Жанр: Электронное издание
Okini
...частливыми и никак не пойму - почему они оставались
несчастны?
Она просила его есть, а забота пьяной старухи напоминала Коковцеву прежнюю жизнь -
с безответной любовью Ольги, которая (неужели?) так и не простила его. Он думал об
Ольге. Думал о своем народе, которого не понимал.
Владимир Васильевич съедал все, не сразу научившись понимать, что в доме больше
ничего нет - Окини-сан и сегодня, как вчера, уснет голодной.
- Я не могу так жить, - часто повторял он.
- Если ты голоден, - отвечала Окини-сан, - не огорчайся, голубчик. Скоро будет
праздник дзюгоя, и не ужели я не настираю столько корзин белья, чтобы купить вкусных
моти? Мы наедимся рису-дзони с овощами... Разве ты забыл праздник дзюгоя?
- Помню. Но тогда все было иное...
Ночью Коковцев проснулся от густого протяжного рева: как некормленные коровы,
мычали подводные лодки, уходящие в море.
- Я к ним привыкла, привыкни и ты, - сказала Окини-сан. - Мир стал чужим для нас.
А какие белые паруса были на твоем корабле! А какая тишина наступала вечерами в
Иносе!
- Да. Раньше было тихо. И паруса были чистые...
Утром в Нагасаки входил американский крейсер - без флага, в присутствии на мостике
лоцмана. Крейсер шел сам, без поводыря, воинственно-гордый, неприкасаемо-белый,
отчетливо пробуя под собою грунт импульсами кварцевых эхолотов. И бросил якорь на
том же месте, где когда-то стоял клипер "Наездник"...
Коковцев опустил наземь тяжелую корзину с бельем.
- Сколько нам еще мучиться? - спросил он.
- Подумай, что будет с кузнечиком, если меня вдруг не станет? Кто подберет его? Кто
накормит? Идем...
Коковцев не сводил глаз с крейсера, отметив дисциплину его экипажа, перемещавшегося
по ходу движения часовой стрелки: в нос бежали по левому борту, в корму - по правому.
- И все они в белых штанах и рубахах, - сказала Окини-сан. - А белое пачкается
быстрее. Значит, голубчик, у меня снова будет немало работы...
Коковцев за всю жизнь не выстирал себе даже носового платка, и разве думал он, что
нужда может быть такой неистребимой, такой угнетающей? В самом деле, что
произошло? Жил-был человек. Дослужился до контр-адмирала. Имел хорошую семью и
квартиры в трех городах. Любил красивых женщин и сорил деньгами. А теперь? Теперь
ему радостно, что эта старуха притащила с крейсера грязное белье, тряся перед ним
кулачками.
- Нет, мы не ляжем спать голодными в ночь дзюгоя! - говорила она. - Мы выпьем сакэ
и наедимся дзони. Мы будем есть дзони! Сухой, рассыпчатый дзони... Ты хочешь дзони?
- Да, я хочу дзони, - понуро отвечал ей Коковцев.
Всю неделю, пока крейсер околачивался на рейде, белье заполняло лачугу Окини-сан, и
Коковцев даже определил некую закономерность: после увольнения на берег пьяные
матросы так усердно обтирали панели и лужи, что стирки сразу же прибавлялось. Груды
белья заполняли корзины, на смену чистому вырастали кучи грязных штанов и рубах,
трусов и манишек. С жалостью глядя на Окини-сан, трудившуюся с утра до ночи,
Коковцев вспоминал восходы над зелеными горами Арима, юная и тоненькая женщина
появлялась на берегу, над нею плыли безмятежные облака, и она сбросив с себя кимоно,
тянулась к солнцу стройным тельцем. "Где все это? И было ли это?" Он сказал:
- Для тебя дзюгоя, может, и праздник, а для меня календарное полнолуние. И не мучайся
сама и не мучай больше меня...
Кузнечик в клеточке засвиристел, радуясь жизни. Окини-сан отжала белье в жилистых
руках, обваренных кипятком. Ее глаза, выеденные горячим паром, смотрели печально.
- Потерпи, - сказала она, - Нам осталось недолго ждать...
Вечером в канун праздника Коковцев вскинул на плечо большую корзину с выстиранным
бельем, в свободную руку взял вторую корзину. Окини-сан подперла двери лачуги палкой,
они тронулись. Быстро темнело, в зелени садов разгорались фонарики, украшенные
паучками иероглифов с именами домохозяев. В квадратах растворенных стенок Коковцев
не раз видел сидящих точно в центре комнат молодых японок в привлекательных кимоно,
они лениво опахивались веерами и ждали, ждали, ждали... Чего?
- Ты очень устал? - спросила Окини-сан.
- Тяжело, - пожаловался он.
За его спиной слышалось ее прерывистое дыхание.
- Не купить ли нам сегодня сакэ, голубчик?
- Хорошо, - согласился Коковцев. - Мы купим сакэ.
Окини-сан сказала, что американцы богатые:
- Они дадут нам деньги, и купим сакэ.
- Если ты хочешь, конечно, мы купим сакэ.
Старуха шла молча, иногда надоедая ему просьбой:
- Не забудь, что нам надо сакэ.
- Да, я помню. Мы выпьем сакэ...
Свободных фунэ у пристани не было. Но рядом садились в вельбот американские матросы
спешившие на свой крейсер с берега. Все они были, как на подбор, сытые, холеные,
розовощекие, и, глядя на них, Коковцев невольно вспомнил красочный щит рекламы на
ревельском пляже: "Я ем геркулес!" Сам же адмирал сейчас мог годиться только для
рекламы: "Я не ем геркулес!" Опустив корзины на пристани, он по-английски окликнул
американских матросов:
- Хэлло, подбросьте на вельботе до крейсера...
Американцы с явным уважением к старому человеку подхватили корзины с пристани,
помогли ему спуститься в вельбот. Довольный, что не пришлось тратиться на гребца
фунэ, Владимир Васильевич сел на транцевую доску в корме шлюпки, сказав:
- Out! - Он пошутил, но, повинуясь команде, хохочущие матросы вставили весла в
уключины. - Hold water! - И весла разом, с шумом загребая воду, закинулись в первом
сильном гребке.
Старшина шлюпки треснул Коковцева по плечу:
- Приятель! Похоже, ты из нашего клуба?
- Ты не ошибся, дружище.
- А за какую команду играл?
- Играл за Россию... вот и продулся.
- Ого! Не был ли ты, как и я, старшиною?
- Был... адмиралом.
Крейсер наплывал ближе, с него откинули забортный трап, на нижней площадке которого
встали фальрепные, чтобы подхватить пьяных. Вахтенный офицер уже сунул в зубы
свисток для объявления штрафа в десять долларов тому из них, кто споткнется на трапе.
Вельбот на большой скорости мог повредить весла, и потому Коковцев заранее
предупредил:
- Шабаш! End of day's work!
Весла исправно прилегли к борту. Ошвартовались.
- Кто на транце? - крикнул сверху вахтенный офицер.
- Русский адмирал... прачка!
- Помогите старику, если не врет...
На палубе крейсера быстро разобрали чистое белье из корзин. Набежало немало
матросов; пихая один другого локтями в бока, они недоуменно показывали на Коковцева;
он слышал:
- Надо же так! Русский адмирал... Черт побери, неужели он сам выстирал мои трусы и
манишку под галстук?
Вряд ли с какой-нибудь прачкой в Нагасаки расплачивались так щедро, как расплатились
сегодня с Коковцевым, который едва поспевал раскладывать выручку по карманам, не
забывая благодарить дающих. Слов нет, ему, конечно, было приятно снова ощущать под
собой дыхание корабельных машин, вибрация которых передавалась ногам через
прогретый металл палубы. Чуткий глаз профессионала уже отметил конфигурацию
крейсерских мачт. Грандиозные и ажурные, они упирались в палубу сразу четырьмя
растопыренными ногами, внешне похожие на Эйфелевы башни, внутри их железной
арматуры провисали, будто ласточкины гнезда, сигнальные марсы и рубки управления
стрельбою. Коковцев знал, что все это - наследие Цусимы, результаты которой
перепугали конструкторов американского флота.
К нему подошел вахтенный офицер крейсера:
- Вы и правда были адмиралом русского флота?
- Вам не верится. Могу доказать. Это верно, что в Цусиму японцы сбили мачты наших
броненосцев сразу же, как и дымовые трубы. Из этого горького опыта вы напрасно
извлекли такое решение... - Он показал на эйфелевы башни мачт.
- В чем дело? Собьет одну ногу, останется еще три.
- Не думаю. Наш флот перенял такие же конструкции мачт у вашего флота, но в первые
же дни войны с Германией мы спилили их под корень, вернувшись к обычным мачтам...
Вахтенный офицер сделал ему под козырек:
- В таком случае надо бы выпить, и чем скорее, тем лучше. Офицерский бар крейсера к
вашим услугам...
На прощание офицеры положили ему в бельевую корзину две бутылки превосходного
виски. Коковцев вернулся на берег:
- Смотри! Ты ведь хотела сегодня сакэ...
Окини-сан стала пить еще на пристани:
- Виски лучше сакэ. Не будем стоять под фонарями.
- Теперь, - говорил ей Коковцев, - я сам буду отвозить белье на корабли. Ты только
стирай, отвозить стану я... А не зайти ли нам в ближайшую сунакку, чтобы поужинать?
- Куда же нам идти, если все вокруг так хорошо! Только не отнимай у меня бутылку... Я
так устала за эти дни, стирая.
Кажется, они уже миновали Дэдзима, свернули в сторону бухты - к берегу, возле
которого покоился старый причал.
- Здесь нету фонарей, - сказала Окини-сан.
На другом берегу загорались огни Иносы, оттуда слышалась музыка, а здесь их никто не
видел, звонко повизгивали цикады в кустах, ночные жуки пролетали, светясь, как
маленькие ракеты, трепеща крыльями... Коковцев вдруг спохватился:
- А где же наши корзины?
- Ты забыл их на пристани в Дэдзима, голубчик. - Пьяная, безобразная старуха,
кривляясь, вдруг начала хохотать, издеваясь над ним. - Ты забыл их в Дэдзима! -
кричала она - Ах, как смешно... Но мы не забыли виски! А корзины забыли. Стоит ли
возвращаться, если мы не забыли виски?
Близился праздник луны, большой и яркой. С высоты старого причала Коковцев видел,
как внизу тихо колышется пленка нефти на поверхности гаванской воды. Лишь на какуюто
долю секунды лицо Окини-сан повернулось к лунному свету, и он, казалось, узнал в
ней черты прежней и невозвратной женщины... Пошатываясь, Коковцев доставал из
карманов деньги.
- Это все тебе, - говорил он. - Видишь, как много? Здесь нам хватит надолго... Может,
купим новые корзины?
Окини-сан распечатала вторую бутылку.
- Я давно не видела столько денег. Да, мы купим громадные корзины, а наш кузнечик
заживет в новой красивой клеточке.
Коковцев наотмашь ударил старуху по лицу. Она низко присела, но удержалась на ногах.
- Оставайся тут... пьяная ведьма. Я не могу больше так жить! Я ненавижу тебя и всю
нашу постылую жизнь...
Бутылка выпала из рук Окини-сан, кулак ее разжался, и ветер развеял деньги над
нефтяной пленкой воды.
- Я так и знала, - тихо сказала она. - Никто не может...
Со стоном вдруг обняла его - страшно крепко.
- А разве я могу? - раздался ее крик.
В кустах затихли цикады. Коковцев ощутил костлявые ключицы, исчахшую грудь
уродливой старухи.
- Прости, - ответил он ей, плача.
- А ты не виноват. Виновата лишь я, рожденная в ужасный год Тора... Ты сам должен
простить меня!..
В поведении женщины что-то изменилось.
- Ты не можешь? - переспросила она. - А я?
Над Иносой разгорались огни, слышалась музыка.
- Отпусти меня, - сказал Коковцев.
Стоя спиною к обрыву причала, женщина склонялась над морем, продолжая удерживать
его в своих объятьях.
- Не бойся... не надо, - шепнула она.
Только сейчас его охватил ужас.
- Не держи меня! - успел крикнуть он.
Короткий всплеск и холодный мрак. Третий раз в жизни море забирало его к себе. Он не
вытерпел, жадно заглотив воду в легкие. Угасающее сознание еще было способно
отметить, что Окини-сан, припавшая к нему, вдруг захотела вернуться обратно.
Куда? К своей лачуге? К свету луны? К своему кузнечику?..
Коковцев сам удержал ее на илистом дне гавани, забросанном бутылками, разложившейся
падалью и консервными банками. Там, среди отбросов большого города, они и затихли,
еще шевелясь и вздрагивая в агонии, пока глаза не закрылись в усталом сне - глубоком и
безнадежном.
Где-то очень далеко звучала веселая музыка.
Жизнь продолжалась, но это была уже не их жизнь!
Через несколько дней местная газета коротко сообщила в числе городских происшествий,
что море выбросило два трупа. Полиции удалось опознать в них известную когда-то
куртизанку из Иносы по имени Окини-сан и русского адмирала, имевшего честь
удостоиться от божественного микадо ордена Восходящего Солнца.
Больше ничего. А больше ничего и не надо!
Примечания
{1}Реверс - возможность молодого офицера содержать жену в приличном достатке,
иначе брак ему возбраняется. В дальнейшем встретится слово "реверс" в ином
значении - способность корабля переключать свои машины и движение винта с
переднего хода на задний и наоборот. (Здесь и далее примечания автора.)
{2}Певческий мост - обиходное название министерства иностранных дел,
размещавшегося тогда возле Певческого моста в русской столице.
{3}"Китай очень высоко оценивал свои собственные достижения и ни во что не ставил
другие государства... поэтому он не умеет заимствовать лучшее у других, чтобы
восполнить свои недостатки". (Сунь Ятсен. Избранное. М., 1964, с.250 - 251).
{4}Секретная экспедиция русских клиперов (1881 год) проходила в районе нынешнего
государства Индонезии; описание ее оставили два адмирала, тогда еще мичмана,
Г.Ф.Цивинский и В.Ф.Руднев, в будущем командир легендарного крейсера "Варяг".
{5}Добровольный флот - так назывался флот в России, который под торговым флагом
совершал длительные рейсы между портами Европы и Дальним Востоком, имея на борту
военные команды из добровольцев. Во время войны корабли Добровольного флота
вооружались, становясь крейсерами рейдерского назначения.
{6}Корабельный гардемарин - полуофицерское звание, даваемое гардемаринам,
которые, отплавав год на кораблях, потом сдавали экзамены на первый офицерский чин -
мичмана.
{7}Я пишу "лейтенанта", как и принято у нас называть революционера П.П.Шмидта, хотя
он был в чине капитана второго ранга.
{8}Впрочем, в Японии поставлен памятник Миура Тамаки, судьба которой сложилась
вполне благополучно, хотя она тоже считается прототипом мадам Баттерфляй. В работе
над оперой Дж. Пуччини помогала японка Хисака Ояма, погибшая при пожаре
францисканского монастыря в Иокогаме в 1956 году, когда сгорели все нотные записи
композитора, но уцелели золотые часы -подарок ей от самого Дж. Пуччини.
{9}Дестройеры (или дестроеры) - обычно так называли миноносцы устаревших типов,
служившие для выполнения различных боевых задач; в дословном переводе означает -
истребитель.
Закладка в соц.сетях
