Жанр: Электронное издание
Okini
... снега под валенками тысяч ног, надсадные скрипы
санных полозьев и полная неизвестность - что впереди?
Там, где на картах отмечались большие станицы, находили жалкие заимки, а на пустом
месте, среди лесов, вдруг возникали села, почти города, с двухэтажными домами из
камня, внутри которых тепло и сытно, а на стенках, возле икон, висели портреты Николая
II и Иоанна Кронштадтского. Пробиться в блаженную теплынь не удавалось, Коковцев
привык ютиться в хлевах, иногда грелся возле лошадиного брюха. Стало известно, что
какой-то колчаковский генерал Зиневич не пропускает далее ни эшелонов, ни обозов,
требуя разоружиться, подчинившись какой-то новой "земской" власти, которая якобы
обязалась сдавать города Красной Армии. Коковцев ехал среди кагшелевцев, а сам
Каппель, накрытый ворохом шуб, лежал в розвальнях и, умиравший, еще хрипел:
- Да застрелите же предателя Зиневича... Дальше, дальше! Еще не все потеряно, Колчак в
Иркутске, там новый фронт...
На станции Зима известились, что Колчак отказался от власти, передав ее... атаману
Семенову, которого адмирал призывал в Иркутск, чтобы он перевешал его министров и
генералов, за что и обещал атаману отсыпать из своих вагонов чистого золота. "Наверное,
опять морфий", - думал Коковцев, не понимая, как флотский офицер может идти на
сговор с этим уголовным типом. Новый 1920 год Коковцев встретил под лавкой зала
ожидания на вокзале станции Зима, и эта ночь под лавкой почему-то напомнила ему ночь
под столом кают-компании миноносца "Буйный". Но в Цусиме все было иначе, тогда еще
не угасли надежды, а теперь... Утром он ощутил жар и озноб. Телеграф принес новость: в
Иркутске восстание, власть захватил некий "Политический Центр" ("центропуп", как его
окрестили сибиряки), составленный из эсеров и меньшевиков. Хрен редьки не слаще, но
этот "центропуп" задержал белочешские эшелоны, стремившиеся к причалам
Владивостока, где японцы обещали чехам корабли для отъезда в Европу. Иркутск
соглашался пропустить чехов далее, если они сдадут Колчака с его штабом и
правительством, если не тронут вагонов с золотом, которые тащил за собою
"маргариновый диктатор".
Чехи сдали Колчака, сдали его штаб, сдали и золото.
Коковцев не успел добраться до Иркутска, когда Колчак был уже расстрелян, а его труп,
опущенный в прорубь, подхватила стремительная Ангара и понесла адмирала к
Ледовитому океану.
Коковцев с трудом помнил, как он выбрался со станции Зима, в сильном жару, почти в
бредовом состоянии. За десять тысяч колчаковских бонов чехи согласились взять
адмирала в приемный покой своего бронепоезда "Орлик", который двигался в арьергарде
их эшелонов. На станции Иннокентьево, в семи верстах от Иркутска, они сказали
Коковцеву, что дальше не повезут его, ибо у них существует соглашение с иркутскими
властями - ни в каком обличье не перевозить русских офицеров.
Коковцев нанял на станции извозчика до Иркутска:
- Вези меня в любую больницу, какая ближе...
Коковцев попал в "солдатскую" больницу на Семеновской улице, где больные лежали
даже на лестничных ступенях, врачи и сестры перешагивали через тифозных. Дежурный
врач сказал:
- Извините, но вы, кажется, офицер, а всем офицерам сначала следует пройти
регистрацию в ревкоме. Если ревком не будет возражать, я вас приму. Но, сами видите,
надежд на излечение очень мало, лекарств в больнице нету.
Впрочем, врач подсказал, как избежать регистрации, дав адрес частной клиники братьевврачей
Бондаревских в Глазковском предместье города. Бондаревские сказали Коковцеву:
- У нас такса: две недели - две тысячи... Есть?
- Бонами или керенками? - пошатнуло Коковцева.
- Кому нужны боны Колчака? Клади керенками...
Они лихо выпотрошили ему карманы, но не столько лечили, сколько запугивали
декретами, которые обязывали Коковцева предстать перед властью "центропупа".
Коковцев говорил о себе, что он школьный учитель, потерявший семью. Напрасно!
Бондаревские без разговоров вышвырнули его на улицу, еще слабого, сразу же как
миновали две недели. В Казанском соборе, куда Владимир Васильевич забрел, желая
погреть свои старые кости, ему опять повстречался тот же полковник генштаба.
- Вы теперь кто? - спросил он, крестясь.
- Притворяюсь учителем.
- А я политическим ссыльным. Регистрацию прошли?
- Что вы? Не дай Бог.
- Я тоже решил не соваться в эту петлю. - Он сказал, что еще можно бежать в
Монголию. - Но вот беда: монголы бумажных денег не берут, им давай только чистое
золото... Нету?
- Откуда у меня золото? - пожался Коковцев.
- Надо пробиваться к японцам... Иены есть?
Иен не было! Но теперь Коковцев пожалел об этом. В канун отъезда Колчака из Омска в
штабе потрошили мешки с японскими деньгами, все брали сколько хотели, а Владимир
Васильевич... постеснялся. Он сказал полковнику, что Сибирской флотилией командует
его приятель по Балтийскому флоту, контр-адмирал Жорка Старк, - только бы до него
добраться:
- Уж как-нибудь! Миноносец от него получу. Сейчас не до жиру - быть бы живу...
Давайте, полковник, едем вместе.
- Хорошо. Я буду изображать идиота, а вы, адмирал, оставьте свое наивное учительство,
никто вам не поверит...
Образованный генштабист в поезде объяснял Коковцеву географию и экономику богатого
Забайкальского края.
- Профессор Тимонов, - говорил он, - был убежден, что внутри Амуро-Уссурийской
области необходимо создать "Софийский морской порт", тактически выгодный для
России, ибо притоки Амура сулят немалую выгоду для развития этого захолустья.
Возьмем хотя бы Зею, у тунгусов известную как "Джи", у якутов "Дже", у маньчжуров
"Изинкири"...
- Ваши документы! - подошел к ним патруль.
- Это... идиот, - показал Коковцев на полковника.
- Тогда мы тоже идиоты. А вы кто, гражданин во френче?
- Я... нормальный. Контр-адмирал Коковцев, честь имею.
- Куда путь держите?
- На Амурскую флотилию, где меня ждут.
- Какие-либо бумажки имеете?
- Вы видите, как я одет? У меня ничего не осталось...
Странно, что его, назвавшегося адмиралом, пропустили, а "идиота", сведущего в вопросах
геоэкономики, арестовали, и он навсегда пропал в неизвестности. Обстановка же при
японцах была совсем не та, что в "Колчакии" при союзниках.
Самураи не скрывали, что они плевать хотели на демократию, они сторонники
возрождения русской монархии. Япония поделила Дальний Восток между своими
вассалами: Семенову - Забайкалье с престолом в Чите, Гамову - Приамурье,
Калмыкову - Хабаровский край. Это была оголтелая "атаманщина", и легче было,
встретив на таежной тропе голодного тигра, у зверя вымолить пощады, нежели у этих
живодеров. Семенов был особенно колоритен. Приехав в город, где имелось
железнодорожное депо, он порол всех подряд - от инженера до ученика слесаря. Если
входил в деревню старообрядцев, то раздевал всех догола и опять порол... Зачем? А просто
так: ради экзотики...
Поезд медленно тянулся от станции к станции. Японский офицер в отличной шубе с
воротником из волчьей шкуры оставил на скамье газету "Ници-Ници", которую" и
просмотрел Коковцев; генерал Танаки писал: "Большевистская волна гонит на Восток
подлинных хозяев страны. Они заслужили у японцев сочувствие, и потому мы используем
их в качестве социальной и политической базы будущего административного устройства
Приморья, Приамурья и Восточной Сибири".
Это был февраль 1920 года.
Коковцеву больше ничего знать не хотелось. Ему сказали, что в Сретенске есть на
станции кипяток и дешевая обжорка...
Когда он вышел на перрон, кто-то его окликнул.
- Вы меня? - удивился Коковцев.
- Тебя, тебя, - отвечал молодой человек с приятной, располагающей внешностью (безо
всяких признаков оружия).
- Простите, не имею чести знать вас.
- Ротмистр Саламаха! С приездом... гнида!
Удар кулаком в лицо поверг контр-адмирала наземь. Саламаха (откуда силы берутся?)
встряхнул Коковцева, будто тряпку. Только теперь в его руке появился револьвер:
- Вперед, не оглядывайся. Здесь тебе не Москва...
На путях отфыркивался заиндевелый бронепоезд атамана Семенова, составленный из
четырех блиндированных вагонов. В первом - штаб-салон атамана с картами и
выпивкой, во втором - запасы золота и награбленное добро, в третьем - тюрьма и
пыточная камера, а в четвертом - гарем атамана, в котором подбор женщин
свидетельствовал о том, что Семенов не грешил расовыми предрассудками. В тамбуре
растопырился пулемет-"кольт", вдоль коридора тянулась пирамида с японскими
карабинами системы "арисака". Саламаха, шагая сзади, очень ловко выудил из кармана
Коковцева бельгийский браунинг. Пинок в зад не столько оскорбил, сколько ускорил
движение адмирала навстречу гибели... Семенов гулял по салону, обставленному как
хорошая гостиная, он был в кавалерийских галифе и шелковой сорочке. Его распухшая от
алкоголя морда выглядела вполне добродушно. На спинке стула висел желтый мундир
офицера Забайкальского казачьего войска.
- Ну, что? - спросил он. - Попался?
Спокойно им был выслушан подробный рассказ адмирала.
- А зачем врешь? - спросил Семенов, смачно зевая. - Беда мне с этими адмиралами...
Сколько с Колчаком грызлись, а теперь тебя черт принес. Думаешь, я тебе поверил? Или
эти краснозадые в патруле такими уж были дурачками?
- Выходит, что дурачками, - сказал Коковцев.
- Но я-то не дурак! Когда выехал из Москвы? Что тебе надо в моих краях? И что велено у
меня тут вынюхать, а?
Саламаха с приятной улыбкой обрушил адмирала на ковер. Потом показал Семенову
браунинг, блещущий никелем.
- Вот у него, гада, что было... Григорий Михайлыч, может, сразу тащить в третий
вагон? - спросил он атамана.
- Погоди. Сначала общупай его до костей...
В карманах было пусто. Но бандитов удивил наручный браслет Коковцева: "МИННЫЙ
ОТРЯД. ПОГИБАЮ, НО НЕ СДАЮСЬ".
- Кажется, не врет... - заметил Семенов.
Коковцеву было страшно. Саламаха заставил его вытянуть руку с браслетом на столе, под
нее подложил японскую газету, чтобы не просыпались мимо золотые опилки. Он стал
распиливать браслет напильником, а Владимир Васильевич в смятении чувств вычитал
заголовок статьи: "АЗИЯ ДЛЯ АЗИЯТОВ. XX век станет золотым веком для утверждения
теории единения всех цветных народов против белых!" Саламаха успел сделать только
надрез на браслете, как раздалось шипение пара, и вровень с вагонами Семенова
остановился японский бронепоезд, прибывший от пограничной станции Маньчжурия.
- Убирай все это дело, - велел Семенов ротмистру.
В салон бодро вошел генерал Оой, которому Коковцев и заметил по-японски, что Танаки
в "Ници-Ници" пишет одно, а на деле получается совсем другое. Он сказал:
- Я не успел еще ступить на эту землю Забайкалья, как сразу же меня избили, ограбили...
Оой-сан с улыбкой вручил ему свою визитную карточку:
- Пусть она послужит для вас пропуском... куда угодно!
С визитной карточкой японского сатрапа в кармане английского френча Коковцев
остался в незнакомом русском городе, где все вызывало в нем отвращение - заборы,
дома, люди, деревья, похабщина в разговорах. Ему хотелось тепла и покоя. Впереди него
плелся по улице прохожий, который вдруг сделал круг, будто пьяный, но тут же
выровнялся и пошел далее нормально, как все люди... Коковцев, ошеломленный, крикнул:
- Геннадий Петрович, это я... постой!
Атрыганьев спросил его как ни в чем не бывало:
- Слушай, Вовочка, а бывал ли ты в кегельбане Бернара на Пятой линии Васильевского
острова?
Вот каким он стал: жилистый старик с длинною бородой, висок отмечен следом пули.
- Да, бывал у Бернара, и не раз, - отвечал Коковцев.
- Значит, и ты состарился, дружок... Ах, если б можно было вернуться на клипер
"Наездник" и начать все сначала!
Атрыганьев двинулся дальше, время от времени описывая круги, с утоптанной тропы он
сворачивал в сугробы...
Он уводил Коковцева в село Кокуй на Шилке, где впервые в русской истории был поднят
гордый флаг Амурской флотилии. Делая круги, но рассуждая логично и здраво, Геннадий
Петрович сказал, что Москва создает политический буфер, образуя автономную
Дальневосточную Республику (ДВР), а нарком Чичерин недавно заявил, что Советская
Россия отныне не имеет никакого отношения к войне Японии с населением
дальневосточной России... Мороз трещал! Атрыганьев похлопал рукавицами.
- Очень мудрое решение, - сказал он. - Инженеры придумали буфера, чтобы смягчить
удары при столкновении вагонов. Большевики додумались до создания политического
буфера. Отныне от Байкала до Тихого океана перед японцами воздвиглась некая
загадочная для них страна, к которой не придерешься - она не грешит ни коммунизмом,
ни капитализмом. Каков пассаж?
Неподалеку от Сретенска, в Муравьевском затоне, зимовали во льду канонерки и
мониторы. На берегу высился добротный барак из бревен, внутри которого работали
котел и машина, снятые с миноносца, чтобы давать пар для обогрева и энергию для
электроосвещения флотилии. Атрыганьев воткнул ключ в дверь комнаты, на которой
висела табличка: "Главный лоцман АОПТ - Г. П. Атрыганьев".
Коковцев спросил его - что такое "АОПТ"?
- Амурское общество пароходства и торговли...
Лоцман выставил флягу с самогонкой местного (отвратного) производства и разложил
перед другом медвежатину, присыпанную для вкуса тертым оленьим рогом. Выпив и
закусив, Коковцев оттаял душою. Стало тепло. Он сказал:
- Сколько прожил - и всегда считал себя человеком хорошим. А теперь вдруг понял:
человек я плохой.
- У меня наоборот! - бодро отвечал Атрыганьев. - Всю жизнь страдал от сознания, что
человек я пустой и ненужный, а ныне, в конце пути, я понял, что прожил добрым и
честным.
Он снял с полки номера "Вестника Амурской флотилии":
- Погляди! Здесь и статьи твоего сына - Никиты Коковцева, умный и славный мальчик.
Удивительно как он при его молодости сумел быстро и точно разобраться в обстановке,
увидев, где ложь, а где правда. Признаюсь, кое в чем он помог разобраться даже мне. Где
ты его оставил, своего сына?
- Он остался там - на Балтике.
- И тут он попал в яблочко. Балтика начала флот великороссийский, Балтика и возродит
его заново...
Коковцев показал другу визитную карточку Оой-сан:
- С нею я, наверное, доберусь до Владивостока?
Атрыганьев зашвырнул ее в печку:
- Одумайся, Вовочка! Даже каппелевцы, спасаясь в Даурии, отрыгнули Семенова и
японцев, так не уподобляйся же ты рептилиям. В нашем мерзостном состоянии должно
оставаться предельно честным. В честности - наше спасение...
Ближе к весне 1920 года, когда чуть упали морозы, Приморская земская управа, которой
(исподволь!) управляли большевики Владивостока, начала готовить флотилию к боевой и
активной жизни. Атрыганьев внушил Коковцеву, чтобы он не торопился повидать Жорку
Старка во Владивостоке:
- Что тебе дался Старк с его трухой от последних миноносцев, если самураи, и тот же
Оой-сан, вертят им, как хотят! Почитай, что они сами пишут во "Владиво-ниппо"...
"Владиво-ниппо" (на русском языке) писала о Приморской управе: "Из-под овечьей
шкуры так и несет собачьим мясом..." Атрыганьев устроил Коковцева на службу в
АОПТ - писарем, а когда пришла весна, Семенову возжаждалось прибрать корабли к
своим рукам, но это ему не удалось. Два парохода нашли прибежище в затонах Амурской
флотилии, которая стала именоваться Красной Амурской флотилией. В ответ на это
японцы устроили резню и в Хабаровске. Геннадий Петрович посоветовал Коковцеву
оставить свою писарскую науку: - Ты же минер, Вовочка, и отличный минер...
В одну из летних ночей Владимир Васильевич (как всегда, мастерски) забросал минами
фарватер Амура у слияния его с Сунгари, преградив японцам и китайцам все пути к
городам этого края, пусть несчастного и кровавого, но все-таки русского! По возвращении
он застал Атрыганьева в сильном подпитии.
- А я был у Семенова, - сообщил он. - Снова отказался от проводки его кораблей по
фарватерам. Если сволочи угодно, пусть еще покатается на своих бронепоездах, но
прекрасный вальс "Амурские волны" ему, скотине, больше не танцевать... Нет! -
заключил Атрыганьев. - Лучше умру, но никогда не поведу его по амурским
фарватерам...
В августе ушли с русского Дальнего Востока китайские отряды. Японцы тоже потихоньку
убирались из Забайкалья в сторону моря. Лучшие корабли они перегоняли на Сахалин, а
на тех кораблях, которые не могли увести с собою, самураи обливали серною кислотою не
только механизмы, но даже палубы. В пушки они заклинивали снаряды, обернутые
паклей, пропитав предварительно разъедающими металл составами. Японцы крушили все
подряд, без разбора! В городских домах разбивали мебель и швейные машинки,
отвинчивали краны водопровода, дробили в куски даже унитазы... Ушли.
Над Амуром распространилась жуткая свирепая тишина. Коковцев закончил подсчет
убытков Амурской флотилии:
- Одиннадцать миллионов пятьсот шестьдесят рублей чистым золотом... Геннадий
Петрович, ты слышишь?
Он постучался к нему, думая, что старый лоцман вздремнул. Но Атрыганьева в комнате не
было. Он не пришел к ночи, не вернулся в Муравьевский затон и утром. Кто-то вспомнил,
что последняя телеграмма от лоцмана поступила в Сретенск с борта моторного катера
"Пантера":
- Кажется, он ушел по Аргуни до станции Маньчжурия...
Была осень 1920 года; бронепоезд "Атаман Семенов" реверсировал на перегоне от Булака
до пограничного разъезда № 86, затравленный враждебностью населения. Конец был
близок! Владимир Васильевич боялся думать плохое. Ему было очень страшно, но всетаки,
поборов страх, он выехал на станцию Маньчжурия, за которой рельсы КВЖД
стелились уже по чужой земле...
На самой границе двух миров, старого и нового, скрипела виселица. Удушенные в петлях,
тихо покачивались шесть человек: пожилой рабочий с депо с бутылкой в кармане, генерал
царской армии с расстегнутой ради срама ширинкой, матрос с выколотыми глазами,
женщина в неприлично разодранной юбке, юный телеграфист с бланком телеграммы во
рту и... он! Честный русский человек и офицер Атрыганьев...
Стоя перед виселицей, Коковцев решил вернуться в Петербург.
Страшный взрыв вывел его из оцепенения. Это бронепоезд "Атаман Семенов", покидая
Даурию, взорвал за собой железнодорожные пути. После этого оставалось одно: вдоль
линии КВЖД ехать во Владивосток. Коковцев так и сделал.
А мог бы и не делать?!
За взорванными путями через конечный разъезд № 86 уже вваливалась в Китай полностью
разгромленная, оборванная и грязная армия из остатков колчаковщины и семеновщины.
Здесь они с матюгами бросали оружие под ноги китайских солдат, а некоторые
рассовывали гранаты и револьверы в свои лохмотья...
Кажется, все? Нет, не все. Эта мерзкая орава вояк катила далее - туда же, куда влекло
сейчас и Коковцева: в Приморье! Всю ночь захарканные и расшатанные вагоны КВЖД
тряслись от очумелого топота безоружных, но страшных в пьянстве людей, вместе с
родиной и семьями потерявших человеческий облик.
В тамбуре безмятежно покуривал генерал Бангерский.
- Можно поговорить с вами откровенно, генерал?
- Попробуйте, - отвечал он Коковцеву.
- Неужели еще не конец, и на что вы рассчитываете?
- Видите ли, - ответил Бангерский, давая адмиралу прикурить от австрийской
зажигалки, - японцы ушли из Сибири, но покидать Приморье они не собираются. Если
большевики умудрились создать свой "буфер" ДВР, то почему бы нам, с помощью Токио,
не создать в Приморье свой "буфер"? Затем и едем...
Только сейчас Коковцев сообразил, что сел не в свои сани!
Спасибо, что китайцы хоть отворили двери уборных...
Лишь в январе, в самые-то холода, добрались до полосы отчуждения. Здесь пора бы и
рассыпаться в разные стороны, как ненужному хламу, единожды собранному в одну
общую кучу ради уничтожения. Но каппелевский сброд, построившись, перешел в
Никольск и Раздольное; семеновцы нахрапом овладели поселком Гродеково.
Коковцев своими ногами в "танках" пешком добрел до Владивостока, увиденного им еще
на заре жизни, и сумбурный город встретил его леденящим ветром весны 1921 года.
Контр-адмирал приютился в общежитии бездомных офицеров, которых во Владивостоке
было как собак нерезаных, а кормился очень скудно, по долговой книжке в столовой
Морского собрания, где гадко готовили, зато был великолепный соус всяческих слухов...
Коковцев был удивлен, когда в Морском собрании к его столу подошел человек в
офицерском френче и в высоких солдатских сапогах: это был премьер ДВР - товарищ
Никифоров.
- Здравствуйте, господин адмирал, - сказал он.
- Здравствуйте, господин премьер... или товарищ?
- Сейчас это нам безразлично. - После такого вступления Никифоров спросил
прямо: - Вы до самого конца были у Колчака?
- Но не в армии, а при его омском штабе, до Иркутска я отступал в обозах генерала
Каппеля... Если вы думаете, что я загонял раскаленные иголки под ногти ваших
правоверных коммунистов, то вы глубоко ошибаетесь...
- Петр Михайлович, - назвался премьер ДВР.
- Очень польщен. Владимир Васильевич.
- Бывает и так, Владимир Васильевич, что иголки тоже прощаем, если человек
чистосердечно раскаялся.
- Уверяю, мне раскаиваться не в чем.
- Тем лучше, что ваша гражданская совесть осталась чиста. Мы бы хотели видеть вас в
составе нашего правительства.
- Неужели в... Москве?
- Нет, в Чите.
- А в качестве кого же, простите за вопрос?
- Народная власть ДВР могла бы доверить вам управление морскими делами. Вы же
сами видите, что от Сибирской флотилии остались рожки да ножки... Позволите присесть
рядом?
- Пожалуйста. Ради Бога. Может, выпьем?
- Благодарю. Так вот. Эти рожки да ножки сейчас обгладывает не совсем политически
развитый адмирал Старк.
- Вы полагаете, что я развит более Старка?
- Не полагаю. Но зато полагаюсь на болыпую честность. Вы, надеюсь, не станете
требовать четырнадцати тысяч иен для покупки в Японии разноцветных шелков для
украшения флагами того флота, которого в природе более не существует.
- Не существует. Но к чему так жестоко шутить?
- Какие же тут шутки, если ДВР, не отвергая института частной собственности, согласна
работать в контакте даже с капиталистами. Я не так давно виделся с товарищем Лениным
в Москве, и, провожая меня в Сибирь, он сказал буквально следующее: "Вот вы и
докажите всему миру, что коммунисты могут организовать буржуазную республику и
управлять ею". Кстати, ваша семья здесь, во Владивостоке?
- Нет, в Петербурге, вернее в Петрограде.
- Мы вызовем ее в Читу... Согласны?
- Это невозможно, - почти задохнулся Коковцев от волнения. - Спасибо, конечно, за
такое милое предложение, но мои убеждения мешают мне следовать вашему совету. Я
ведь не признаю вашего Интернационала, я убежденный сторонник единой, великой и
неделимой России... Как же я могу служить не России, а лишь какой-то области России,
ставшей вдруг самостоятельной?
- Жаль, - сказал премьер ДВР и отошел.
"Мне тоже, конечно, очень жаль", - додумал за него Коковцев. Из двенадцати газет
Владивостока он выбрал для чтения "Голос Родины", который обыватели прозвали
"Голосом Уродины". Ну, что новенького? Японцы обещают поделиться с жителями
селедкой-иваси, пойманной ими у берегов Сахалина... так. Америка согласна признать
ДВР как крупное государство, к пусть японцы не думают, что их присутствие в Приморье
терпимо и далее... так. Что еще? Редакция газеты призывает всех интеллектуально
развитых горожан посетить подвал "Би-Ба-Бо" (Светланская, дом № 23), где по вечерам
можно встретить лучшие таланты России, бежавшие от большевистского гнета на
спасительные берега Золотого Рога. Там же, в подвале, можно осмотреть выставку
гениальных картин знаменитого и непревзойденного мастера слова и кисти Давида
Бурлюка, короля русского футуризма. Странно, что Жорка Старк назначил Коковцеву
свидание не где-нибудь, а именно в подвале дальневосточной богемы, где собираются
кокаинисты-футуристы и гурманы-эротоманы.
В прокуренной дыре подвала "Би-Ба-Бо" стенки были завешаны мазней Давида Бурлюка,
выбравшего из всех красок жизни смесь охры с чернилами. Гениальный автор к своим
холстам наклеил для полноты впечатления собственные окурки и презервативы, которые
он когда-то имел счастье использовать. А вот и он сам! Смотреть на футуро-гения - одно
удовольствие. Рожа как у старой потасканной бабы, в глазу - монокль прусского
лейтенанта, щеки и рот он разрисовал кружочками и стрелочками, на лысине -
тюбетейка казанского татарина, одна штанина у него красная, а другая, черт подери,
зеленая... Приходи, кума, любоваться! Собравшись с духом, Коковцев слушал его "фуропоэзу":
...дом мод, рог гор, потоп,
тип-топ!
Суда, объятые пожаром,
У мыса Амбр - гелиотроп,
Клеят в стеклянной коже рам.
Дам-дам!
- Садись сюда и ничему не удивляйся, - сказал контр-адмирал Старк контр-адмиралу
Коковцеву, при глашая его за столик.
К ним, пошатываясь, как сомнамбула, сразу же подошла стройная и красивая поэтесса
Варвара Статьева, провывшая:
- Горбатые ландыши задушили мне горло...
- Брысь, курва! - сказал ей Старк, продолжая спокойно: - Очень хорошо, что
Никифорову не удалось соблазнить тебя. У них там в Чите министры получают, как и
рабочие, по пять рублей в месяц. А здесь еще можно заработать...
Кончилось тем, что оба напились и ничего не помнили. Разговор, начатый в "Би-Ба-Бо",
пришлось возобновить на более серьезных началах в официальной обстановке штаба
Сибирской флотилии. Коковцев просил должность - поближе к морю.
- Мы и так усамого моря, - отвечал Старк. - Хочешь моря - смотри на него в окошко.
У меня, если хочешь знать правду, осталось всего семь миноносцев, четыре из которых
просят продать им японцы. Обещают дать шелку для пошива новых флагов...
Коковцев вовремя вспомнил Атрыганьева.
- Нет уж, - сказал он. - Торговля не по моей части. Ты вот смеешься, Жорж, над
Никифоровым, который пять рублей в месяц имеет, а ведь он "ням-ням" на свои кровные.
Премьер!
- Мне премьер - не пример. Чего ты меня учишь?..
Подобру-поздорову самураи из Приморья не уходили, притворяясь перед миром, будто
они охраняют "порядок", немыслимый при наличии коммунистов. На самом же деле
японцы охраняли те дивизии белогвардейцев, скопившиеся под городом, и те
невообразимо колоссальные склады, сваленные Антантой на причалах Владивостока еще
для нужд армии Колчака; японцы набивали русским сырьем брюха своих пароходов, а
говорить о лососине, котор
...Закладка в соц.сетях
