Жанр: Электронное издание
Okini
...а... Придирка в точности постановки мины на
глубине до четверти фута. Каждую мину проверить и записать, как младенцев в метрику.
Минных офицеров или гладят по головке, либо заставляют глотать пилюли выговоров.
Жизнь беспросветная. Разнообразие доставляется одной лишь переменой погоды..."
Коковцев лишь единожды вырвался в Гельсингфорс - встретить Ольгу Викторовну на
вокзале. Войдя в квартиру, женщина внимательно осмотрелась, тихими шажками обойдя
все комнаты.
Коковцев не выдержал - рассмеялся:
- Ты, как кошка, попавшая в новую обстановку.
- Надеюсь, - отвечала жена, бросая шубу на диван, а муфту - на трюмо, - ты более не
станешь делать глупостей. Пойми, что в твоем возрасте это непристойно и банально.
Он не стал возражать, а просто взял ее за руку:
- Хорошо, что ты у меня есть.
- И хорошо, что есть дети, которые еще долго будут нуждаться в нашем внимании... У
тебя все в порядке?
- Что ты имеешь в виду?
- Дела в отряде заградителей.
- Когда с минами непорядок, они, черти, взрываются.
- Вот как миленько! Ты меня утешил...
"Награды, призы, отличия служили для подбадривания, чем-то вроде компенсации, дабы
выветрить из голов сознание, что за "грехи родителей" загнаны мы на заградители".
Это опять не мой текст - минный!
Игорь Коковцев, любимец матери, уже заимел нагрудный жетон "За отличную стрельбу
из револьвера". Катание на скетинг-ринге все-таки добром не кончилось: на полном ходу
он слетел с роликов, и мама лечила его разбитый нос, прикладывая примочки из арники.
Конечно, в ранней младости свойственно украсить себя чем-либо оригинальным, чтобы
наивные гимназистки смотрели на тебя, остолбенев от восторга. Если старший, Никита,
носил фуражку "по-нахимовски", то Игорю одного жетона было мало для покорения
сердец, он уже не раз умолял отца подарить ему браслет с надписью: "МИННЫЙ ОТРЯД.
ПОГИБАЮ, НО НЕ СДАЮСЬ".
- Пусть тебе не кажется, - отвечал отец, - что все барышни, увидев его на твоей руке,
сразу же погибнут без боя. Больше не приставай! Этот браслет стал для меня вроде
кандалов бессрочного каторжанина. Врос в руку - не снимешь!
- Папа, а знаешь ли ты, как зовут всех вас?
- Как?
- Минное мясо.
- Не смей говорить подобное отцу, - возмутилась мать.
- Он прав, - сказал Коковцев. - Мы и есть "минное мясо", в отличие от солдат,
именуемых "мясом пушечным".
Была яркая весна 1913 года. Японский водолаз Сакураи, человек большой отваги,
предполагая, что с "Петропавловском", флагманским броненосцем Макарова, очевидно,
погибла и золотая казна Порт-Артурской эскадры, совершил удивительный спуск на
глубину, протащив за собой резиновые шланги в отсеки мертвого броненосца. Ему
удалось обшарить каюты, которые не дали никакой добычи. Зато в корме корабля Сакураи
обнаружил "подушку" спертого давлением воздуха, а в ней останки человека, украшенные
адмиральскими эполетами. В бумажнике мертвеца уцелели визитные карточки с
домашним адресом контр-адмирала М.П. Моласа, бывшего начальником макаровского
походного штаба. Бумажник с этими карточками водолаз переслал в Петербург сестре
Моласа - Марии Павловне.
- Я не понимаю, как Молас оказался в корме, - удивлялся Коковцев. - Ведь его место
было на мостике. Великий князь Кирилл хотя и забулдыга порядочный, но врать не
станет: он видел Моласа после первого взрыва уже с раскроенным черепом. Кирилл даже
пере шагнул через него, пролагая дорогу к своему спасению... Казалось, все забыто, и
вдруг опять!
- Не заставляй меня даже думать об этом, - отвечала Ольга Викторовна. - Это так
ужасно... так ужасно. Бедная Капитолина Николаевна, - вспомнила она вдову адмирала
Макарова...
Получив недельный отпуск, Коковцев с женою выехал в Петербург. У него не было
никаких планов, лишь хотелось сыграть партию в кегельбане у Бернара, а Ивона перестала
волновать его. К тому же нашлись доброжелатели, нашептавшие об этой женщине нечто
слишком для него унизительное.
- А, черт с ней! - сказал он, загоняя шар по желобу кегельбана, который с треском
обрушил фигуры в конце длинного туннеля. - Господа, я пас. Чья теперь очередь?
В жизни все было расписано: Игорь должен выйти из Корпуса в корабельные
гардемарины осенью 1914 года, когда ему исполнится девятнадцать лет. Что ж, совсем
неплохо, даже отлично!
- Но уж его-то я не пущу на Амур или на Мурман...
Приходя домой, младший сын усердно зубрил сложный курс взрывчатых веществ:
"Пироксилиновые пороха состоят из нитроклетчатки, желатированной рафинированным
ацетоном". Из другой комнаты ему громко подсказывал отец:
- Помни, что ацетон можно заменять алкоголем с эфиром.
- Папа, а отчего пироксилины самовозгораются?
- От разложения... такая дрянь! То им жарко, то холодно, будто их трясет в малярии. И
вдруг они возносят в небеса целые броненосцы, как это было недавно на флотах Америки
и Японии. Дам хороший совет: не разевай рот, если корабль ведет огонь против сильного
ветра на скорости. При открывании затворов пушки выбрасывают назад длинные факелы
пламени, пережигающие человека пополам, как соломенное чучело.
- Прекратите, - взмолилась Ольга Викторовна. - В кои веки собрались отец с сыном,
и... страшно их слушать!
- Оля, но ведь надо же ему готовиться к экзаменам.
- Мамочка, это моя профессия, как ты не пони маешь? - смеялся Игорь. - Наконец,
это верный кусок хлеба в жизни.
- Пироксилин - не хлеб! Я понимаю - быть адвока том. Стать инженером-путейцем.
Они хорошо живут. Разве плохо?
- Не плохо, но скучно. Насыпи, шпалы, рельсы.
- Ладно. Бубни про себя, - велел сыну отец...
Коковцев не был завистником, а теперь, уже на склоне лет, начал завидовать... Колчаку!
Слишком уж быстро тот выдвигался, опекаемый с двух сторон сразу - из-под руки
Эссена (явно), из кулуаров Государственной думы (тайно). От этой зависти, которая и
самому Коковцеву не доставляла удовольствия, рождалось чувство неприязни к флагкапитану.
Колчак ощущал эту неприязнь, но с умом помалкивал, оставаясь подчеркнуто
вежливым, и даже по пьянке (а пить с ним приходилось) ни разу не выдал своего
подозрения контр-адмиралу.
- Посмотрим, что будет дальше, - говорил Коковцев.
Эссен ожидал Коковцева в салоне "Рюрика".
- Заряди в мины патроны кальция, - велел он. - Государь с государыней желают
видеть, как ставятся мины. А так как они в этом деле ни хрена не смыслят и, конечно, им
.будет скучно, мы станем их веселить. Устрой-ка ты им ночную постановку! Водрузи
кресла на мостике "Енисея". У тебя холодильники на минзагах как?
- Жужжат, - отвечал Коковцев.
- Пошли буфетных в Гельсингфорс за мороженым.
Коковцев вывел отряд в море, чтобы, поставив мины, завтра же выловить их обратно, а
заодно следовало пощекотать нервы царю и его супруге. Николай II с императрицей
наблюдали, как загораются во мраке патроны кальция - их зеленые огни, словно навьи
чары на ведьмином болоте, курились над мостом каждой мины, утонувшей в море.
"Царскосельский суслик", как именовали царя на флоте, остался очень доволен.
- Прекрасно, феерично! - благодарил он Коковцева. - Признаюсь, что я и моя супруга
давно не видели такой удивительной картины... Ах, какая же волшебная красота!
Адмиральский катер к вечеру доставил Коковцевых из Кронштадта в столицу, высадив их
возле Горного института. Устали оба, и хотелось спать. Но еще стоя на лестничной
площадке перед своей квартирой, они услышали за дверями знакомый голос, топот
детских ножек.
- Это... внук, - сказала Ольга Викторовна и, нажав на звонок, не отпустила его до тех
пор, пока сама же Глаша не открыла им двери, как в старые добрые вре мена.
- А вот и я, - сказала она. - Не ждали?
Спасибо, что навестила: свидание с внуком чистейшим бальзамом пролилось на
душевные раны Ольги Викторовны, и она, нянчась с мальчиком, стала оживать от беды, от
прежних оскорблений, от женского и материнского одиночества. А востроглазая Глаша,
конечно, заметила висевший на стене портрет Коковцева, добротно выписанный
художником Кузнецовым.
- Какой вы здесь хороший-то... молоденький.
- Мужчина, чуть лучше черта, уже красавец!
Ивона больше не терзала его. Но зато с театральных афиш приманивало лицо
обворожительной женщины. Это была Мария Николаевна Кузнецова-Бенуа,
загримированная под японку, и теперь театральная "мадам Баттерфляй" напоминала
Коковцеву, что в Иносе, наверное, еще сохранился тот дом, где его встречала Окини-сан...
"Жива ли она? О, годы - необратимые!
Близость Ревеля надоумила Коковцева обзавестись жильем в эстляндской столице, куда и
переехала Ольга Викторовна с Глашей и Сережей. Сам он появлялся в Ревеле изредка.
Желая покоя, попросил Ольгу снять дачу на станции Нымме в семи верстах от города, по
вечерам всей семьей ужинали в местном ресторане, наслаждаясь видом панорамы
древнего города, резкими вспышками маяков. Ольга с удовольствием кормила мужа.
- Ты, наверное, плохо высыпаешься, Владечка?
- Для меня ставят на мостике лонгшез. Дремлю.
- А если война, то кто с кем будет воевать?
- Наверное, все против всех, - ответил он...
Только единожды, уже осенью, ему удалось по делам службы выбраться в Петербург, и
Коковцев все-таки не устоял перед искушением побывать в Мариинском театре, где
давали оперу Джакомо Пуччини о любви японки Чио-Чио-сан к лейтенанту
американского флота Пинкертону. Владимир Васильевич совершенно отвык от
посещения театров, и сейчас с новым интересом присматривался к разряженной публике,
занимающей богатые ложи, вслушивался в разнобой инструментов из "ямы" оркестра. В
какой-то момент он даже пожалел, что не пошел в кегельбан Бернара. Но вот взвился
занавес, перед ним возник пейзаж окрестностей Нагасаки. В саду, зацветающем
вишнею, - домик с террасой... Сначала было просто неинтересно. Он ожидал появления
Кузнецовой-Бенуа, обладавшей прекрасным голосом. Лишь она заставила его
сосредоточиться на том, что происходит на сцене. В действии оперы контр-адмирал
обнаружил немало несообразностей с теми условиями, какие он в своё время застал в
Японии.
Раскритиковав сюжет оперы, Владимир Васильевич, однако, покорился чудесной музыке
Пуччини, а Мария Николаевна вела свою партию Чио-Чио-сан с таким проникновением и
так чудно, что Коковцев охотнейше аплодировал ей в конце каждой арии. Наконец огни
рампы погасли, на сцену посыпались цветы, но Коковцев разумно приготовил для
Кузнецовой-Бенуа иной дар - более оригинальный, нежели корзины с цветами.
Однако повидать певицу оказалось нелегко. Избалованная вниманием, парижская
примадонна навещала Петербург лишь по прихоти, и теперь возле дверей ее туалетной
комнаты толпились мужчины всех возрастов и различного положения, желающие
непременно выразить ей свои восторги. Понимая, что через эту суетную толпу ему добром
не пробиться, Коковцев вручил камеристке свою визитную карточку:
- Передайте Марье Николаевне, что в Одессе я встречался с ее отцом, и он просил меня
повидать ее...
Такой подход оказался самым верным, тем более что диво дивное провело детство на
хуторе под Одессой, среди индюков и поросят, а отца своего Мария Николаевна очень
любила. В ее уборной царил аромат фиалок из Ниццы, красовался букет васильков из
Берлина, она сидела еще в японском кимоно, снимая грим перед зеркалом, в окружении
корзин ослепительных хризантем, которые ей прислали из японского посольства.
Женщина встретила контр-адмирала шутливо:
- Вы случайно не были лейтенантом Пинкертоном?
- Я был еще мичманом, когда со мною в Нагасаки произошло нечто подобное, о чем я и
рассказывал Николаю Дмитриевичу, когда он писал с меня портрет.
- Ах, мой папочка сколько раз пробовал писать с меня, но еще не было случая, чтобы я
осталась его мазнёю довольна. Мне больше нравится Слефогт! Значит, вы тоже бывали в
Японии?
- Не только бывал, но и жил там подолгу.
- Интересно, правда? Скажите, адмирал, откровен но: я сегодня хоть немножко была
похожа на японку?
- Вы пели очаровательно, но, простите великодушно, вы совсем не были похожи на
японку. Однако все недостающее на сцене дорисовала моя память и досказало мое сердце.
Мария Николаевна спросила, насколько любовь Пинкертона схожа с его юношеским
романом. Коковцев отвечал певице, что между ним и героем оперы нет никакого
сходства:
- Но во мне родилось чувство виноватости.
- Неужели? - удивилась певица
- Поверьте, что ваша ария в последнем акте за ставила меня поневоле задуматься: какова
степень моей вины перед несчастной, Окини-сан? Японцы, наверное, могли предлагать
европейцам своих дочерей за деньги, но мы, европейцы, все-таки не имели права
покупать их. Этим мы невольно оскорбляли в первую очередь самих японцев. Раньше они
этого не понимали, но, миновав "эпоху Мэйдзи", стали уже понимать.
- Об этом я никогда не думала, mon amiral...
Коковцев протянул женщине сложенный веер, и когда Кузнецова-Бенуа распахнула его,
перед нею явилось красочное изображение японки, гуляющей в саду под зонтиком, а
откуда-то из-за кустов за ее движениями следило некое дикое подобие европейца,
жаждущего вкусить любви от иной расы.
- Кто же это? - спросила Мария Николаевна.
Коковцев заметил, что подарок ей понравился.
- Та самая женщина, что послужила для Пуччини прообразом вашей роли... Это
знаменитая Тодзи Акити-сан, о которой знает каждый японец, о ней слагают стихи
поэты, поют песни на праздниках, ее портреты висят в каждом доме, в виде куколок ее
вырезают из яшмы и дерева. Но подлинная судьба этой женщины оказалась очень
жестока...
Мария Николаевна опахнулась веером:
- Жестока? Неужели как у моей мадам Баттерфляй?
- Когда Акити-сан покинул жених, она перебралась в Токио, где стала безобразно
пьянствовать, преследуемая позором, и наконец бросилась в море{8}...
Затем Коковцев сказал, что провел с Окини-сан два периода своей жизни, и каждый из
них послужил для него указательной вехой для поворота в его личной судьбе:
- Но видеть ее третий раз я бы уже не хотел.
- Почему?
- С годами, мадам, все сильнее страх перед будущим...
В квартире на Кронверкском его встретила жена.
- Ты? Вот не ожидал. А где Глаша?
- Я оставила ее в Ревеле.
- А ради чего ты ринулась за мной в Петербург?
Ольга Викторовна промолчала. С самыми добрыми чувствами Коковцев подошел к жене,
поцеловал ее в лоб:
- Если у тебя возникли сомнения в моей порядочности, ты должна быть спокойна. Эта
женщина с Английской набережной переживает сейчас бурный роман с шофером герцога
Максимилиана Лейхтенбергского, и тут ничего не исправишь.
Ольга Викторовна вдруг зло расхохоталась:
- После адмирала и... шофер?
Она произносила это слово по принятой тогда манере - не "шофер", а "шоффэр" (с
ударением на втором слоге). Коковцев и сам понимал, что его мужское самолюбие сильно
задето.
- Но шофер-то в чине поручика гвардии!
- А что это меняет, глупый? - спросила жена.
Днем отсыпались, а к ночи вставали с бранью:
- Опять нам в море - икру метать. Разве это жизнь?
Спереди минные заградители выглядели мощно, словно крейсера, а кормы у них были с
"подзором", как у грузовых транспортов. В этих кормах открывались двери лоц-портов, из
них выпадали в море мины с якорями, и тогда минзаги казались живородящими неких
уродцев, отчего на отряде и привилось это странное выражение - икру метать! Ночь за
ночью - одно и то же.
- Даже напиться некогда, - жаловались матросы...
Внешне молодящийся, стараясь не отставать от мичманов на трапах, Коковцев боялся
показать командам, как он устал! Офицерам минзагов (тоже усталым) он говорил:
- Зимою отдохнем. А сейчас выспитесь, чтобы не клевать носами на мостиках, когда
снова пойдем икру метать...
В сером море, взбаламученном осенними штормами, скроем уступа прошли три богини
преклонного возраста - крейсера "Паллада", "Диана" и "Аврора": притягательна была
эта картина, когда крейсера скрыли за горизонтом свои корпуса, потом утопили мостики,
выставив над морем лишь одни мачты, да еще долго текли шлейфы дыма, распластанные
над непогодью балтийских вод. Бригадою крейсеров на Балтике командовал Коломейцев.
- Попрошу Колю взять на крейсера нашего Игоря.
- Конечно, было бы неплохо, - ответила Ольга.
Проводив Глашу с ребенком в Уфу, она возвратилась в ревельскую квартиру на
Селедочной улице, откуда недалеко до парков Екатериненталя, где она лечилась,
принимая целебные ванны. Сама вела скромное хозяйство, сама следила за чистотой.
- В конце концов, - говорила она, - сяду на поезд вечером и утром буду на
Кронверкском. Если Игорю угодно, он может приезжать к нам каждое воскресенье.
- Поступай как тебе хочется, - не возражал Коковцев.
Никита сообщал, что у него все в порядке, на Амуре создан кружок по изучению края,
водку из меню офицерского собрания сообща изгнали, а карты признаются только
одни - географические. Морозы страшные. Недавно два месяца провел во Владивостоке,
проходя стажировку на крепостных батареях, а в конце письма стояла загадочная
приписка: "Кажется, я нашел что мне надо". Почему-то именно эту фразу Никита
подчеркнул.
- Не понимаю, - удивилась Ольга Викторовна. - Что он хотел этим сказать? Или
нашел во Владивостоке невесту?
- Скорее, доволен тем, что попал на Амур.
- Тогда зачем же он еще и подчеркивает?
- Спроси у него сама. - Коковцев еще раз перечитал сыновнее письмо и сказал: - Об
одном Бога молю, чтобы Никита не влез от скуки в политику. Офицерам флота запрещают
заниматься политикой, и правильно: это не их дело!
Игорь, появляясь в Ревеле, первым делом хватал коньки и отправлялся в немецкий клуб
"Фолькспарк", где по вечерам работал каток с духовою музыкой. Однажды его уже
видели гуляющим с какой-то местной Аспазией. К своему будущему Игорь относился
легко, и хотя в учебе не отставал, но и не ставил себе целью обогнать других. К жетону за
стрельбу из револьвера он прибавил второй: "За отличное фехтование". Глаша, гостившая
у Коковцевых, была очень внимательна именно к Игорю, и это внимание легко
объяснимо: своими замашками Игорь напоминал ей Гогу... Однажды, в кругу родителей,
гардемарин сказал, что карьеру сделает быстро:
- Поеду в Либаву и окончу школу подводного плавания.
- И не думай! - возразила мать. - Мало мне горя, когда вы по воде плаваете, так тебя
еще и на дно потянуло.
- Но это же так интересно, мамочка!
- У тебя все интересно... Избавь тебя Бог!
- А что вы подарите мне, когда я выйду из Корпуса?
- Секундомер. Как заядлому спортсмену...
После отъезда Игоря в столицу Коковцев сказал жене:
- Звезд с неба не нахватает и пороха не придумает.
- Но он же еще ребенок. Ты разве не видишь?
- Какой там ребенок, если через год ему уже людей навытяжку ставить... Завтра -
офицер!
- Владечка, ну какой же из него офицер? Никита - да.
Разговор супруги продолжили в спальне.
- А я, Оля, все время думаю, что хотел сказать Никита этой дурацкой фразой: "Кажется,
я нашел что мне надо". Вообще-то, самые страшные люди на свете - идеалисты.
- К чему это? - не поняла Ольга Викторовна.
- Я опять о Никите... Мир должен принадлежать материалистам, вроде Цезаря или
Екатерины Великой, на худой конец пусть даже Наполеонам и Бисмаркам! А с этим
идеализмом рождаются всякие завихрения в голове, и как бы чего...
Коковцев не закончил фразу - он уже спал. За него домыслила фразу жена: "...как бы
чего не вышло". Она лежала на спине с открытыми глазами. Затем потихоньку достала из
портсигара мужа папиросу и закурила (чего ей делать было никак нельзя, об этом и врачи
предупреждали). Над заснеженным городом, над его старинными башнями и гаванями,
над переулками и замками воцарилось ночное безмолвие. Ольга Викторовна, покуривая,
решила: "Хорошо, что здесь нет телефона, из которого сыплются прямо в ухо всякие
гадости и приказы..."
Страшным воплем разорвалась дремучая тишина.
Это вдруг закричал Коковцев...
- Владя, Владя, - тормошила она его. - Что с тобою?
Он сел на постели. Долго приходил в себя.
- Сахар, - отчетливо произнес он.
- Ты сведешь меня с ума... Какой сахар?
- В минах...
Во всех морских минах есть сахар. Пока он не растаял, он удерживает боевую пружину, и
мина тогда безопасна. Но стоит морской воде растворить сахар, будто в стакане чая.,
пружина заполняет освободившееся после сахара пространство. Внятный щелчок - и все:
теперь только тронь эту заразу - и взлетишь на воздух.
Коковцев еще не мог прийти в себя:
- Мне приснилось, будто сахар растаял, я сунул палец под эту проклятую пружину и
держу ее. Держу, держу... Это был кошмар! А ты, кажется, курила? - принюхался он.
- Только одну. Больше не буду. Ложись.
- До сна ли тут после всего...
Прошлепав до буфета, Коковцев выпил коньяку.
- Надо бы провести сюда телефон, - сказал он. - А то живем как в лесу. Может, я
нужен в Порккала-Удд? А может, ледоколы уже начинают ломать там лед?
Зима прошла словно сон, лед на Балтике посерел. Вот и отсвистали на кораблях первые
весенние дудки боцманматов:
- Вино наверх! В палубах прибраться! Ходи веселее! Сейчас и пообедаем.
Баталеры бережно, будто мать - родную дитятю, тащут ведьму-ендову с водкою. На
камбузе заградителя "Енисей" коки готовят пробу для начальства:
- Снизу, ты снизу черпай, шалява! Штобы с мясцом попалось... подцепляй яво! Да
жирком сверху прикрась... во!
На флоте все делается четко и ясно. Без выкрутас.
- Проба готова, ваше благородие! - вахтенному офицеру.
- Проба готова, ваше высокоблагородие! - командиру.
- Проба готова, ваше превосходительство...
Последнее обращение касается уже Коковцева; ложкой он размешивает на дне гущу и,
выудив из тарелки мясо, будто опытный тральщик забытую Богом мину, схлебывает одну
жижу. А пока он вникает во вкус борща и каши, подчиненные отдают ему "честь", имея
при этом на лицах сострадательное благоговение, ибо - не секрет! - не только ему,
адмиралу, но и всем иным жрать хочется. Ну прямо спасу нет...
- А лавровый лист? А перец? Не чувствую. Передайте кокам, чтобы впредь не жалели.
Впрочем, обед хорош.
На минзагах Порккала-Удд бьют склянки: поддень!
"Команде пить вино и обедать", - заливаются дудки...
Вдоль шканцев тянется длинная очередь серых голландок и парусиновых штанов - к
ендове. Вскидывается голова - кувырк, и нет чарки. Недреманным ястребиным оком
следят боцманматы за порядком в поглощении казенной, от царя-батюшки, водки.
- Эй, эй! А ты чевой-то по второму разу подбегнул?
- Христом-богом, пошто забижаете? Я ж по первой.
- Осади! Осади, тебе говорят...
- Христом-богом! Спросите кого угодно. Или уж я зверь какой? Я ж и сам понимаю, что
по две сразу нельзя.
- А я тебе по-хорошему вдолбачиваю - уйди от греха.
- Да я вить... хосподи! Побожиться могу.
- Ежели не отвернешь, чичас тебя в книжку карандашиком вставлю. До конца службы из
гальюнов не выберешься...
Весело живется на флоте. Даже очень весело. Хотя люди тут как люди. То ласковы. То
сердиты. В кают-компании "Енисея" рассаживаются офицеры:
- Что у нас тут сегодня? Суп из тресковой печени, филе из барашка с картофелем, мокко
со сливочным тортом. О, как все это осточертело. Хорошо бы гречневой каши со
шкварками!
Эссен поторапливал людей, доказывая: "Делать хорошо можно лишь то, что делаешь не от
случая к случаю, а постоянно". Посему он выслал к Порккала-Удд ледоколы, которые
обкололи лед вокруг заградителей, чтобы они скорее вышли на чистую воду. В канале
разбитого льда тянулись "Енисей", "Амур", "Ладога", "Нарова", вдруг Коковцев крикнул,
чтобы ставили машины на стоп:
- И дайте на ледоколы парочку зеленых ракет...
"Ермак" и "Петр Великий" с разгону уперли свои бивни в торосы, из разводий удивленно
глядели на корабли лупоглазые, балтийские тюлени. В чем дело? Просто Коковцев
заметил, что на острове едут в санках финны. Ему польстили:
- Ваше превосходительство, у вас отличное зрение. Мимо кораблей с гиканьем
пронеслись финские вейки, с которых благодарные островитяне махали шапками.
Коковцев, скорчась, опустился на разножку штурмана возле телеграфа:
- Зрение отличное - да. Но... печень! Кажется, господа, не следовало мне сегодня есть
этот жирный суп и торт...
Образованием камней печень начинала свое отмщение, чтобы теперь он муками
расплачивался за все, что выпито и съедено в ресторанах, бездумно и бесшабашно. До
конца мая Коковцев лежал в госпитале Гельсингфорса, куда спешно перебралась и Ольга
Викторовна, убеждавшая мужа соблюдать строгую диету:
- Владечка, дорогой, пойми, что ты уже не молод.
- А ты не кури, - отвечал он ей раздраженно.
- А ты, миленький, больше не пей. Ни рюмки!
- Ладно. Не буду... - смирился Коковцев.
Из госпиталя Владимир Васильевич вышел, удрученный не столько болезнью, сколько
разговорами, которых он там наслушался в общении с офицерами высших рангов. Случись
война - ни одного дредноута, ни одного крейсера со стапелей не спущено, а из новейших
имеется лишь эсминец "Новик", побивающий рекорды мира в оружии и скорости, да
превосходная подводная лодка "Акула". Коковцев загибал пальцы:
- Крымская кампания - не готовы, турецкая - не готовы, японская - не готовы,
сейчас ждем войны с немцами - опять не готовы... Что за ерунда такая? Почему Россия
всегда опаздывает?
Эссен держал флаг на крейсере "Рюрик", куда и пригласил Коковцова в теплый летний
день. Они прошли к закусочному табльдоту. В петрушечной зелени покоились громадные
волжские осетры, в нежном соку плавали розовые омары, в серебряных корытцах
нежилась янтарно-лучистая гурьевская икра. К услугам начальства наготове стояли
коньяки и водки, рыжая старка наполняла графин, здесь же - ежевичная, рябиновая.
Коковцев с вожделением обозрел это убранство стола.
- У меня строгая диета, - пожалел он себя.
- По случаю диеты обязательно выпьем и как следует закусим, - отвечал ему Эссен. -
Если ничего такого уже нельзя, так возьми хоть грибочков. У меня ведь тоже гастрит!
- Придется, - с грустью согласился Коковцев...
Эссен спросил о количестве мин на арсеналах-мониторах.
- Шесть тысяч, и все проверены.
- Готовность флота повышенная, ты это учти.
- Николай Оттович, а не рано мы стали пороть горячку? По газетам судить, так
Германия настроена благодушно.
- А ты не читай газет - умнее будешь.
Коковцев-перетащил себе на тарелку жирного прусского угря, еще вчера жившего в свое
удовольствие возле унылых берегов Померании. Эссен провозгласил "салют":
- За
...Закладка в соц.сетях
