Жанр: Электронное издание
Okini
...ся не матрос или солдат, а сам Гучков, о чем
"Морской сборник" оповестил господ офицеров флота в таких выражениях: "Первым
шагом А.И. Гучкова в Морском министерстве является замена им лиц, стоявших во главе
его, более свежими и непричастными к прежнему порядку вещей людьми".
- Ну, какой мерзавец! - возмутился Коковцев, забрасывая журнал в угол. - Сколько лет
подкрадывался к делам флота и все-таки влез в Адмиралтейство, будто червяк в яблоко.
Неужели этот подлец рассчитывает, что мы станем ему подчиняться? Ни-ко-гда!
Ольга Викторовна вдела в уши фамильные бриллианты, укрепила на пальцах драгоценные
перстни. Припудрилась.
- Ты куда собралась? - спросил ее Коковцев.
- Оболмасовых уже обыскивали. Пусть видят, что у нас есть. Чтобы в доме не все
перевернули вверх тормашками...
Их навестил Никита, но лучше бы он не появлялся.
- Поздравляю папочку с революцией, - сказал сын. - Вот он и пришел - потоп!
- Дурак! - вразумительно отвечал отец. - Скажи спасибо своей революции за то, что
тебя еще не прирезали матросы, пока ты дрыхнешь в каюте своего дестройера.
- Матросы, папа, убивали только царских сатрапов!
- А ты кто? Разве не сатрап? Или не из Морского корпуса? Не твое ли имя золотом
выбито на мраморной доске?
- Только не ссорьтесь... умоляю, - просила жена.
Коковцев с недоброй усмешкой обошел вокруг сына.
Никита уже не имел погон на кителе, не было и кокарды на фуражке, лишенной главного
отличия чести - белого канта.
- Ишь как приодели тебя Гучковы да Керенские! Ободрали будто липу на лапти. Ни
золота, ни кантов, ни эполет, ни сабли. Раньше, когда я, бывало, шагал по улице, у всех
женщин свихивались шеи - так импозантны были офицеры царского флота, а теперь...
Мне стыдно смотреть на тебя!
Никиту было трудно вывести из терпения.
- Папа, - отвечал он, - но ведь Англия дорожит своим королем, однако офицеры
грэнд-флита не имеют погон и не гордятся белым кантом. Какое отношение вся эта
мишура имеет к тому, что происходит сейчас в потрясенной России?
Коковцев-отец на этот счет не заблуждался:
- Если бы погоны и канты были только мишурой, их бы не срывали с нас на улицах. А
прекрасный флот Франции времен Кольбера был загублен нивелированием офицера с
матросами. Абукир и Трафальгар стали надгробиями его былого величия!
- В твоем выводе нет закономерности, - сказал Никита. - Монархический флот
Сервера погиб от флота республиканского, а революция никак не виновата в поражении
при Цусиме. В этом поражении был виноват только царизм.
Обстановка в доме Коковцевых обострилась, и напрасно Ольга Викторовна хлопотала,
желая примирить отца с сыном. Конфликт в адмиральской семье не был частным - так
определялся, разлом не только семьи Коковцевых, но и многих других семей, где сыновья
видели в будущем то, чего не желали видеть их отцы... Владимир Васильевич наивно
доказывал Ольге, что во "всем этом свинстве" виновата безответственная интеллигенция,
которая, не подумав как следует, разбудила в народе глупые иллюзии, а Керенского с
Гучковым надо повесить на люстре Таврического дворца.
- Относительно Керенского с Гучковым - я согласен, - говорил Никита. - Потоп
лишь начался. Он сметет и всех этих буржуазных выскочек.
Неожиданно квартиру огласил долгий звонок с лестницы.
- Поздравляю... с обыском! Чего ты расселся? - сказал Коковцев сыну. - Отныне
прислуги у нас в доме не водится. Иди и открывай сам.
- Кому, папа? - не шелохнулся Никита.
- Может, вернулся твой брат Георгий из Цусимы? Наверное, пришел Игорь с погибшей
"Паллады"... Ты жив - иди!
Никита открыл двери, и на руки ему упала навзрыд плачущая Глаша; за нею стоял
вытянувшийся Сережа, облаченный в несуразное пальто с чужого плеча. Никита быстро
выглянул на площадку лестницы и подхватил у нее одинокий чемодан.
- Это все? - спросил он у Глаши.
- Все. Больше ничего не осталось...
Она бежала из Уфы - вдовою! Дезертиры застрелили Гредякина, отказавшегося передать
по телеграфу запрос о прибытии эшелона - специально для этих господ, для дезертиров.
- Куда ж мне теперь? - горевала Глаша. - Я к вам... Уж не оставьте меня. Приютите.
Мне больше некуда...
- Конечно, - в один голос отвечали ей Коковцевы. Адмирал погладил Сережу по голове
и сказал Ольге:
- Я просто изнемог. Немного пройдусь.
- Ах, Владя! Кто в такое время бродит по городу?..
Ноги сами привели его на Английскую набережную.
Горничная встретила адмирала в передней, изумленно оглядывая пожилого человека в
форменном пальто, из плеч которого торчали нитки от споротых погон. Квартира мадам
фон Эйлер была хорошо протоплена, стол накрыт к ужину, а Ивона даже похорошела.
- Надеюсь, твой дурацкий "автомобильный" роман кончился?
- Где ты видел автомобиль? - отвечала она вопросом...
С обыском нагрянули под вечер сразу трое: пожилой рабочий с наганом, солдат с ружьем
и студент-технолог с сильным насморком. Сразу же спросили - есть ли в доме оружие?
Коковцев свято хранил бельгийский браунинг, подаренный ему Гогой, и расставаться с
ним не собирался.
- Нету оружия, - сказал он. - Не верите, так ищите.
- Придется обыскать. Ну-ка, Лева, - сказал солдат сопливому студенту, - ты, это
самое... пошуруй-ка!
Но тут мощной грудью выступила вперед Глаша:
- А не дам по шкафам шарить! За что цепляетесь к хорошим людям? Или вам буржуев
мало? Пришли не званы, наследили тут с улицы, нагаверзили... А кто вас звал-то сюда?
Ей (а не Коковцевым) предъявили ордер на обыск.
- Иди, иди... Бог подаст! - отвечала Глаша, разъярясь.
Неизвестно, чем бы кончилась перепалка, но тут рабочий с наганом заметил на столе
Коковцева два портрета офицеров, обвитые поверху единою черно-оранжевой лентой.
- Кто такие? - спросил он Коковцева.
- Офицеры флота - мои сыновья.
- Та-ак... А вы - адмирал?
- Имею честь быть им.
При этом солдат пристукнул в паркет прикладом:
- В едином-то доме - и сразу столько контры!
- А где ваши сыновья сейчас? - спросил рабочий. Коковцев объяснил - Цусимой и
"Палладой".
- Ну, извините, адмирал, - сказал рабочий, засовывая наган за ремень. - Пошли,
товарищи, тута нам делать нечего...
Коковцев все же был вскоре арестован, убежденный, что не обошлось без доноса соседей
по дому, трясущихся от страха перед обысками. Временное правительство адмирал считал
временным явлением в истории русской государственности, а его почти физиологическая
ненависть к Гучкову заметно обогатилась еще и презрением к сладкоглаголящему Сашке
Керенскому. Даже в тюремной камере, затиснутый среди сенаторов и карманников,
затертый между генералами и спекулянтами, Владимир Васильевич от своих убеждений
не отказывался:
- Паршивый адвокатишко! Нахватался разных словечек, будто сучка блох, и теперь мутит
православных речами... Гадина!
Следователь ему попался из политкаторжан, возвращенный из ссылки буржуазной
революцией, но кто он - эсер, меньшевик или анархист - Коковцеву было глубоко
безразлично.
- Почему дезертировали с флота? - первый вопрос.
- А кому служить, если флот отдали этому... Гучкову! - Относительно погон и прочих
регалий военного человека Коковцев твердо заявил, что они необходимы. - Когда мы
носили погоны, мы воевали. А теперь, когда с нас рвут погоны, вся армия разбежалась,
флот по просту разложился.
- В этом вопросе с вами согласен, - сказал следователь. - Но советую все же
исполнять приказы народа.
- Народ - не власть! - отвечал Коковцев. - Назовите мне конкретного человека, за
которым идти, и я... подумаю.
Придираться к его словам следователь не стал.
- Как вы отнеслись к отречению Николая Кровавого?
- Я не подпрыгнул от радости. Тем более не стал, как видите, Робеспьером или
Маратом... Впрочем, - добавил адмирал, - я видел, что монархия не в состоянии
выиграть войну.
- А если бы она оказалась к тому способна?
- Вы меня решили поймать на слове?
- Да нет. К чему же? Просто мне интересно.
- Конечно, я сражался бы под знаменами монархии.
- Этим-то вы мне и нравитесь, - улыбнулся следователь. - Другие знаете как? Попав
сюда, начинают притворяться, будто с молоком матери всосали в себя революционные
идеи. И какого не спросишь, обязательно найдут родственника-революционера... Кстати,
у вас таковых не сыщется?
- Слава Богу, Коковцевы революцией не грешили...
На следующем допросе следователь снова вернулся к "Приказу N1" по флоту и армии за
подписью Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Согласно этому
приказу, объявлялось равенство чинов, уничтожение всех знаков отличия, отмена отдания
Офицерам чести, а все действия начальников ставились под контроль нижних чинов.
Коковцев ответил так:
- Если мне никогда не плевали в лицо, так высморкались в лицо этим приказом. С него
и начался развал армии и хаос на флоте. Если масон Соколов, составлявший этот приказ,
хотел разрушить оборону страну, он этого добился. Железный крест от германского
кайзера ему, негодяю, обеспечен!
- На прошлом допросе вы показали, что среди ваших родственников никогда не было
революционеров. Подтверждаете?
- Вне всякого сомнения. Не было и не будет!
- Так вот один обнаружился - ваш сын...
Это было так неожиданно, что Коковцев растерялся.
- А зачем ему это нужно? - спросил адмирал наивно.
- Узнайте у него сами... Вы свободны.
Арестованный летом и одетый очень легко, Коковцев был выпущен из тюрьмы осенью, в
разгар боев при Моонзунде, и, шлепая по лужам, сильно озяб, пока под дождем пешком
добирался до своего дома. Ольга Викторовна велела мужу снять мокрую обувь, дала ему
сухие носки.
- Оля, мне после тюрьмы необходимо помыться...
Но, увы, мыла давно не было в продаже.
- И у нас нету, Владечка. Но я тебе что-то покажу...
Она вынесла красивый футляр, в котором лежало японское мыло, которое он подарил ей
вместе с веером. Давным-давно! Но это мыло, уже сморщенное от старости, еще хранило в
себе тончайший аромат японских хризантем. Не так ли и сама жизнь как это
удивительное мыло?
Не очень умное занятие - оглуплять царизм, упрощая духовный мир тех, кто ему служил.
Царизм (как и доказал опыт борьбы с ним) был явлением сложным, весьма дееспособным,
он имел немало верных адептов. Но иногда даже явные противники монархического строя
становились монархистами, не в силах отказаться от устоявшихся политических
воззрений.
С матросами все ясно! По свидетельству В.Д. Бонч-Бруевича, Ленин сравнивал матросов
на кораблях с рабочими на фабриках и заводах: машины их объединяют, сплачивают, они,
как пролетарии, чутко понимают друг друга; жизнь у них общая; они сливаются в одну
массу, чувствуют общий гнет царской военщины и более, чем кто-либо из военных,
приспособлены к восприятию нашей пропаганды и агитации.
Эти ленинские слова матросы и доказали делом: флот стал "красой и гордостью русской
революции"!
Иное дело офицеры. Ко времени Октябрьской революции в списках русского флота
числилось 8370 офицеров, и эти люди пытались выяснить свое положение в новом
обществе. Резолюция ревельского съезда офицеров Балтийского флота гласила буквально
следующее: "Под влиянием неправильно понятой проповеди борьбы с буржуазией,
которую ведут среди матросов идейные люди, все офицеры, несмотря на то, что
большинство из них фактически принадлежит к интеллигентному пролетариату,
считаются буржуями, против которых надо бороться..."
В этих "душеспасительных" словах была и доля истины: выходцы, как правило, из
обедневших дворян, сыновья педагогов и мелкотравчатых чиновников, они, конечно, не
были пролетариями, но причислить их к интеллигенции можно. Однако под этой
обтекаемой резолюцией тут же стали объединяться все реакционные силы флота. В разгар
решающего сражения при Моонзунде Ленин справедливо отметил, что "адмиралы
способны предавать не хуже Корнилова".
Когда тема верности присяге вышла из моды, офицеры вуалировали свой саботаж
нежеланием вмешиваться в политику.
- Нас, - говорили они, - обучали в Морском корпусе навигации, астрономии, минному
и артиллерийскому делу, но всяких "измов" мы не проходили:.. Занимайтесь "измами"
сами!
При таких условиях, согласитесь, надо было обладать и немалым личным мужеством,
чтобы, разломав кастовые перегородки давних традиций, открыто стать на сторону
революционного народа. Среди таких офицеров был и молодой лейтенант Николай
Юрьевич Авраамов, выборный командир дивизиона балтийских миноносцев, который в
грозном 1942 году дал мне путевку в морскую жизнь, и, благодарный ему, я вспомнил о
нем в посвящении к этому роману...
В истории я люблю преемственность поколений!
Коковцев отверг Февральскую революцию, не принял и Октябрьскую, не понимая ни ее
сути, ни ее значения. Ему уже доставляло удовольствие бранить все и вся.
Соседи, встречая Коковцева на лестнице, спрашивали:
- А вы еще не уехали, господин адмирал?
- Да нет. А вы?
- Мы собираемся... на юг.
На юге страны формировалась Белая гвардия. Зима, как назло, выпала лютой, в домах
полопались трубы, канализация не действовала. Коковцев топил "буржуйку", с неистовым
озлоблением сокрушал старые гарнитуры орехового и палисандрового дерева -
наследство дворян Воротниковых. Глаша стояла в очередях за отрубями и кониной, по
ночам ломала соседние заборы, принося тайком трухлявые доски... В заслугу
большевикам Коковцев ставил только разгон ими Учредительного собрания, от
болтологии которого адмирал не ожидал ничего путного, видя в этой "учредилке" лишь
новую формацию Государственной думы, приказавшей долго жить.
Лишь единожды, и то наспех, на Кронверкском появился Никита. Привез чай, сало, хлеб и
банки мясных консервов.
- Кажется, - сказал ему отец, - теперь я начинаю догадываться, в чем смысл той
загадочной фразы: ты и в самом деле нашел то, что тебе надобно... Жри сам!
- Спасибо. Я сыт, - отвечал Никита. - И не о себе думаю. Стоит ли нам ссориться?
Если я сумел забросить шапку на дерево, так сумею, наверное, и снять ее оттуда... Извини,
пожалуйста, что не мог сказать тебе раньше. Я ведь еще на Амурской флотилии стал
социал-демократом, и меня, как и тебя, кстати, никак не могли устраивать ни прежняя
революция, ни Временное правительство, ни это Учредительное собрание.
- И тебе возжаждалось новой Геростратовой славы? Но ведь ты давал присягу не перед
Смольным институтом, ты склонял колена перед славным андреевским стягом...
- За андреевским стягом, папа, кроме отечества, стояли еще вера в Бога и царя. Я против
царя небесного и земного. И ныне я дал клятву на верную службу своему народу.
- Что это - служить народу?
- То же, что и - отечеству. Но отечеству свободному, без рабов и господ, без ваших
благородий и превосходительств. Поешь, папа. И давай попробуем понять друг друга.
Коковцев стал есть. Никита удалился с Глашей в промерзлую медхен-циммер, там они
очень долго перешептывались.
- Оля, не напоминает ли тебе это былое? Только покойный Гога умудрялся навещать
Глашеньку по ночам, а?
- Оставь их в покое, - раздраженно отвечала жена. - Что у тебя, Владечка, стал такой
нехороший язык?..
В прихожей Глаша подала Никите форменное пальто, одернула на нем хлястик, просила
поднять воротник. Коковцев не удивился, что она, свой человек в доме, расцеловала
Никиту.
- Папа, - сказал он на прощание, - я не хочу продлевать наши споры, но все-таки в
присяге ты ошибаешься. Отречением от престола император сам освободил всех нас (и
тебя тоже!) от присяги! А от присяги народу не отказываются...
Через несколько дней Ольга Викторовна сказала:
- Владя, не знаю, как ты к этому отнесешься, но скрывать не могу долее: Никита сделал
предложение Глаше...
Коковцев был ошарашен.
- Я выгоню их вон... со щенком вместе... на мороз!
Резкий удар пощечины ошеломил адмирала.
- А кто тебе позволит это сделать? - спросила Ольга. - Скорее я расстанусь с тобой,
мой милый... Владечка.
Во тьме остылой спальни сверкнули в ее ушах бриллианты. Завороженный их блеском,
Коковцев протянул руку:
- Сними их... Завтра продам. На толкучке...
Ольга Викторовна равнодушно отдала ему драгоценные серьги, стала срывать с себя
кольца. Коковцеву сделалось стыдно.
- Прости, - сказал он жене.
- За что? - удивилась Ольга Викторовна.
- Я, наверное, ничтожен, да?
- Пока нет...
Три дня и три ночи он отсутствовал. А вернулся от Ивоны тихо, как нашкодивший кот.
Домашние извелись, думая о нем самое страшное. Сдергивая в передней фетровые боты,
Коковцев, в оправдание себе, разлаял Советскую власть:
- Только успел продать серьги, набрал пшена и сала, вдруг - облава! Забрали в Чека на
Гороховую, где и сидел... Не знаю, как живым оттуда выбрался. Вот времена...
Ольга Викторовна вдруг страшно разрыдалась:
- Владечка, если это правда, Бог накажет злодеев! Но если это ложь, Бог накажет и тебя,
Владечка...
Глаша провела контр-адмирала на кухню - на табуретку:
- Ешьте. Я вчера костей достала. Вас ждали...
Что может быть горше мук, нежели муки совести? Коковцев топил "буржуйку", рвал на
растопку книги из библиотеки Воротниковых. В один из дней ему попался том
Салтыкова-Щедрина, и, сунув в огонь страницу, он успел прочитать слова, которые
быстро охватило пламенем: "Вы не можете объяснить, как совершилась победа, но вы
чувствуете, что она совершилась и что вчерашний день утонул навсегда... Vae victis!"
В городе постепенно исчезали собаки и кошки, лошади и даже крысы. Тротуары зарастали
травой, на улицах поражало малолюдство и небывалая пустота в домах: петербуржцы
покидали город, переставший быть столицею, искали сытости в провинции. Газеты изо
дня в день публиковали списки расстрелянных за контрреволюцию. Странно, что почта
еще работала. Коковцеву доставили на дом номера "Морского сборника", в редакционной
статье оплакивались "дни великого национального бедствия, когда под двойным
натиском неслыханной военной бури и решительной усобицы, в изнеможении опустила
знамена и меч уронила на землю побежденная родина. По смутным ширям русской
равнины зловеще бродят голод и рознь..." Коковцев был озабочен копанием огорода во
дворе дома, где он посадил картошку, старательно окучивая ее, а вечерами, не зная, куда
деть себя, обучал Сережу английскому языку. Все его помыслы сводились к осенней
благодати, когда он наполнит кладовку запасами картофеля. Лето прошло в бестолковой
маете, а в одну из августовских ночей кто-то, намного догадливее Коковцева, без шума
собрал все то, что окучивал адмирал. Над развороченными грядками он рыдал, как
ребенок. Ни жена, ни Глаша не могли его утешить...
Глаша сказала:
- Я знаю, кто собрал нашу картошку. Это Оболмасовы, что выше нас этажом живут. Я
давно их подозреваю...
О почтенном Оболмасове ходили по дому нехорошие слухи. Он запугивал жильцов
угрозами близкого ареста, советуя им скорее покинуть Петроград; люди исчезали, доверив
ключи от своих квартир тому же Оболмасову, а Глаша утверждала, что по ночам он
стаскивает чужое добро к себе. Ольга Викторовна была уверена, что Оболмасов пишет
ложные доносы на тех людей, которые не страшатся его угроз, но Коковцев никак не мог
поверить, чтобы статский советник и кавалер, дворянин был способен на такую гнусную
подлость.
Оболмасов при встрече с Коковцевым уже не раз спрашивал:
- А каков у вас послужной список, адмирал?
- Отличный.
- Это плохо. Сейчас большевики перерывают архивы военного и морского министерств,
выискивая людей с заслугами перед престолом, чтобы поставить их к стенке... Я крайне
удивлен: весь наш дом уже опустел, одни вы остались.
- А почему вы, любезный, сами не уедете?
Оболмасов приник к уху адмирала, нашептав, что служит в советском учреждении, дабы
удобнее вредить большевикам. А в одну из встреч на лестнице он Коковцева предупредил:
- Если завтра не скроетесь, вам ареста не избежать. Вчера кто-то ухлопал Урицкого, а он
председательствовал в Петроградской Чека.
- Но я-то при чем? - удивился Коковцев.
- Сейчас-то все и начнется...
Совпало день в день: в Петрограде эсер Канегисер застрелил Урицкого, в Москве эсерка
Фанни Каплан совершила злодейское покушение на вождя революции Ленина. Это
случилось 30 августа 1918 года, а 5 сентября Совет Народных Комиссаров издал
постановление, призывая граждан свободной России ответить на "белый" террор
железным кулаком "красного" террора. В эти дни были арестованы не только
контрреволюционеры, но и высшие сановники былой империи, ВЧК произвело массовые
аресты генералов и адмиралов. Коковцев был удивлен, что его не тронули, относя этот
либерализм ВЧК за счет положения своего сына на "красном" флоте... Его взяли не дома,
а на Английской набережной. Полураздетая Ивона отделалась легким испугом, загородясь
от чекистов французским паспортом:
- Я только и жду возможности вернуться в Париж!
- Пардон, мадам, а это кто? - показали ей на Коковцева.
Ивона пальчиком показала чекистам на Коковцева:
- Вы его сами об этом и спрашивайте!
- Я... контр-адмирал... - сказал он, стыдясь.
На вопрос, что он тут делает, Коковцев не мог сказать, что навещает вдову своего друга,
ибо у вдов друзей, даже самых лучших, после полуночи обычно не задерживаются.
- Собирайтесь... пошли, - велели Коковцеву.
В этот момент он вспомнил заклинание Ольги: Бог накажет тебя, если сказал ты
неправду. Открытый грузовик заносило на крутых поворотах переулков. Вот и Гороховая,
дом № 2, - вылезай! На этот раз следователь попался не из тех, что сами сидели, а из тех,
которые других сажают. Человек явно озлобленный и, как заметил Коковцев, никогда не
высыпавшийся.
С первого же допроса адмирал заявил протест:
- Я не имел счастия удостоиться общения с вашим Урицким, о котором, каюсь, до
нынешнего года даже не подозревал, что такой существует, и я не могу понять, за что
меня взяли, если его застрелил какой-то ваш психопат.
- Не наш! Идет классовая борьба, - мрачно заявил следователь, шлепнув на стол
рыхлую папку. - У вас отличный послужной список... прямо душа радуется, как
полистаешь! Вот бы вам волю дать, вы бы сразу нас за горло схватили...
Коковцев даже вздрогнул: "Неужели Оболмасов прав?"
- Старался, как мог, - отвечал он.
- Я вижу... Монархист?
Коковцев объяснил то, что пришлось объяснять ранее, еще при Февральской революции,
добавив не совсем осторожно:
- Но и вашей катавасии я тоже не приветствую...
- Оттого и давили революцию на царском флоте?
- Царский флот - для вас, а для нас - русский флот. Для вас - революция, а для
нас - беспорядки, для флота губительные. Флот как боевая сила основан не на лозунгах и
митингах со щелканьем семечек, а на приказе и дисциплине. Хотел бы я посмотреть -
много ли навоюете вы с вашей анархией в нижних палубах? Сами давить будете... еще как
станете!
Коковцев понял, что расстрела ему не миновать:
- Спрашивайте! Я ведь изворачиваться не стану.
- И не советую, - кивнул следователь. - По вашим словам, адмирал, вы не приемлете
монархии. Но когда монархию свергли, вы отвергаете и власть народа... Хорошо вам при
царе было?
- Замечательно! - отвечал Коковцев. - Я прослужил полвека и даже в карцере не
сидел. А по вашей милости, и года не прошло, как я дважды обыскан и дважды арестован.
Так почему я должен пылать к вам особой нежностью? Вы оставьте формуляр в покое. Я
не режиму служил -России! Единой, великой и неделимой... Такова уж она есть, матушка!
- Да кому она нужна, эта ваша прогнившая и вонючая Россия с ее темным забитым
народом?
Допрос превратился в яростную дискуссию:
- Не забывайте, что эта самая "прогнившая и вонючая" два столетия подряд стояла во
главе всей европейской политики!
- Мировая революция всю Европу охватит пожаром.
- Черта с два! - отвечал Коковцев. - Скорее, Европа покончит с вами, господа! Я ведь
ваши газеты читал внимательно: сами признаете, что начинается поход двунадесяти
языков, во всех портах России высаживаются не милые гости, а интервенты, вооруженные
лучше вас, намного лучше... Ну, что скажете?
- Скажу одно: теперь мне ясно, почему тебя, контру, взяли не дома, а на квартире
французской подданной да еще с немецкой фамилией, уснащенной приставкой "фон"...
Время для оправданий было неудобное: ВЧК было отлично извещено о совместной
службе Коковцева с Колчаком, который недавно прибыл в Омск английским поездом
резидента Нокса и при поддержке интервентов и эсеров объявил себя "верховным
правителем России"...
- Колчак ваш приятель? - спрашивал следователь.
- Сослуживец. Александра Васильевича я хорошо знаю. И не думайте, что я стану
отзываться о нем скверно, чтобы угодить вам. Хотя, говоря откровенно, я всегда его
недолюбливал...
Скоро среди арестованных возникли слухи, что в Петроград прибыл из Москвы комиссар
для проверки работы ВЧК и этот комиссар "стрижет всех под одну гребенку". Он
появился в камере - весь в коже, с маузером у пояса. Пригляделся.
- А меня не помните? - спросил Коковцева.
- Не имел чести быть представленным.
- Имели, имели... Часики-то ваши как? Еще стучат?
Это был Павел Бирюков, гальванер с крейсера "Дмитрий Донской", который спасал
Коковцева при Цусиме, затем в Нагасаки совершил дерзкий побег из японского плена,
чтобы сразу включиться в ритм русской революции на Балтийском флоте.
- Плохо сидится? - спросил он адмирала.
- Да чего уж тут хорошего.
- Верно. Сам сидел - знаю, что гаже не бывает...
Невыспавшийся следователь подал Бирюкову пухлое дело бывшего контр-адмирала
Владимира Васильевича Коковцева.
- Та-ак, поглядим, что тут написали... Орденов - хоть на штаны вывешивай! Минер -
хоть куда! Поместий не имел... та-ак. Крепостными не владел... та-ак. Проживал лишь то,
что Боженька даст. Ну, и царь, конечно! Он тоже давал. А бесплатно дураки служат.
Очень хорошо. Отличный формуляр... Так какого же хрена его коптят тут?
Коковцев мстительно указал на следователя:
- Товарищу, видите ли, не нравится, что я не служил делу пролетариата, за что и
приношу ему глубочайшие извинения.
- Так и я, - отвечал Бирюков, - тоже не служил делу пролетариата, когда меня
остригли, будто барана, в Крюковских казармах и написали на спине красным мелом две
буквы: "ГЭ" - Гвардейский экипаж! Селяви, как говорят французы. Чему тут
удивляться?
Следователь упомянул обстоятельства ареста Коковцева, и Коковцев сказал, что объяснит
это Бирюкову наедине. Через минуту вернулись обратно в камеру, Бирюков отмахн
...Закладка в соц.сетях
