, что "my ship is my home", они ведь
прильнут к флоту, как к титьке родимой матери. Вот вам разрешение вопроса о
маринизме такой причудливой нации, к которой мы имеем честь принадлежать!
- Вы, - отвечал Диков, - рассуждаете забавно. Но в нынешних условиях, когда Россия
не верит в свои морские силы, никто не позволит натягивать тельняшку на худосочные
тела грядущих поколений. Впрочем, все это очень интересно, оставьте проект у меня.
Заодно готовьтесь к самому худшему...
Коковцев еще не верил, что "шпиц" выдаст его на съедение думцам, которых он
органически не переваривал за их опереточное словоблудие. В новогоднюю ночь на 1
января 1909 года адмирал Рожественский тихо скончался.
- Зиновий подал в отставку, - сказал Диков у гроба флотоводца, накрытого
андреевским флагом. - Можно и позавидовать. Дума и меня на лопату сажает, чтобы
вышвырнуть за борт на повороте. Сейчас нужны помоложе да поувертливее, чтобы
облизывать хвосты всяким фракционерам из Таврического дворца. Увы, состарился на
службе России - и к тому негоден!
Сломленный душевно, Коковцев вернулся домой.
- Дикова тоже выгоняют, - сказал он Ольге. - Не знаю, что делать. Если сам подам в
отставку, пять тысяч рублей пенсии обеспечено. Но существует закон, по которому
адмиралы, не желающие вылетать с флота по доброй воле, осуждены иметь всего три
тысячи в год... А на что нам жить?
- Подай в отставку сам,
...Закладка в соц.сетях
