Жанр: Электронное издание
Okini
...улся:
- Это шашни! Нас не касается... Вот что, - распорядился он. - Я этого человека знаю.
Недаром же плавали у Дажелета. Вреда от него матросам никогда не было. А в заговорах
контрреволюции не замешан?
- Нет, - отвечал следователь со вздохом.
- Тогда реверсируй машину назад...
Коковцев оказался на свободе, и надо же было так случиться, что первый, кого он
встретил на лестнице своего дома, был опять-таки статский советник и кавалер
Оболмасов.
- Вы... сбежали? - спросил он, крайне удивленный.
Коковцев показал ему справку из ВЧК: выпустили.
- Быть того не может! Впрочем, это их прием. Сначала выпустят, а потом
присматривают, что говорить станете...
- Да Бог с вами, - отвечал Коковцев. - Я домой хочу.
Ольга Викторовна встретила мужа холодно:
- Бог тебя наказал, Владя, пусть Бог и прощает...
Он понял, что Ольге все известно. Глаша добавила:
- Ведь она жена вам, не какая-нибудь сбоку припеку. Вы бы и нас могли послушаться -
мы ведь худого не скажем...
Сережа уже не подходил к нему. Ольга Викторовна с мнимой сосредоточенностью
перечитывала нудные романы Поля Бурже.
"Неужели и конец жизни, как тот кусок японского мыла?" Подумав, Коковцев вынул из
тайника бельгийский браунинг, сунул его в карман. Это не укрылось от проницательной
жены:
- Я не узнаю тебя, Владя... посмотри - кем ты стал? Ведь ты уже не человек, а хуже
зверя. Я боюсь тебя.
- Ты боишься одного меня, а я боюсь всех...
Переполненный радостью бытия, приехал Никита.
На этот раз свой первый поцелуй он отдал уже не матери - Глаше.
- Папа, - крикнул он еще из передней, - в продолжении той амурской истории я скажу
тебе нечто приятное для меня: на днях меня приняли в партию большевиков.
Нахохлившись под пледом, адмирал не двинулся в кресле:
- И так закончился славный род дворян Коковцевых, но уже нет Департамента
герольдии, дабы отметить это событие, достойное сожалений генеалогов... Что еще
скажешь?
- Еще, - сказал сын, проходя в гостиную, - я выбран в командиры Минной дивизии...
Надеюсь, это тебе приятнее?
- Это позорнее, - сказал отец. - Я! Даже я, адмирал с богатым морским цензом, не мог
получить Минной дивизии от Эссена, а ты... ты... тебя выбрали?
- У меня не было причин, папа, отказываться от избрания снизу, как у тебя не возникло
бы их при назначении сверху.
Коковцев указал Никите на портреты его братьев:
- Пади в ноги им! Они не вернулись с моря еще в чинах мичманских, но память их
останется для меня священна. А ты... Шкурник, христопродавец, отщепенец и мразь!
Сережа боязливо передвинулся к матери, которая, слабо ойкнув, закрыла рот ладонью.
Ольга Викторовна вдруг пристукнула сухоньким кулачком, посинелым от холода.
- В этом доме все уже было, - произнесла женщина резким голосом. - И ты
достаточно оскорблял меня. Теперь оскорбляешь моего сына... Не смей! Если Никите это
нужно, пусть он и делает то, что ему нужно. Это его право.
Тягостное молчание стало невыносимо. Всегда сдержанный, Никита все же не вытерпел,
обратясь к матери:
- Я хочу всем только самого лучшего. Папе тоже. Пора бы уж понять, что старая Россия
не сдохла, как загнанная кляча, и она не смердит вроде трупа. Она жива и будет жить,
возрожденная в новом обличье, а наш российский флот...
- Не касайся флота! - крикнул отец. - Я потерял двух сыновей, оплакав их горькими
слезами. Разве я мог думать, что потеряю и тебя... последнего! Но оплакивать тебя,
скомороха, я не стану... уходи! Чтоб я тебя больше не видел!
- Я уйду, отец, - ответил Никита, - но на прощание все-таки кое-что скажу тебе. В
твоем представлении вместе с царизмом и буржуазией рухнул мир. Но в представлении
большинства населения России наша страна с революцией лишь поднялась к жизни. При
рождении тебе повезло. Ты появился на свет здоровым и в семье, которая имела достаток.
Тебе дали хорошее образование и щедро оплачиваемую должность. А как же те девяносто
пять процентов населения России и ее окраин, те бесправные рабы на фабриках и
земельных делянках? Без воспитания, образования, без элементарных бытовых удобств и
медицинской помощи, в грязи, болезнях, навозе? Они трудились по двенадцать и
шестнадцать часов в день, чтобы остальные пять (если не меньше) процентов
привилегированных жителей страны ни в чем не ощущали нехватки. И ты, адмирал,
действительно ни в чем не нуждался. Так или нет? Теперь ты плачешь по прошлому. Тебе
не по душе настоящее. Знаешь почему? Только потому, что ты печешься о собственной
персоне, а мы, большевики, думаем о всех, о каждом человеке своей страны, да и всех
стран земного шара. Вот в чем наши разногласия. Ты еще не попал, в изгои, отец. Ты еще
не знаешь, что это такое. Ты все еще живешь лучше вчерашнего быдла. И не дай тебе Бог
попасть в их ряды. Или - для большей убедительности - в ряды отверженных, когда
остаются без работы, без крыши над головой, без куска хлеба, в болячках, беспомощные,
старые. Таких тоже хватало в несчастной России. И их тоже было больше, чем вас,
довольных и слепых эгоистов. Мне жаль тебя в твоей слепоте, отец. Прощай!
Никита резко повернулся. В передней сдернул с раскрылки пальто, и было слышно, как
затихают его шаги на пустынной лестнице. Глаша издала протяжный стон - из души:
- Он такой же хоро-о-ший... как и Го-о-ога!..
Ольга Викторовна, наперекор своей женской судьбе, тасовала колоду карт, точными
жестами раскладывая пасьянс.
- Ну? - спросила она. - А что будет дальше?
Владимир Васильевич сбросил с колен женский плед.
- Не знаю, что дальше, но в этом доме я стал чужим! Пожалуй, мне лучше уйти. Хочешь,
поедем вместе... к Колчаку!
Глаша, еще плача, натягивала на сына несуразное и длинное, как салоп, пальтишко,
кутала его тонкую шею шарфиком.
- Зачем вам уезжать? - говорила, всхлипывая. - Я и сама могу уехать от вас... мешать
никому не стану.
- Не в тебе дело. Сядь и не дури! - жестко повелела Ольга Викторовна, переворачивая
туза и валета. - Уж если вопрос ставится так, что кто-то должен отсюда уехать, так ты
обязательно останься со мной... Если, дорогая моя, ты еще не освоила этого, так понимаю
я. И вообще, - сказала она, - в этом доме есть только одна хозяйка - я!
Ольга встала. Выпрямилась. Ее голова тряслась. Но в этот момент она была очаровательна
и прекрасна, как никогда.
- Разве ты не поедешь со мною в Сибирь? - спросил ее Коковцев.
- Нет. У меня есть сын. Есть внук. Я не отдам их никому. Ни немцам. Ни англичанам. Ни
французам. Ни тебе. Ни Колчаку... В этой квартире, не забывай, я увидела свет Божий.
Здесь я играла с куклами. Отсюда бегала в гимназию, восторженная девочка. Нет, это не я
к тебе - ты пришел ко мне! Но здесь я впервые познала с тобою любовь... Ты можешь
ехать, Владечка, - за ключила она с бесподобным торжеством.
- Не люби меня! И зачем я тебе? Избавь меня от любви!
Ольга Викторовна рассмеялась - с надрывом:
- Нет уж! Я буду любить. Я хочу любить. Назло тебе. Я любила всегда. Как кошка... И
люблю даже сейчас. Мне стыдиться нечего. Люблю, да! У меня нет и не было любви
больше, кроме любви к тебе... Это на всю мою жизнь - одна любовь!
Коковцев, сжавшись в комок, просил ее:
- Так не бросай же меня. Мы много прожили.
- Была и счастлива. Спасибо за это. А теперь... - уходи!
За спиной адмирала, словно взведенное ружье, четко клацнул замок. Он вдруг стал
дубасить в двери ногою:
- Ольга! Но ведь нельзя же нам так... прости!
Ольга Викторовна не впустила его обратно. Поникший адмирал шаткою походкой побрел
через сугробы на Английскую набережную. Петроградские голод и холод коснулись и
Ивоны: кутаясь в шубу, которой одарил ее "шоффэр" герцога Лейхгенбергского, она
грызла шоколад, полученный от французского консульства. Коковцев, не сняв пальто,
опустился на стул.
- Чего ты сидишь и ждешь, моя прелесть?
- Надеюсь, мне можно погреть свою нежную Гаппу?
Коковцев сказал, как быстрее выбраться из этого города:
- Сейчас с Дальнего Востока гораздо ближе до Парижа, нежели отсюда... Вставай и
собирайся.
- Хочешь шоколаду? - ответила Ивона и, подобрав под себя ноги, еще плотнее
закуталась в шубу. - Если бы ты предлагал ехать в Испанию к адмиралу Сервера, я бы
еще подумала. Но замерзать в армии Колчака... Нет, mon amiral!
Он всегда удивлялся ее встревоженным глазам.
- Зачем я жил? Скажи, ради чего оскорблял свою жену, мать моих детей? Чтобы ты меня
сейчас предала?
- Не приставай с глупостями, - предельно ясно отвечала Ивона. - Разве я оскорбляла
твою жену? Или я виновата в гибели твоих детей? И зачем ты пришел сюда, если заранее
знал, что конец у нас будет смешным?
- Трагическим! - Коковцев опустил руку в карман пальто. Он сказал женщине, что все
эти годы она была для него только дурным наваждением. - Я ведь не говорил тебе
правды. Выслушай ее: когда "Буйный" отходил от борта "Суворова", на том месте, где я
оставил твоего несчастного мужа, оставалась лишь дыра от пря мого попадания снаряда...
Дыра - и все!
- Тебе захотелось облегчить свою совесть?
- Не смейся надо мною. Это ведь страшно!
- А мне смешно. Кому ты нужен сейчас?
- Встань! Одевайся. Едем в Сибирь.
- Я уезжаю завтра в Париж... не с тобою...
Коковцев выдернул из кармана браунинг:
- Мерзавка... на! на! на! Получай...
Ивона ничком сунулась в угол дивана, умерев бессловесно и тихо. Струйка крови,
медленно выползая из уголка дряблых губ, напомнила Коковцеву сок разжеванного ею
винограда.
- Господи, простишь ли меня?..
Поезд уносил его прочь и навсегда. Кто-то, невидимый в потемках вагона, рассказывал,
что во Владивостоке порядок:
- Матросы даже честь отдают, офицеров глазами едят. Колчак - фигура, атаман
Семенов еще крепче. Чуть что не так - в прорубь башкою: бултых! Потому там особенно
не размусоливают. Есть! - козырнули тебе, и катись к едреней матери...
Всю ночь под Коковцевым ерзали визжащие рельсы, переговариваясь на промерзлых
стыках отчаянно: "Колчаку! Кол-чаку! Кол-чаку!" Страшным пронзительным воем
паровоз разрезал великие российские пространства... Неужели все кончено?
"Где же вы, очаровательный мичман Коковцев?"
Омск - столица "страны", что называлась "Колчакия". Над вокзалом реяло бело-зеленое
знамя - символ снегов и лесов Сибири. Приказом Колчака мордобитие в армии было
запрещено. Но, как слышал Коковцев еще в поезде: "Приказ приказом, адмирал
адмиралом, а морда есть морда!" Владимира Васильевича мучил голод... Бывшее здание
губернаторства, где размещался штаб Колчака, было обтянуто на площади веревкой, вдоль
которой ходили вооруженные белочехи, а по булыжникам дефилировал английский
батальон Миддльсекского полка - преторианская гвардия "верховного". Коковцев безо
всякого интереса наблюдал, как топчутся англичане, отрабатывая "шаг на месте", и
вспоминал почему-то конские ребра, которые, простаивая в очередях, добывала Глаша в
голодном Петрограде. И очень остро, болезненно резануло сердце Тоскою по Ольге.
Где ты, мой грозный бич, каравший столь жестоко?
Где ты, мой светлый луч, ласкавший так тепло?..
Это были строки Апухтина, которые сейчас и вспомнились. Проникнув за веревку,
Владимир Васильевич, завшивевший и немытый, представился в штабе дежурному
офицеру:
- Доложите верховному, что его желает видеть контр-адмирал Коковцев, его коллега по
Балтике... он меня знает!
- Верховный не принимает. А вы откуда?
- Из Петрограда. Вырвался.
- Стоило вам мотаться в такую даль! Возле Уфы фронт красных уже прорван, мы идем
на Казань и Самару, и месяца не минует, как будем в Москве и Петрограде...
Была весна 1919 года. С вокзала протяжно стонали колчаковские бронепоезда. В сквере
перед штабом оркестр из военнопленных австрийцев заиграл: "Там, где Амур свои волны
несет, ветер тревожную песню поет, да поет..." Тоскливо думалось: "Где бы поесть?" В
приемной адмирала он присматривался к людям - в чаянии найти знакомцев по
прежней вольготной жизни, которые бы пригласили его к обеду. Удивляло оживление
господ, похожих на биржевых дельцов, и множество женщин, среди которых выделялась
ангельской красотой Анна Васильевна Тимирева, дочь директора Московской
консерватории; Коковцев знал ее по Балтике как жену командира крейсера "Баян" и,
плохо разбираясь в омской обстановке, напомнил Тимиревой о ее храбром муже,
сражавшемся с немцами в битве при Моонзунде.
- Храбрец остался на Балтике, - отвечала женщина, - а я в Сибири... Мишель! -
позвала она кого-то.
Мимо проходил флаг-капитан Смирнов - при аксельбанте, в высоких фетровых валенках
(тоже контрадмирал). Коковцев напомнил ему, что они встречались на Черном море,
когда вместе ходили на Тендру опробовать минные прицелы.
- Ты к адмиралу? Не советую. Он сегодня кипит, как молочный суп. Чуть отвернись -
льется через край... Аничка, - сказал он Тимиревой, - с телеграфа приняли приветствие
Клемансо и декларацию от французского правительства. Будь любезна, отнеси
верховному сама. - Смирнов провел Коковцева в кабинет. - Ради Бога, - шептал он, -
никогда не напоминай этой бабе о ее первом муже, командире "Баяна".
- А я уже ляпнул! - сознался Коковцев.
- Ну и глупо... У верховного с нею такой роман, что их, как собак, водою не разольешь.
Не хочу тебя пугать, но адмирал что-то плох и глаза закатывает, как петух с горошиной в
горле. - Коковцев сказал, что дела на фронте идут хорошо. - Так это на фронте, -
ответил ему Смирнов. - А тут, помимо романа, кажется, примешан и морфий... Сам
увидишь!
Коковцев признался, что умирает с голоду. Кастовая консолидация сработала
моментально, и часть содержимого бумажника Смирнова перебазировалась в карман
Владимира Васильевича. Смирнов посоветовал остановиться в меблированных номерах
мадам Щепанской, но в разговорах быть осторожным.
- Здесь все шиворот-навыворот, - сказал он. - Убежденные монархисты уклоняются в
левизну демократий, а господа эсеры и меньшевики перековываются в убежденных
монархистов. Главная же наша беда, что в Омске счета мало джентльменов.
- А разве среди союзников?..
- Это не союзники, а самые настоящие сволочи...
В номерах Щепанской он обедал, разговорившись с соседом - полковником генштаба,
дезертиром из Красной Армии.
- А вы-то зачем здесь? - спросил он Коковцева.
- Бежал. Меня в "Совдепии" ставили к стенке.
- Ну, вот! А меня в "Колчакии" прислоняли к стенке. За большевизм. Едва отбрехался...
Куда же вы теперь?
- Не знаю. Наверное, во Владивосток...
Над крышами тарахтели аэропланы с летчиками-французами, на Иртыше крутились
пропеллеры аэросаней с британскими водителями. Весна пробуждала Омск, в окрестных
рощах -будто раскинулся цыганский табор беженцев. На кострах варили еду, откапывали
землянки для жилья, здесь же бродили лошади и коровы. На базаре казаки в лохматых
шапках маклачили добром, награбленным в карательных экспедициях, один бородатый
дядя растягивал над собой, как гармошку, бюстгальтер невероятных габаритов, крича в
толпу:
- Кому титишник? Эй, бабье, налетай -подешевело!
На лбу Коковцева не написано, кто он такой, и мужик с воза сказал адмиралу с явным
озлоблением:
- Рази это люди? Шпана паршивая. Придет на постой, нажрет, у крыльца навалит, твою
же бабу изволохает, а на прощанье хоть ведро, да упрет с собою. Прямо вредители какието!
Посидит казак на лавке, и лавка сломана. Чаю попьет, и крантик от самовара
отвалится... Нет уж! - сказал мужик с высоты воза. - Пущай лучше большаки приходят.
При них, сказывали, тоже паршиво, зато хоть свинства не делают...
Вечером к Коковцеву подсел какой-то юркий недобритый эсер, начал жаловаться,
пугливо озираясь по сторонам:
- Здесь воцарился такой ужасный произвол, что времена царствования Романовых
кажутся из Омска библейским раем.
- А! - злорадно отвечал Коковцев. - Терпите, как мы от вас, шибко грамотных,
терпели...
В мае Антанта официально признала Колчака.
Его не хотел признавать только адмирал Семенов, засевший со своими бандами в
Забайкалье и грабивший эшелоны с добром. Семенов действовал без страха, ибо за его
спиной торчали штыки самурайской Японии, не желавшей вмешательства Антанты в дела
Сибири, чтобы превратить Сибирь во владения японского императора... Об этом, конечно,
верховный не стал говорить Коковцеву при свидании, которое состоялось на квартире
обворожительной Анички Тимиревой. Колчак начал беседу раздраженно:
- А я вас не ждал! И мы, простите великодушно, не обтирали пыль с кресла - в
ожидании вашего появления...
Начало не предвещало ничего доброго. Коковцев сжался. Может, лучше бы глодать
конские кости в Петрограде?
- Я немногого и требую, - сказал он. - Неужели в вашем обширном аппарате не
найдется местечка и для меня?
- В одном только Омске шесть тысяч бездельников требуют от меня квартир и пайков,
ничего не делая и не умея делать, кроме того чтобы пьянствовать по шалманам и
отвинчивать от дверей моего штаба золоченые ручки, дабы затем "толкнуть" их на базаре
на очередную выпивку. Где набраться на всех стульев?
Это был гафф! Но Коковцев проглотил оскорбление. Мишка Смирнов, свой человек в
этом доме, расселся за столом по-хозяйски, наливая себе побольше, а другим поменьше.
- Саня, - сказал он Колчаку, - может, Владимир Васильевич подойдет для классов
школы гардемаринов во Владивостоке?
- Там своих дармоедов достаточно - Опять гафф!
Наступил вечер, и в окне пробегали искры - это работала мощная радиостанция,
построенная французами в Омске ради поддержания связи с Деникиным на юге, с
интервентами на Мурмане и во Владивостоке. Колчак вдруг заявил, что Ленин прав...
Коковцеву показалось, что он ослышался.
- Ленин прав, - повторил Колчак, - что не боится даже сейчас проявлять внимание к
тем задачам, разрешению которых я посвятил свою молодость. Он опередил меня, уже
послав геологов, чтобы поковырялись в норильских рудах - что там? Сейчас очень
важно, кто скорее освоит Северный морской путь вокруг берегов Сибири - я или он?
Только сейчас его мысли выпрямились. А до этого адмирал говорил сумбурно, часто
откидывая голову назад и закатывая глаза, почему Коковцев и думал: "Неужели тут не
обошлось без морфия?" Он заметил резкое постарение верховного, глаза и щеки
ввалились, а "рубильник" казался еще длиннее.
- Морской путь через льды, - продолжал Колчак, - необходим для связи с
союзниками, чтобы они подкрепили мое движение материалами и людьми. Наконец, я
расплачиваюсь пудами золота. Еще год-два, и запасы его иссякнут. Но имеется пушнина,
которую можно вывезти, за границу морем... - Миша, - спросил он, - а как дела у
капитана Грюнберга?
- Пароходы готовы выйти к устью Колымы, концессия на вывоз пушнины компаниями
"Эйтингтон шелл" и "Фумстен" уже обговорена. Американцы согласны выплатить нам
кредит.
Коковцев понял, что Колчак решил от него избавиться по принципу: возьми, Боже, что
нам негоже. Он сам налил себе коньяку и сказал, что в полярную экспедицию не годен:
- Не забывайте, что я старик. Если вы даже сейчас сидите передо мною в валенках, то
каково будет мне на Колыме? Вряд ли и вы, господа, пошли бы сейчас на зимовку.
Колчак не настаивал. Неожиданно признался:
- Мне повезло! Если бы я начал свое движение в бедных губерниях, ничего бы не вышло.
Антибольшевизм развивается только там, где люди живут богато и сытно. Догадываюсь:
стоит сибирякам вкусить горечи от нищеты, и я сразу перестану быть нужен Сибири...
Знаете ли, как зовут меня ныне? Маргариновым диктатором! Потому и говорю вам,
Владимир Васильевич, пока еще не поздно, пошлите-ка вы меня подальше.
- Как послать? - удивился Коковцев.
- А так и посылайте к... Не стесняйтесь!..
Сбив колчаковские заслоны, Красная Армия перешла в наступление по всему фронту,
вернув Уфу, Златоуст и Екатеринбург, затем, перевалив через хребты Урала, она
устремилась в Сибирь - вдоль Великой Сибирской магистрали - прямо на Омск.
Начался "бег к морю" - к причалам Владивостока.
Коковцев, попав в подчинение к Смирнову, обрел стул в его канцелярии, аккуратно
подшивал в папочки входящие-исходящие с номерами далеко за тысячу. Он был сыт, и до
самого лета не волновался, пока Смирнов не сказал ему однажды, что Челябинск сдан
красным тоже.
- Каппелевцы сражались доблестно! Но из депо вдруг вышли тысячи рабочих с оружием,
решив эту партию не в нашу пользу. Рок пришел в действие. Сибирь все еще толчет воду в
ступе: все мужики за Советы, но чтобы и царь был! А сменить адмирала никак нельзя:
Европа и Америка привыкли к нему...
В сентябре Колчак вернулся в Омск из поездки по фронту, и Коковцев присутствовал при
свидании верховного с послами и генералами союзных армий, которые предложили
адмиралу сдать золотой запас России под международную гарантию, клятвенно обещая
доставить его во Владивосток. Колчак ответил, что золото будет там, где он сам, где его
армия и его министры. Нервно вскочив с места, адмирал крикнул:
- Я вам не верю! Скорее оставлю все золото большевикам, но только не вам... мародерам
и спекулянтам!
Позируя, Колчак явно переигрывал. Широко было известно, что за поставку оружия
только в 1919 году, он передал Великобритании около 3000 пудов золота, Японии - 2672
пуда, Америке - 2118.
И тем не менее союзников он действительно называл мародерами и спекулянтами.
Очевидец писал: "Эта фраза должна перейти в историю. Уже тогда родилось то, что
потом стало формулироваться словами: лучше с большевиками, чем с союзниками!"
Колчак отправил часть золота впереди армии, но за Байкалом на эшелон напали шайки
Семенова, разграбившие банковские вагоны. Над крышами Омска несло вихри мокрого
снега, но Иртыш не замерзал, образуя на путях отступающей армии непреодолимую
преграду. Колчак уже не мог обрести равновесия, постоянно пребывая в состоянии
сатанинского бешенства. В одну из минут тяжелейшей депрессии, когда он притих и
посерел, Коковцев спросил его:
- Если падет и Омск, что последует далее?
- Мы связаны железной дорогой, ведущей к спасению на Дальнем Востоке. Отныне мы
не правительство, а лишь путешественники, пересчитывающие верстовые столбы.
Судьба, которой он, Коковцев, всегда желал управлять сам, теперь оказалась
неподвластна ему, и оставалось лишь следовать велению зловещего фатума. Распутица
продолжалась, по тротуарам Омска хлестала вода... Это ли еще не подтверждение рока?
Чтобы в Сибири? Чтобы в ноябре? Чтобы ростепель? Штаб превратился в грязный зал
ожидания провинциального вокзала: командование и министры с домочадцами дремали
на чемоданах, ожидая, когда сформируют состав. То не было вагонов, то не сыскать
паровоза. Колчак, облаченный в романовский полушубок и с малахаем на голове, рвал
трубки телефонов, кричал, что саботажников - к расстрелу! Глубокой ночью Смирнов
явился со станции, доложив, что состав собран, начинается морозище, и все разом
задвигались:
- Мороз, мороз... значит, Иртыш станет!
Колчак ногою в валенке пихал чемоданы Тимиревой:
- Этот... этот... и этот. Хватайте. В машину и на вокзал. Владимир Васильевич, -
обратился он к Коковцеву, - вы останетесь при штабе. Еще могут быть служебные
телеграммы. Вам позвонят с вокзала, когда все устроится. Не прощаюсь...
Стало пусто. Коковцев открыл бутылку виски. Иртыш замерзал, окна покрывались
наледью. В штабе было холодно. Под утро обеспокоенный он сам позвонил на вокзал:
- Поезд верховного ночью ушел, - отвечали ему. Трубка выпала из рук Коковцева:
"Какая подлость!"
Владимир Васильевич еще не догадывался, что в этом его спасение - рок уже не властен
над ним, а он снова свободен...
С большим трудом Коковцев пристроился в вагоне, в котором размещался цыганский
табор, ехавший по своим цыганским делам из Польши в Маньчжурию, а цыгане, как
никто, умели ладить с начальством на станциях, и адмирал благополучно добрался до
Ачинска. Здесь цыганский "барон" уговорил Коковцева отказаться от адмиральского
мундира, дав ему взамен английский френч с накладными карманами и американские
бутсы, которые в армии Колчака было принято называть "танками". В Ачинске Коковцев
с умилением увидел симпатичных румяных гимназисточек, спешащих на занятия, и
пожалел, что не может остаться в этом городе навсегда, чтобы преподавать этим
милейшим юным созданиям хотя бы арифметику... Волна "драпа" понесла его дальше!
В красноярском ресторане "Палермо" довелось ночевать под биллиардом в компании
того самого полковника генштаба, с которым он встречался в Омске; теперь полковник
вспоминал служение в Красной Армии, называя Коковцеву имена Фрунзе, Блюхера,
Тухачевского, Азина, Шорина, Вацетиса... и Троцкого.
- О последнем я что-то слышал, - сказал Коковцев. - Но вы мне прискучили своей
ностальгией по большевизму.
- Ах, господин адмирал! Если бы большевики хоть один раз сказали, что они стоят за
национальное единство, я пошел бы с ними и дальше, не раздумывая. Но они этого не
сказали, и в результате я, великоросс, удираю от их интернационала...
На станции Зыково, близ старого Сибирского тракта, Коковцеву повстречался
кавторангТихменев, командовавший в армии Колчака дивизионом английских
броневиков. Он сказал:
- Если вам угодно, место в броневике найдется. Правда, холодрыга там страшная, на
ухабах трясет так, что зубы лязгают. Но где-то по трактам еще бродит железная армия
генерала Кагателя, а нам главное - пробиться к Иркутску...
Эшелоны стояли уже впритык, кто был сильнее и нахальнее, тот и брал паровозы. Морозы
усиливались, машинистов, заморозивших в локомотивах воду, привязывали к трубам
локомотивов, говоря: "Теперь околевай и сам". Вся артиллерия Колчака давно осталась в
снегах, разбросанная от поселка Тайга до Ачинска, а броневики Тихменева погибли в
сугробах, не доехав до станции Тайшет. Вдоль полотна Сибирской магистрали
протянулись только обозы, обозы, обозы - несть числа им (на 25 000 боевых штыков -
140 000 беженцев, кормящихся из котлов разрушенной армии). На полустанке Разгон
Тихменев застрелил свою жену, после чего застрелился и сам, матросские команды его
броневиков разбежались. Коковцев двигался за обозами иногда пешком, из милости его
пускали на дровни. Из лошадиных ноздрей возницы пальцами выковыривали сосульки,
похожие на ледяные морковки. Вокруг трещали костры, небеса освещались пожарами
деревень. Фырканье конницы и матерщина, детский плач и причитания над умершими.
Одинокие выстрелы, постоянный хруст
...Закладка в соц.сетях
