Жанр: Электронное издание
Okini
...ую черпали из наших морей, даже не приходится: в эти годы
японцы могли есть икру ложками, словно рисовую кашу.
Самураи - большие мастера на всякие перевороты, но во Владивостоке, как они ни
старались, из переворотов у них получились "недовороты". В начале лета на улицах
города снова разразилась стрельба, и Старк, боясь вмешиваться в "политику", попросил
Коковцева позвонить в японскую комендатуру:
- Скажи ты им, чтобы навели наконец порядок!
Коковцев кричал в трубку телефона по-японски:
- Вы собираетесь что-нибудь делать?
- Нет, не собираемся. Нам надоело вмешиваться в русские дела, тем более что любая
наша акция вызывает реакцию среди американцев. На этот раз мы решили так. С вечера
ляжем и будем спать всю ночь, накрывшись одеялами с головой. А утром мы признаем ту
власть в городе, которая победила ночью...
Из этого ответа стало ясно, что братцы-мошенники Меркуловы, захватившие власть в
городе, были ставленниками японцев. На кораблях флотилии Старк сразу же заменил
комиссаров священниками. Однако самураи чувствовали: сделали то, да не совсем то, что
хотелось бы! Переворот грозил обернуться новым "недоворотом", и тогда из Порт-Артура
на японском крейсере примчался во Владивосток атаман Семенов. Политическую
деятельность будущего "императора" Приморья он начал (как это и водится среди
атаманов) с устройства банкета, из-за стола которого и был вынесен на руках
почитателями его талантов. Давид Бурлюк с удивительным проворством скатал свои
шедевры в трубки и спешно уехал в Японию - устраивать там новую выставку картин.
Коковцев воспринял "меркуловщину" с равнодушием:
- За эти годы я этих переворотов столько уже на смотрелся, что с меня хватит... Лишь бы
дали умереть мне спокойно!
Семенов, проспавшись, выходил на балкон гостиницы "Тихий океан" с салфеткой на шее
и, поднимая чарку, кричал "ура" самому себе. На подступах к Владивостоку гремели
пушки: это каппелевцы начали сражение с семеновцами - шла борьба за власть: кто
кого? Оренбуржцы и енисейцы просили прощения у Советской власти. Сергей Третьяков,
товарищ министра внутренних дел, требовал "отдать плечистым Малютам на растленье
малютку утр". А по улицам надсадно скрипели дроги: с фронта везли гробы, в которых
лежали убитые юнкера и гардемарины, почти мальчишки. Тут даже самураи поняли, что
из переворота вышел "недоворот" - самый настоящий!
Старк в эти дни спрашивал Коковцева - не было ли в его роду немцев, поляков,
французов или еще кого-либо, только бы не русских. Коковцев представил свою
генеалогию:
- Возможно, что в каком-то из нисходящих колен мои предки и роднились с
иностранцами. Но точно могу указать лишь приток негритянской крови в царствование
Екатерины Великой. Там был какой-то темный грех у моего пращура.
- К неграм не поедешь! - ответил Старк. - Со мною проще: я все-таки из шведов, и
шведский флот уже приглашает меня, чтобы я передал ему свой опыт возни с минами.
Осенью случилось то, чего никто не ожидал: каппелевцы (маскируясь под
"белоповстанцев") разбили войска ДВР в районе Анучино, добыв богатые трофеи. Они
взяли Хабаровск, доказав, что воевать умеют. Но они прошли шестьсот верст, неся потери,
а население не дало им людских пополнений. Владивосток тоже не дал! Тут ударили
морозы - ни валенок, ни полушубков, ни кальсон. Белогвардейский Харбин быстро
собрал эшелон теплых вещей, однако китайцы не выпустили его дальше КВЖД, арестовав
груз в компенсацию того ущерба, который нанесли Китаю пьяные орды атамана
Семенова. Открылся 1922 год - по снежной целине двигались, урча моторами,
броневики, за броневиками шагали хорошо экипированные бойцы Народной армии ДВР,
которую вел за собой легендарный Блюхер! В казармы Владивостока стали возвращаться
разбитые "белоповстанцы", с мрачным видом катившие впереди себя пушки, отбитые под
Анучино у красных, но японцы отняли у них эти пушки сразу же, говоря вежливо:
- Вам теперь они вряд ли понадобятся...
Братья Меркуловы во всем обвиняли генералов:
- Если вы неспособны воевать, наше правительство не станет вам и платить. Только
вчера из подвалов у нас пропали стеклянные банки для варенья на общую сумму в двести
рублей. Подозреваем армию и флот... Теперь собирайтесь - в Китай!
Генералы кричали на братьев Меркуловых:
- Мы не трогали ваших банок! Но зачем же в Китай, как будто на земле нет места
получше? Тогда уж давайте на Камчатку, где с помощью американцев еще можно
организовать идеальное государство с самыми благородными социальными тенденциями.
А что касается ваших банок, то мы подозреваем... флот!
- Разве флот унизит себя до того, чтобы воровать банки, тем более пустые? - горячо
возражал адмирал Старк.
- Флот, - подтвердили братья Меркуловы, - единственная не разложившаяся сила. Вот
с кого надо брать нам пример!
Генералы обиделись: флот не разложился лишь потому, что паек и жалованье у них
лучше, нежели в армии.
- А вас мы арестуем! - угрожали они Меркуловым.
Старк заявил во всеуслышание, что "революции" ему надоели:
- Как хотите, а мой флот революций не признает...
Чтобы правительство не зашибли, он к дверям меркуловских квартир поставил матросов с
карабинами. В благодарность за это братья-правители назначили Старка
главнокомандующим - против Блюхера. Коковцев в Морском собрании сказал:
- Если уж против Блюхера послали Жорку Старка, знать, мы долго тут не засидимся...
Единственной реальной силой в Приморье оставались японцы, штыки которых торчали на
каждом разъезде, на каждой пристани, и потому Народная армия сдерживала победный
марш на Владивосток, дабы избежать военного конфликта с Японией. Это понимали и
белогвардейцы, готовясь к эвакуации без спешки и паники. А самураи вдруг стали такими
добрыми, что разрешили русским брать со складов, ими охраняемых, ватные штаны -
сколько душе угодно! Старк просил Коковцева навестить его в штабе; он сказал:
- Можешь поздравить: японцы выдали столько топлива, что до корейского Гензана
вполне хватит, если выдерживать в машинах экономический ход. Сейчас я распорядился,
чтобы в кубриках как-нибудь разместили сорок восемь тысяч ватных штанов.
С улицы раздавался чей-то дремучий глас:
- Карау-ул, держите его - он наши деньги украл...
- А потом? - спросил Коковцев.
- Добункеруемся в Гензане и пойдем до Шанхая.
Целая пачка выстрелов: убегавший отстреливался.
- А потом?
- Пропьем ватные штаны и разбежимся. У меня к тебе просьба! Никто не хочет вести
миноносцы. Сколько было офицеров, а сейчас все жмутся по углам: мол, подождем
большевиков, поглядим, что и как, может, и при них выживем...
Коковцев сжался в глубине кресла, вспоминая Владивосток своей юности: в ушах еще
звучал вальс "Невозвратимое время". Он встал:
- Хорошо, я поведу миноносцы. Но с одним условием: никакой шантрапы, вроде
семеновцев или каппелевцев, брать не стану. Едино лишь возьму семьи беженцев, ну и
калек... до Гензана.
Последний раз в жизни он поднялся на мостик миноносца.
Гензан! Салют наций - двадцать один выстрел, и еще дали тринадцать выстрелов -
салют кораблям в гавани. В отсеках плакали дети...
Первый вопрос, который задал Коковцев, был таков:
- А что слышно из России, господа?
Издали родина казалась другой - в святочном нимбе...
Японцы советовали просить подданства США, искать работу в Корее или оставаться в
Маньчжурии. Коковцев навестил Старка:
- Кажется, пришло время прощаться, Жорж?
- Умоляю тебя - доведем эти коробки до Шанхая...
В самом конце года флотилия бросила якоря на шанхайском рейде, и здесь, в
космополитическом городе, насыщенном всякими соблазнами, команды миноносцев
ударились в такой разгул, что всем чертям тошно стало. Только погодя, очухавшись от
пьянства и скандалов по кабакам Шанхая, матросы стали посматривать на яхту "Адмирал
Завойко", поднявшую красный флаг:
- Эй, завойковцы! Вы что, в Россию собрались?
- Домой, - отвечали с яхты.
- Может, и нас прихватите, а?..
Командир яхты стал вроде консула РСФСР:
- Имею на руках воззвание ВЦИК об амнистии всем матросам и офицерам флотилии, но
амнистия действительна лишь в том случае, если верне во Владивосток и свои
миноносцы. Относительно же амнистии для адмиралов распоряжений я не имею...
Ясно и доходчиво. Старк сказал Крковцеву:
- Сейчас забункеруемся и махнем дальше - на Филлипины. Манила не манила!
Владимир Васильевич ответил:
- Жорж, я уже нагулялся по белу свету... во как! - Он провел рукою по горлу, - Веди
миноносцы сам. Хоть к черту на рога. А я останусь здесь. Все ближе к России...
Последний раз Коковцев вдохнул теплый запах машин миноносца. Он оторвался от
поручней трапа почти силком, будто от рук прекрасной женщины, разлюбившей его, -
навсегда! В русском клубе Шанхая, обедая среди соотечественников, осевших здесь
задолго до революции, Коковцев убедился, что предлагать флоту Гоминдана свои услуги
нет смысла: китайцы ориентировались на Америку и Японию, их устраивали инструкторы
из немецких офицеров, и в памяти Коковцева снова всплыли эти горькие слова: vae
victis...
Русские оседали в Китае "гнездами", имея тяготение к Харбину, типично русскому городу
с русской администрацией. Переполненный город с населением во много сотен тысяч
жителей Сунгари делила на два обособленных мира. "Новый город" с бульварами и
магазинами населяли люди побогаче, управлявшие КВЖД и антисоветскими заговорами.
"Пристань" - торгово-промышленный центр Харбина с тихими переулками, как в
русской провинции, из окон домишек, обсаженных подсолнухами, виднелись обширные
посевы пшеницы и маковые поля, тут кричали поезда и пароходы - жители "Пристани"
обслуживали магистраль КВЖД, а все их жизненные помыслы сводились к получению
советского паспорта.
Коковцев устроился прилично - заведующим учебными пособиями в Коммерческом
училище, выпускавшем до революции высокообразованных экономистов со знанием
восточных языков. Адмирал жил очень скромно в доме Зибера на Тюремной улице, он
купил себе на окошко герань и не забывал поливать ее. Явилось даже беспокойство: после
его смерти не завянут ли цветы, одинокие и заброшенные, как и он сам? На все письма в
Петроград по старому адресу ответа не было. Иногда ему начинало казаться, что Ольги
Викторовны уже нет в живых - с Кронверкского она проделала последний путь до
Новодевичьего монастыря, где была фамильная усыпальница служивых дворян
Воротниковых.
Владимир Васильевич аккуратно вносил ежемесячный налог в "Общество Скорой
Помощи", чтобы на случай приступа печени иметь медицинскую помощь на дому.
Выпивать он выпивал по-прежнему, но в самых скромных шалманах Фрида и Вольфсона
на Китайской улице. Серьезно он заболел осенью 1922 года: вдруг не стало хватать
дыхания, сердце билось с. перебоями, возникли боли в загрудине, с болями появился и
страх смерти. В частной клинике врач Голубцова сказала ему, что здоровье неважное:
- Вам бы курортное лечение, но это возможно лишь на водах в Японии. А каковы были
потрясения в вашей жизни?
- Потрясения? - переспросил он. - Разве их было мало? Впрочем, дважды тонул...
Первый раз при Цусиме, еще молодым. Потом на Балтике, в пятнадцатом. Очень, помню,
была холодная вода, доктор. Я до сих пор не знаю, как удалось тогда уцелеть.
- Все это теперь и сказывается. - Голубцова, выбирая слова поделикатнее, дала понять
Коковцеву, что он инвалид, ему необходимы покой и заботы близких людей.
- У меня никого нет, - сказал он, прослезясь.
- А у меня нет лекарства от старости. Возьмите рецепт в японскую аптеку Хаки-Эндо:
там лекарства дешевле...
А больной никому не нужен: из Коммерческого училища Коковцева уволили. Владимир
Васильевич полил герань и пошел занимать очередь перед советским консульством: его
возглавлял Э.К. Озарнин, о котором ходили слухи, что этот большевик не рычит и не
кусается, напротив, внимателен и отзывчив. Коковцеву импонировало, что Озарнин
раньше был офицером крепостной артиллерии в царской армии.
Он начал беседу с ним откровенно:
- Эспер Константинович, я никогда не участвовал в заговорах против Советской власти и
хотел бы оптироваться в отечественном гражданстве, дабы вернуться к семье.
- Вы продумали причины своего возвращения?
- Я все-таки адмирал. Мои знания, мой опыт...
Озарнин дал ему бланк анкеты и лист бумаги:
- Подайте заявление по всей форме. Желательно подробнее. Но я, честно говоря, не
уверен в успехе. Оптирование для вас было бы легче, если бы вы служили на линии
КВЖД, в работе которой наше государство всегда будет заинтересовано.
- Когда позволите снова зайти к вам?
- Месяца через два - не раньше...
Экономический кризис в мире аукнулся беспросветною безработицей: паровые мельницы
Харбина крутили жернова вхолостую, а вместо пшеницы теперь сеяли один мак, охотно
скупаемый для производства наркотиков. Коковцев устроился калькулятором в пригороде
Хулань-Чене, где четыреста китайских фирм с миллионными оборотами выпускали в
Маньчжурию опиум и свечки, вермишель и пиво, тапочки для покойников и конфеты для
детей, круглосуточно шла выгонка китайской водки-ханжи (хан-шина). Коковцеву
приходилось очень рано вставать, добираясь до службы поездом за двадцать верст от
Харбина, и не опаздывать, чтобы не вызвать грубой матерной ругани управляющего Чин
Тай и красивого молодого китайца, получившего диплом химика в Берлине.
Коковцев снова явился в советское консульство, на этот раз Озарнин уже имел об
адмирале побольше сведений.
- Не вы ли угнали из Владивостока наши миноносцы?
- Я не ставил себе такой цели - угнать миноносцы, я просто эвакуировал на
миноносцах беженцев.
- А теперь беженцы обивают пороги моего консульства, умоляя вернуть их на родину...
Благодарны они вам?
- Думаю, даже очень, - отвечал Коковцев. - Если бы я не вывез их морем, им бы
пришлось от бухты Посьета тащиться за телегами по грязи до самого Хунь-Чуня, а там
ведь было немало и калек. Их ждал лагерь в Гирине, где, вы знаете, умерло множество
детей, спавших на голой земле.
Озарнин выслушал Коковцева с большим вниманием.
- Вы сами осложнили свою судьбу, - сказал он. - Допускаю, что вывезли беженцев.
Но, вернись вы сразу же из Шанхая на яхте "Адмирал Завойко", и, поверьте, с вас бы -
как с гуся вода: даже не придирались бы... - Консул потянулся было к пачке чистых
анкет, но задержал руку. - Это вам ничего не даст, - сказал он. - Попробуйте
устроиться на КВЖД, и годика через два-три приходите снова, тогда и поговорим...
Легко сказать - устройся! Тем более, Коковцев о железных дорогах знал лишь то, что
поверх насыпи кладут шпалы, а на них рельсы. Владимир Васильевич обильно полил
герань и пригородным поездом отправился на станцию Имянь-По, где в живописной
местности расположились виллы коммерсантов и остатков того общества, которое у нас
принято называть "отбросами белогвардейщины". Генерал Хорват, бывший управляющий
КВЖД, отослал адмирала к князю Дмитрию Викторовичу Мещерскому, бывшему
русскому консулу в Харбине, который сказал, что, к сожалению, прежние связи на КВЖД
у него потеряны:
- Не поедете же вы торговать билетами в Цицикаре?
Коковцев был согласен сидеть в кассе Цицикара.
- Учтите, там бытует китайский язык и маньчжурский.
- Ничего. На слух я уже воспринимаю...
Харбин напоминал русским Новочеркасск или Ростов-на-Дону, а Цицикар уже ничего не
напоминал, кроме самих русских, которые, пребывая в беспробудном пьянстве, занимали
середину мостовых, обнюхиваемые бродячими собаками. Вокруг крепости, занятой
местными властями, тянулись пыльные невзрачные улицы с харчевнями и ломбардами,
постоялые дворы для монголов и кумирни в честь Конфуция и драконов, значения
которых Коковцев так и не выяснил. Странно было видеть в Цицикаре, удаленном в
самую голь и сушь Маньчжурии, гостиницу "Тихий океан" и рекламу швейных машин
фирмы "Зингер". Русские обитатели Цицикара были настроены озлобленноантисоветски:
здесь, в этой тусклой яме эмиграции, образовалось застойное болото из
самых грязных опитков атаманщины - Семенова, Гамова, Калмыкова и Анненкова. Эти
люди не столько пропитывались ханжой, сколько прокуривались опиумом, китайцы
обходили русских стороною, как явных бандитов, для которых тюрьма - дом родной, а
терять им уже давно нечего, кроме жизни.
В вокзальной кассе Цицикара был встречен и новый 1923 год - тот самый год, в котором,
по мнению адмирала Макарова, русские люди станут умнее, а флот России обретет
полноценную боевую значимость. Коковцев выписывал харбинскую газету "Новости
жизни", редактор которой Д.И. Чернявский был недавно зарезан на улице за
просоветские взгляды; в разделе "Вести с родины" однажды бросилась в глаза
примечательная заметка:
"Маневры Балтийского Флота. Как нам сообщили из достоверных источников,
большевики в прошлом году сдали на слом корабли общим водоизмещением в 82 тыс.
тонн. На уцелевших кораблях они провели "красные" маневры с линкором "Марат" и
дивизионом эсминцев, командир которых Н.В. Коковцев был награжден
наркомвоенмором золотыми именными часами".
Сомнений быть не могло: Н. В. Коковцев - это его сын Никита, это его старая кровь,
перелившаяся в новые сосуды! Владимир Васильевич невольно испытал гордую радость
от сознания, что род Коковцевых все же не вычеркнут из славной летописи русского
флота! Аккуратненько он вырезал заметку из газеты и всегда носил ее при себе - среди
порыжевших семейных фотографий и аптечных рецептов. Но в один из дней, торгуя
билетами, он увидел в окошечке кассы чью-то бандитскую харю.
- Твой? - спросили его, тыча пальцем в газету.
- Да, это мой сын... комдив!
В лицо ему шваркнули плевком. Было сказано:
- Убирайся отселе, иначе пришибем вусмерть...
Коковцев захлопнул окошечко. Он, контр-адмирал флота российского, отец двух сыновей,
отдавших жизнь за отечество, и вот расплата... плевок в лицо! Но убираться надо: убьют.
Владимир Васильевич вернулся в Харбин, охваченный слухами о чудесной жизни в
Шанхае: стоит туда приехать - и тебя с руками и ногами возьмут в любую фирму,
особенно со знанием языков. Все это очень заманчиво, но где взять денег на дорогу, на
что жить, пока устроишься? Он пришел в ювелирную лавку Анцелевича на Диагональной
улице, предложил купить наручный браслет Минного отряда.
- Распилите его! Мне нужно добраться до Шанхая...
Ювелир с профессиональной ловкостью избавил руку Коковцева от браслета, отсчитал
деньги.
- Вам разве мало? - спросил он,
- Признаться, ожидал больше.
- На дорогу до Шанхая хватит. Желаю вам, господин адмирал, жить так же богато, как я
живу бедно...
Отсутствие на руке браслета с заклинающим девизом иногда пугало Коковцева так, будто
его обворовали.
- И погибаю, и сдаюсь, - говорил он себе...
Слухи о привольной жизни эмигрантов в Шанхае оказались ложными, в поисках службы,
сытости и ночлега под крышей быстро растаяли деньги. В русском клубе ему сказали, что
многие из эмигрантов укатили осваивать сельву в Бразилию и Аргентину: "Только до
Австралии мало охотников, и очень бедствует колония в Японии, русским мешает
незнание японского языка". Об этом он и задумался: если Окини-сан еще жива, разве она
отвергнет его? Японский консул в Шанхае был крайне почтителен с кавалером ордена
Восходящего Солнца, сын которого погиб на героическом крейсере "Идзуми"... Цусима
обернулась для Коковцева иной стороной, обнадеживающей, а в Нагасаки, куда он прибыл
на рассвете, по-прежнему все благоухало, как раньше, мандаринами и магнолиями...
Он искал Окини-сан в квартале Маруяма, но там возникли новые постройки. Все вокруг
изменилось. Коковцев пересек залив, побывав в Иносе, он уверился, что на кладбище
японцы ухаживают за могилой капитана первого ранга Лебедева, но уже никто из
жителей Иносы не помнил Окини-сан... Отчаявшись, Коковцев решил, что, наверное,
живы сын или внуки Пахомова, и легко отыскал ресторан "Россия", где все было постарому,
только за стойкой бара стоял незнакомый молодой человек, обликом вылитый
японец. Американская машина с ловкостью циркового престидижитатора сбросила с
диска одну пластинку, поставив другую:
О юных днях в краю родном,
Где я любил, где отчий дом...
Уже не зреть мне светлых дней
Весны обманчивой моей.
Русская экзотика с кислыми щами и кулебяками под водку, видимо, интриговала публику,
как японскую, так и европейскую.
Коковцев подошел к стойке и сказал, что перед ним, наверное, внук Гордея Ивановича
Пахомова, с чем молодой хозяин и согласился, нехотя отвечая Коковцеву по-английски.
- Вы разве уже не знаете русского языка?
- И знать не надобно... Что вам угодно, сэр?
Коковцев заметил потомку порховского земляка, что в его ресторане не все обстоит
благополучно с этикетом:
- Так, например, к зелени следует подавать шато-икем, а мускат-люнель хорош в рюмках
из желтого стекла. Я имел счастие окончить Морской корпус его императорского
величества, в котором нас приучали смолоду, как вести себя за столом...
- Ты уберешься отсюда? - спросил его Пахомов-сан.
Музыкальная машина докручивала "Вечерний звон";
Лежать и мне в земле сырой.
Напев унылый надо мной...
И уж не я, а будет он
В раздумье петь вечерний звон!
- Вы были бы внимательнее ко мне, если бы знали, что этот ресторан, которым вы
владеете, завелся с денег русских дворян Коковцевых... Я мог бы, если вам это угодно,
исполнять в вашем ресторане роль метрдотеля.
- Ты не первый с таким предложением, - ответил Пахомов-сан, - и я уже знаю, как в
таких случаях поступать с русскими попрошайками... Еще одно слово, и я вышибу тебя на
улицу!
- Не надо унижать мою старость. Я уйду сам...
Центральный район Цукимати был дотла выжжен недавним пожаром, но быстро
отстраивался, и в его переулках уже торговали дешевые сунакку-закусочные. В одной из
сунакку Коковцев разговорился с пожилым японцем, очень добродушным, который
охотно выслушал русского адмирала.
- Я мог бы служить в любой конторе, - сказал ему Коковцев.
- А какие языки вам знакомы, адмирал?
- Английский, немецкий, французский, отчасти испанский и шведский. Болтаю пояпонски,
понимаю китайский.
- И даже испанский? - усомнился японец.
- Я состоял в переписке с адмиралом Сервера.
- А что вас с ним связывало?
- Наши громкие поражения - Сант-Яго и Цусима.
- О, Цусима! - расплылся в улыбке японец. - Мои дети были тогда еще маленькими и
до сих пор вспоминают, как много ели они сладких моти в те прекрасные дни нашей
победы... Вряд ли какой-либо фирме вы понадобитесь сейчас. Но сразу после Цусимы,
извините, вас бы взяли хоть в "Мицубиси"!
Он посоветовал Коковцеву искать Окини-сан за кварталами Дэдзима, в районе трущоб
Хамамати, который населяли нищие, инвалиды войны и бездомные бродяги.
- Сколько лет вашей Окини-сан? - спросил он.
- Примерно как и мне.
- Тогда ей только и быть в Хамамати. Всего доброго...
Совет оказался правильным. Только теперь, увидев Окини-сан, Коковцев понял, что
искать ее было не надо. Не надо было искать ее, не надо! Ах, зачем он совершил эту
глупость?
Но и отступать было уже поздно.
- Гомэн кудасай, - сказал он в растерянности.
- Ирассяй, - отвечала ему женщина...
В нищенской лачуге, собранной из досок и листов ржавой кровельной жести, поджав под
себя ноги, сидела облысевшая старуха, с желтой кожей, высохшей от нужды и
непосильного труда Перед нею, грязной и отвратной, стояла бутылка дешевейшей сакэ,
уже наполовину опорожненная. И лежали три сливы. Три раздавленные сливы - ужин ее!
Она улыбалась:
- Ты не сердись на меня... пьяную. Разве я виновата в том, что родилась в проклятый год
Тора, отчего ты и сделался снова несчастным. Как и я, как и я. Но когда двое
несчастливых собираются под одной крышей, над ними образуются четыре божественных
угла, между которыми легче рассеивать мечты о счастье...
Но можно ли мечтать о счастье в этой лачуге? Коковцев пугливо огляделся в потемках.
Несколько горшков да замызганная циновка - вот, кажется, и все, что осталось у нее от
прошлого.
Присев подле старухи, он извинился:
- Ты прости, что я пришел к тебе. У меня теперь никого, кроме тебя, нет в этом мире.
Никого, никого...
- А у меня есть! - засмеялась Окини-сан.
Утешение ей - полевой кузнечик, она показала Коковцеву крохотную клеточку, в
которой кормила тварь молодым пыреем, и за это он, вполне довольный жизнью,
услаждал ее старческое убожество незатейливым, беззаботным стрекотанием.
- Он всегда счастливый, - похвасталась Окини-сан, обнажая в улыбке крупные, желтые,
редко расставленные зубы.
Странно, что память не изменяла пьяной старухе, и Окини-сан без напряжения вспомнила
стихи Токомори:
Как пояса концы - налево и направо
расходятся сперва,
чтоб вместе их связать,
так мы с тобой:
расстанемся -
но, право,
лишь для того, чтоб встретиться опять!
Вместе с Окини-сан Коковцев допил крепкую сакэ.
- Это хорошо, что ты пришел, - говорила она, спотыкаясь во тьме лачуги. - Одной так
холодно спать на земле...
Пронзительный свет луны коснулся лысины Окини-сан, потом затарахтела ржавая
цепочка, видимо добытая на свалке, от выброшенного велосипеда, на цепочке
покачивалась медная жаровня-хибати с дымно тлеющими углями.
- Так будет теплее, - бормотала старуха, - Пусть мы несчастны с тобой, но зато как
был счастлив наш сын! А когда он служил на "Идзуми", ему каждый день давали пырей,
какой я даю и кузнечику.
- Спи, - сказал ей Коковцев.
Куда делись сказки о забавном смышленом тануки? Вот уж было веселье, когда он стучал
лапками по сытому животику, выбивая смешную дробь, как на барабанчике... Да и был ли
тануки? Может, все это японские выдумки? Никогда не было тануки...
Как и другие одинокие женщины, которых отвергли мужья, которые потеряли кормильцев
в воинах, Окини-сан не нашла себе лучшей доли, кроме самой обычной, которая и
склонила ее над стиральным чаном с грязно булькающей водой. Год за годом, изо дня в
день женщина перестирывала кальсоны солдат из ближайшей казармы, рубахи матросов с
заходящих в Нагасаки кораблей. А вечером на татами, поверх которого прыгали блохи,
Окини-сан ставила бутылку сакэ, ела из котелка плохо разваренные бобы. Стебельком
пырея она угощала кузнечика, а корешок пырея всегда доставался адмиралу Коковцеву.
- Мне жаль тебя, - говорила Окини-сан, еще не успев напиться допьяна. - Я всегда
хотела делать людей с
...Закладка в соц.сетях
