Жанр: Электронное издание
Okini
... - советовала жена.
- Но ведь и пяти тысяч нам не хватит...
Ольга Викторовна сказала: отставных адмиралов охотно берут консультантами на заводы,
связанные с производством вооружения, они зарабатывают так, что их семьи катаются
словно сыр в масле. Но свободных вакансий на питерских заводах не оказалось: свято
место пусто не бывает! Коковцев избрал служение в "Русском Обществе Пароходства и
Торговли", (в РОПиТе, как называлось тогда это весьма солидное учреждение, ведавшее
коммерческими рейсами на дальних коммуникациях).
- Но для этого придется мне жить в Одессе. Ты, Оленька, не огорчайся: я буду наезжать,
может, и ты приедешь?
- У нас все может быть, - вздохнула жена...
В тяжком настроении Владимир Васильевич собрался и уехал в Одессу. Следом за ним
тронулась Ивона Эйлер...
Ольга Викторовна называла его "Владечкой".
РОПиТ величал "ваше превосходительство".
Ивона подзывала к себе словами "mon amiral".
На улицах Одессы, завидев офицеров флота, Коковцев надвигал на глаза котелок, стыдясь
своего отставного положения. И никогда еще он не носил таких мятых воротничков и
таких нечистых манжет, никогда не терял так много запонок и булавок для галстука. Не
раз пытался разобраться в своих настроениях, но впереди не было ничего, кроме отчаяния
близкой старости, которую Коковцев ощущал хотя бы потому, что на шумных и веселых
улицах черноморского Вавилона женщины уже перестали обращать на него внимание!
Началась ужасная жизнь, всю мерзость которой понимал и сам Владимир Васильевич, не
в силах что-либо изменить или исправить. Впрочем, покорился не сразу. Желая избавить
себя от любовницы, иногда он сознательно оскорблял ее - Ивона оскорбляла его, он
уезжал по делам РОПиТа в Николаев - она укатывала в Севастополь, он много пил -
она пила с ним заодно, однажды Коковцев влепил ей пощечину и тут же получил
ответную. А ночами...
- Шарман, шарман, - шептала ему Ивона.
Губы у нее были чересчур мягкими, почти дряблыми. Коковцев уже привык к ним, и ему
казалось, что других губ не бывает. Он зарабатывал в РОПиТе сумасшедшие деньги,
переводя половину из них на Кронверкский, а другую транжирил с Ивоной. Скоро ему
стало не хватать на жизнь, и Коковцев отправлял семье лишь треть доходов от службы...
Изредка он появлялся в Петербурге, похожий, скорее, на гостя в своем же доме. Ольга
Викторовна все уже знала. Поникшая от страданий, она гладила мужа по голове, как
непутевого ребенка:
- Ты похудел... ты изменился, Владечка. Тебе обязательно надо покушать. Позволь, я
покормлю тебя.
В глазах ее светилась мука. Но только единожды Ольга не смогла сдержать своей боли:
- Дождалась я светлого часу! Сын погиб неизвестно где, муж пропадает с любовницей,
но зато я стала адмиральшей с титулом "превосходительства"...
А что осталось от женщины, когда-то цветущей и полнокровной? Да ничего уже не
осталось. Один тощий скелет, обтянутый старомодным платьем, а на исхудалом личике
продолжали сиять глаза, жалобно молившие его о пощаде.
- Оля, за что ты меня еще любишь? - спросил он.
- За что? Не смей даже спрашивать меня об этом...
Отчуждение к жене отразилось на детях: Никита явно сторонился отца, Игорь смотрел
исподлобья, будто на врага своего. Коковцев пытался узнать у Никиты - как его дела?
- Ничего. Спасибо.
- Я тебе ничем не могу помочь?
- Справлюсь сам.
- Желаю тебе попасть на мраморную доску Корпуса.
- Благодарю. Постараюсь...
Прекрасный и удобный "микст", простеганный изнутри кожею, увозил адмирала в
нестерпимое сияние южного солнца, в непутевый базарный город, где все пело и
торговало, а шарманщики наигрывали мотивы из опер Беллини и Доницетти... РОПиТ не
слишком обременял его службою. Чтобы не отставать от других деляг, Коковцев приобрел
пятьдесят акций РОПиТа, переписав их на Ивону фон Эйлер, чем доставил женщине
приятное волнение. За нею стал ухаживать греческий торговец зерном Земфир Влахопуло,
а после Ивоною увлекся поручик Стригайло из жандармского управления. И вечерами в
ресторане Коковцев осоловело наблюдал, как Ивона отплясывает моднейший
"шерлокинет", придуманный англичанами для отражения тревожной жизни Шерлока
Холмса, отыскивающего преступников во всех классах буржуазного общества...
Явно огорченный, Коковцев купил для Ивоны еще пятьдесят акций:
- Куплю еще! Только, деточка, перестань вилять задом.
- Ты это заметил? А разве тебе не нравится моя fannu?
Но каждый мужчина, плохой или хороший, всегда осознает перелом в судьбе, и каждый
отмечает его по-разному. Коковцеву захотелось оставить себя таким, какой он есть, на
самой грани рискованного для всех момента, за которым непременно следует мужское
увядание. За пятьсот рублей (чего их жалеть?) он заказал свой портрет одесскому
художнику Кузнецову. Живописец, оглядев Коковцева, отказался писать его:
- Внешность у вас приятная, но не представляющая для меня интереса. Я человек
богатый, владею под Одессой хутором и фермой, пишу не ради заработка. Впрочем, -
сжалился он над адмиралом, - поведайте что-либо самое интересное из своей жизни.
Главное в вашей душе, может, и отразится снаружи, чтобы это главное я мог запечатлеть
на полотне. Итак слушаю...
Коковцев вспомнил молодость, клипер "Наездник", живописную бухту Нагасаки, на воде
которой трепетно отражались заманчивые огни Иносы. Постепенно и сам увлекся,
рассказывая о своем японском романе с Окини-сан, такой милой, и даже не заметил,
когда Кузнецов размешал на палитре краски.
- Нечто подобное рассказывала мне в Париже моя дочь, а она слышала эту историю от
самого Джакомо Пуччини.
- Простите, Николай Дмитриевич, а кто ваша дочь?
- Марья Николаевна Кузнецова-Бенуа...
Это была примадонна парижской и петербургской опер, красота этой удивительной
женщины была почти невозможна, Коковцев не раз встречал ее портреты и фотографии в
журналах - как образец таланта и женственности. Ему было даже странно, что такое
разъевшееся мурло, как этот одесский передвижник, могло ослепить Европу в своем
ближайшем потомстве. Кузнецов говорил о Джакомо Пуччини, на протяжении всей
жизни подвергавшемся яростной травле критиков, которая тут же искупалась
единодушной любовью публики:
- Публика всегда плевала и будет плевать на мнение критиков, если музыка Пуччини
уже заплеснула улицы всей Европы...
Коковцев сознался, что он не меломан, но из газет знает, что последняя опера Пуччини,
кажется, неудачна:
- И даже публика не пожелала ее дослушать.
- Это опера "Мадам Баттерфляй", она провалилась с треском в миланском театре "Ла
Скала", но перед этим бедный Джакомо едва остался жив в автомобильной катастрофе.
Он большой чудак, этот Джакомо, и любит сидеть за рулем. Моя доченька дружит с ним,
бывая у него на вилле в Торре-дель-Лаго. Пуччини слизал сюжет у кого-то из
американских писателей. Там примерно то же, что случилось в Нагасаки и с вами... Опять
вы, адмирал, выбились из света. Чуть левее... так. Благодарю. Я думаю, мы с этим
портретом не станем волынить. Еще денек-два, и поедем ко мне на хутор. Друзья
прислали мне черное вино из палестинской Яффы, заодно мы и выпьем...
Законченный портрет был отправлен на Кронверкский - с указанием Ольге, где и как его
лучше повесить.
И вдруг приехал Никита - уже мичманом, элегантный, красивый, поверх его мундира
шелестел черный плащ с золочеными застежками в форме оскаленных львиных голов,
какие (по традиции) носили одни лишь офицеры флота. Никита, конечно, не пожелал
видеться с Ивоною, отца он вызвал через портье гостиницы "Париж", в которой Коковцев
снимал обширный номер. Никак не желая усугублять и без того сложные отношения,
Никита приветствовал отца очень радушно, сразу же сообщив, что выпущен из Корпуса с
занесением на мраморную доску - как первый среди лучших.
- А мы с тобой, папа, недаром тогда беседовали о юнгах. Первая школа юнг в России
открылась уже в Кронштадте...
- Тебя, наверное, прислала мама?
- Нет. Приехал сам. Чтобы проститься.
- Хорошо. Переоденусь, и мы вместе поужинаем...
Он увел сына на Приморский к Ланжерону, где морской ресторан на берегу, где рокотало
море в камнях и крепко пахло кожурою греческих апельсинов. Из-под широченных полей
дамских шляп медово и сонно глядели на мичмана глаза загорелых женщин,
раскормленных и холеных. Космополитическая Одесса, живущая в непрестанном
общении со всем миром, раскрыла перед Коковцевыми щедрое меню. Болонские
колбаски, итальянские спагетти с пармезаном, ароматное масло из Милана, сицилийские
каштаны, баклажаны из Анатолии, свежайшая днестровская икра, знаменитые одесские
кулебяки из пекарен Чурилова и Портнова... Коковцев смачно прищелкнул пальцами.
- Еще, - сказал он лакею, - прошу подать абрикосов с тех деревьев, что посажены
самим герцогом Ришелье...
- Ты хорошо живешь, папа, - заметил Никита.
- Неплохо, ибо пятаков не считаю. - Коковцев просил не судить его за Ивону. - Ты
еще молод. Многого не понимаешь. Тут сразу все, а главное - Цусима, будь она проклята!
- Но ты ведь не трясешься после Цусимы, как мама. Жизнь, я вижу, стала для тебя
откровенным удовольствием.
- Никита, стоит ли тебе думать об этом?
- Конечно, я не стану осуждать тебя. Но ведь не ты, а мама воспитала всех нас. Ты ушел,
и тебя нет с нами. А мама никогда не уйдет, она всегда останется с нами.
Никита раскрыл бумажник, чтобы показать отцу фотографии, присланные из Уфы
Глашей, но Коковцев заметил и другое:
- А что у тебя там еще... Невеста?
- Нет, это был портрет лейтенанта{7} Шмидта.
- К чему он тебе? - уди вился Коковцев. - Твой старший брат предпочитал славного
Дюпти-Туара!
- Но времена изменчивы, - отвечал Никита. - А подвиг Шмидта ради революции уже
затмевает бесподобное мужество Дюпти-Туара во славу короля Франции.
Коковцеву спорить с Никитой не хотелось.
- Спрячь своего героя и никому не показывай, иначе вылетишь с флота, как пробка из
бутылки шампанского.
Под окнами ресторана расположились старые еврейские музыканты, они дружно
вскинули смычки над потертыми скрипками. Никита сообщил отцу, что по доброй воле
просил командование отправить его для служения на мониторах или канонерках
Амурской флотилии... Смычки разом упали на печальные струны:
Прощай, моя Одесса,
веселый Карантин,
нас завтра отсылают
на остров Сахалин...
Для Коковцева это был удар - страшный, непоправимый.
- Ты соображал ли, когда сделал это?
Его сын, которого ожидала такая блистательная карьера, и вдруг избирает для себя...
Амур?
- Ты полез туда, куда других на аркане не затащить.
- Наверное, потому и полез, что другие не хотят... О чем спорим, папа? Я не вижу повода
для твоих огорчений.
- Ты, балбес, газеты читаешь? - спросил его папа.
- Читаю.
- Но о том, что в Китае сейчас чума, слышал?
- Извещен. Немало.
- Тебе в барак захотелось? Или не знаешь, что офицеры, попав на Амур, бегут куда глаза
глядят? Они считают себя на положении ссыльных. Флотилию и комплектуют из шулеров
и пьяниц. А матросня - сплошь бунтари и революционеры!
Никита Коковцев спокойно отвечал:
- Зима там длинная, есть время для размышлений.
- Размышлять надо было раньше, а не тогда, когда твоим мониторам дровишек не хватит.
Там и баб-то нет - одни шлюхи!
- Зато начальства там меньше, - договорил Никита.
Владимир Васильевич велел лакею заплатить музыкантам:
- Не могу слышать их тоску по Сахалину! - Озлоблясь на сына, он резал болонские
колбаски, из-под ножа прыснуло янтарным жиром на брюки. Наконец ему показалось,
что он нашел убедительный довод. - Как ты мог? - упрекнул он сына. - Оставил
больную маму... ради чего? Ради этой дровяной флотилии?
- А ты, - резко ответил ему Никита, - оставил нашу мамочку... ради чего? Извини. Не
хочу божий дар путать с яичницей.
Намек на отношения с Ивоной не образумил Коковцева:
- Вернись на Балтику... хотя бы ради мамы!
- Почему бы не вернуться и тебе... ради мамы?
- Ты приехал в Одессу изгадить мне настроение?
- Я приехал проститься перед отбытием на Амур...
И они простились. Вернувшись в гостиницу, Коковцев не мог скрыть от Ивоны своего
душевного надрыва:
- Он уехал, и мы расстались подобно тому, как в Носи-Бе я простился с Гогою -
навсегда... Если в этом и есть Божье провидение, то - кто виноват? Неужели я?
Ивона, лежа в постели, сосредоточенно жевала виноград. Красный сок пролился из угла
ее мягких и дряблых губ, словно струйка крови. Додумав что-то свое, она откинула край
одеяла, обнажив пухлые ноги в сиреневых чулках.
- Ну, и что? - спросила она, подзывая его...
- С тобою я снова стал мичманом... слышишь?
- Адмиралом! - отвечала она, не раскрывая глаз. - Это твой глупый сын сделался
мичманом...
Так прошло два мучительных года, которые Коковцев хотел бы вычеркнуть из своей
жизни, чтобы не вспоминать их потом. Унизительное положение закончилось для него в
1912 году, и тому были причины политического порядка... Европа ощутила признаки
будущей грозы. Балканские войны стали неприятным откровением для официального
Петербурга, который с удивлением обнаружил, что Балканы не управляемы Россией, а
интересы южных славян не всегда совпадают с русскими. Попахивало порохом и на
Дальнем Востоке: революционный переворот в Китае превратил "Небесную империю" в
"Срединную республику". С русского берега Амура уже не раз наблюдали тучи пыли, в
которых утопала китайская регулярная пехота, а русские люди, свившие семейные гнезда
в этом краю, уповали исключительно на защиту моряков Амурской флотилии... В этом
году Россия стала забрасывать верфи срочными заказами на новые крейсера, эскадренные
миноносцы и подводные лодки.
Коковцев нашел в себе мужество заявить Ивоне:
- Теперь самое время вернуться тебе в Париж.
Он слышал ее ровное, невозмутимое дыхание:
- А как ты вернешься к своей старой жене?
- Адмиралтейство отзывает меня из отставки, а со старой женой всегда разобраться
легче, нежели с молодою...
Коковцев снова потребовался флоту, нуждавшемуся в опытных минерах. Плечи его опять
ощутили внушительную весомость эполет, и, когда он тронулся в Петербург, с ним
поехала и очаровательная Ивона. За окном вагона пролетала черная украинская ночь,
изредка освещаемая снопами искр, отбрасываемых назад из трубы локомотива. Коковцев
размышлял - как примут его сейчас люди, утопающие в глубоких креслах министерства,
движением бровей внушающие ужас и повиновение в робкие душеньки нижестоящих...
Петербург заливали дожди. От вокзала коляски развезли их в разные стороны: Ивоне надо
на Английскую набережную, а ему давно пора вернуться на родное пепелище
Кронверкского. Ольга Викторовна, кажется, уже смирилась со своей нелегкою долей и
потому встретила мужа как... гостя:
- Ты надолго ли, Владечка?
- Прости. Я виноват...
Было странно и жутко слышать ее горький смех:
- Ты как собака сейчас.
- Да. Как собака. Прости.
- Не прощу. Даже собаке...
Ольга Викторовна велела горничной поторопить кухарку с обедом. За столом он пожалел
ее иссохшие ручки, ее седые волосы, собранные в пучок на затылке. Он сказал:
- Мне очень стыдно, что так случилось...
- Стоит ли вспоминать об этой непристойной фон-даме, которой я от чистого сердца
желаю угодить под трамвай.
Вместе они перечитали письма Никиты с Амура. Он писал, что Морское собрание в
Сретенске напоминает буфет захудалой станции - со стаканами помоев, вместо чая,
водкой и бутербродами с сыром. В библиотеке Благовещенска можно прочесть
"новейшие" указания к стрельбе от 1853 года и определению координат по способу
Сомнера, хотя корабли давно определяются в море по способу Сенг-Иллера. Это
рассмешило Коковцева!
- Никита всегда был идеалистом, - сказала жена, оправдывая сына во всем. - Он не
считает, как другие офицеры, что его репутация подмочена амурскими волнами.
- Уже лейтенант! Быстро он пошагал. А вот что будет со мною, еще не знаю. Хотелось
бы заполучить минную дивизию.
- Подумай о себе. Разве теперь способен ты сутками торчать на мостике эсминца, под
дождем и снегом? Ты все время забываешь, что тебе уже на шестой десяток.
- Так много? - удивился Коковцев...
Он возвращался к флоту, когда морским министром был адмирал Иван Константинович
Григорович, умевший ладить с Государственной думой, за что его ценили при дворе, а
Балтийским флотом командовал фон Эссен, смотревший на сухопутных людишек с таким
же любезным интересом, с каким породистый бульдог озирает ноги непрошеных гостей...
Присмотревшись к новым порядкам, Владимир Васильевич сказал супруге, что не узнает
офицеров русского флота:
- Кого я раньше встречал без рубля в кармане, теперь, заняв кресла под "шпицем",
раскатывают в собственных автомобилях. Говорят, у многих завелись солидные счета в
банках. Не хочу верить сплетням, будто и Григорович наживается от программы
строительства флота... Ну, с каких бы шишей я мог бы завести для себя автомобиль? Да и
какой из меня шофер?
- До первого столба, Владечка...
На шоферов тогда смотрели одинаково, как на авиаторов. Почему-то считалось, что люди
этих профессий все равно добром не кончат. А потому самые прекрасные женщины
спешили исполнить любое желание героев, готовых свернуть себе шеи на первом же
повороте.
Ольга заметила удрученность мужа:
- У тебя что-нибудь не так, как тебе хочется?
- Да. Меня неприятно удивило, что Колчак, будучи командиром эсминца
"Пограничник", значится и флаг-капитаном Эссена, которого я никак не могу поймать за
хлястик...
Эссен гонялся по шхерам, викам и зундам Балтики, словно настеганный; за ним гонялись
дивизионы, отряды, дивизии и эскадра. Самолюбие Коковцева было ущемлено, когда
Николай Оттович, ссылаясь на занятость, доверил вести беседу с ним своему флагкапитану.
Колчак же разговаривал слегка небрежно, как метр с профаном, жаждущим
поступления в его масонскую ложу. Он сразу предупредил: война с Германией (а
возможно, и со Швецией) начнется в 1915 году.
- Вы не ошибаетесь в сроках начала войны?
- Ошибка допустима. Плюс-минус шесть месяцев.
- Готов ли флот отразить нападение немцев?
- Нет, не готов! С дредноутами опаздываем на три года, с эсминцами и подлодками тоже
не справляемся...
Владимир Васильевич не мог скрыть своего огорчения, когда Колчак сказал, что Школе
юнг требуется толковый начальник:
- Вы же сами и подали флоту эту идею о юнгах... Но одно дело идея, а другое практика:
возиться с мальчишками, которых нельзя даже выдрать как следует, для этого нужен
особый талант, который на базаре не купишь.
- Неужели мой опыт миноносника уже не надобен?
- Мы не хотели обидеть вас, - отвечал Колчак (и этим "мы" он как бы поднимал себя
выше Коковцева). - Николай Оттович уважает вас. Но именно он и выразил сомнение в
вашей готовности для эсминцев, скорости которых резко повысились. Ведь сейчас даем
играючи двадцать узлов!
- Я вполне здоров для таких скоростей.
- Но турбина еще здоровее, - ухмыльнулся Колчак.
Над русской столицей просыпался первый чистейший снег, когда с Амура приехал
навестить родителей молодой лейтенант Никита Коковцев. Он принес в квартиру,
прогретую, каминами, морозную бодрость далеких просторов и молодости, наполнил
комнаты хриповатым баском человека, наглотавшегося сибирских вьюг и ветров. Никита
растряхнул перед матерью подарок - шкуру уссурийского тигра, убитого им на охоте.
- Каков злодей? Сожрал четырех собак, трех китайцев и одну русскую бабу, о которой в
Сретенске все знали, что она воровка... Тебе, мамочка! Будешь класть под ноги в спальне.
На вопрос, как его молодая жизнь, сын дал ответ:
- Если покровителем водолазов и подводников слывет Иона, побывавший во чреве
китовом, то для нас, амурцев, свят останется Иов Многострадальный... Ты был прав, папа:
живу в бараке, топлю по ночам печку и читаю Гегеля. Есть над чем поразмышлять.
Можете и поздравить: перед вами командир канонерской лодки "Орочанин",
построенной далеко от Амура - на Волге, в Сормове!
Мать смотрела на него влюбленными глазами. Когда Никиту отослали принять ванну
после дороги, она сказала мужу:
- И ты еще смел говорить, что он не твоя копия? Да весь в Коковцевых... Хотя, -
помрачнела Ольга Викторовна, - бедный наш Гога был еще больше похож на тебя.
За столом сын рассказывал, каково было на Амуре, когда в Маньчжурии свирепствовала
чума, а Благовещенск жил в тревоге.
После завтрака Никита заглянул в комнату Игоря:
- А каковы успехи моего братца в Корпусе?
- Его теперь не узнаешь, - сказала Ольга Викторов на. - Такой стал - высоченный -
под потолок, я едва достаю ему до плеча. Сейчас повадился проводить воскресенья на
скегинг-ринге Марсова поля, катается на роликах, как метеор. И, кажется, уже влюблен в
одну глупенькую гимназисточку.
- Весь в Гогу! - сказал Никита. - Будет сорвиголова...
Вечером отец с сыном (тайком от матери) пили коньяк.
- А ведь я, папа, с приветом к тебе - с Амура.
- От кого? Я ведь там никого не знаю.
- Атрыганьева помнишь? Геннадия Петровича.
- Господи, конечно! А что с ним?
- Он на Амуре. Водит пассажирские пароходы, превосходный знаток речного фарватера
и перекатов, его лоцманскими услугами пользуется вся флотилия. Чудесный и добрый
человек!
- Да, да, - подхватил Коковцев, - он всегда таким и был, очень милый, но в маске
некоторого мефистофельства. Геннадий Петрович, помню, был отчасти подвержен
кастовости.
- Он очень изменился с тех пор.
- Наверное, уже состарился, одряхлел?
- Да нет. Женщины от него без ума! Только иногда, - сказал Никита, - Атрыганьев
начинает ходить кругами...
- Кругами? Как это понимать?
- А так. Идет себе по улице, как все добрые люди, и вдруг ни с того ни с сего начинает
описывать цирку ляцию, словно крейсер, у которого заклинило рулевую машинку.
- Раньше с ним этого не было... Отчего так?
- Он после Цусимы решил, что жить не стоит, и выстрелил в висок. Но пуля
срикошетила. С тех пор Атрыганьев и циркулирует, но ясность ума сохранилась. Фантазия
неистощима...
Отцу вдруг показалось, что жизнь Никиты идет не так, как должна идти у офицера. Нет,
Никита не стал проще. Скорее, понимать его становилось трудней. Потому что он знал
что-то, о чем не подозревал отец. Никита не счел нужным распространяться.
- Мы не слишком громко рассуждаем, маму не разбудим?
- Да нет. Счастливая, она спит всегда крепко...
Зима заковала Балтику в панцирь льда, перед отъездом в Гельсингфорс для свидания с
Эссеном контрадмирал сказал Никите, что война с Германией стала неизбежностью.
- Но эта война, - ответил сын, - как и прежняя, с Японией, породит новую
революцию. И особенно - на флоте, где вакуум между кубриками и каютами бестолково
заполняют кондукторами... Кстати, такого же мнения и Атрыганьев!
- Странно, что он стал рассуждать об этом. Ему более подходит спорить об Англии и
восхищаться женщинами.
- Но я ведь сказал, папа, что он сильно изменился. И только ты, уж извини меня, один ты
остался прежним...
В промерзлой квартире Гельсингфорса контр-адмирал сразу включил паровое отопление.
Идти в ресторан обедать ему не хотелось, в домашнем кафетерии он насытился шведской
булкой с тмином, и запив ее бутылкой жирного финского кефира. Эссен обещал ждать его
на "Пограничнике" после шести вечера, пока можно полистать газеты. Из них он узнал,
что тема всеобщего разоружения, столь насущная перед началом XX века, снова обуревает
людские помыслы. Запасы оружия в странах были уже таковы, что никакие Везувии и
даже вулканы Кракатау не способны вызвать такой взрыв, как эти склады боеприпасов...
Николай Оттович встретил Коковцева в салоне. Коренастый, он чуть располнел, на
румяном лице по-прежнему "читались" светлые глаза. По возрасту они были одногодки: в
общей сумме сто шесть лет... Эссен начал так:
- Я не знаю, что там натрепал тебе мой флаг- капитан, изволь послушать меня.
Откровенно? Да. Ни одного слова исповеди из этой молельни не должно выйти наружу.
Можешь считать, что флота на Балтике пока нет... Говорил это Колчак?
- Намекнул. А что?
- Ничего. Зато у нас есть четкий план войны на этом сложнейшем Балтийском театре...
Как здоровье Ольги?
- Сейчас ожила. Был в гостях Никита.
- А третий где?
- Через два года выйдет из Корпуса.
- Ну, слава Богу. Слушай далее. Для исполнения этого плана нужны грамотные минеры.
От пушечной пальбы звон в ушах, а минное дело -тихое, оно требует внимания и... ласки.
Коковцев спросил Эссена напрямик:
- Николай Оттович, что ты мне дашь?
- Минную дивизию хочешь?
- Хочу! - отвечал Коковцев, обрадованный.
- А я не дам.
- Но просиживать стулья на берегу - уволь.
- А кому ты нужен на стульях? Ни-ко-му. Терпеть не могу, когда меня перебивают...
даже друзья. Сейчас германский флот настолько силен, что уже способен протаранить
любые ворота на Балтике, и морды германских дредноутов, окованные крупповской
броней, влезут прямо в Маркизову лужу, в Неву!
Коковцев ответил, что существуют же передовые позиции, вынесенные далеко к Мемелю,
наконец, и база в Либаве.
- Прогноз будущей обстановки неутешителен: не только Поланген, но даже Либаву
придется сразу оставить разбойникам. Главная позиция - Финский залив... Ужинать
будешь?
- Не откажусь. Спасибо.
За ужином Эссен продолжил - напористо:
- Между Гельсингфорсом и Порккала-Удд базируются минные заградители с
дивизионом "француженок". Ты в Порккала-Удд поднимешь свой флаг... Понял? Минные
арсеналы расположены внутри устарелых мониторов, из которых котлы, и машины
вынули. Там весь слякотный дивизион: "Шквал", "Дождь", "Град", "Снег", "Иней" и
прочая мура. Да позвони жене. Отныне до весны в Питер тебя не отпущу...
Россия, отставая от других стран в кораблестроении, обогнала все страны мира, особенно
Англию и Америку, в развитии минного оружия. Русские верфи создали превосходные
минные заградители (минзаги), со стапелей готовился прыгнуть в морскую пучину
первый, в мире подводный минзаг "Краб". Жить с минами страшно, зато весело... Для
того чтобы русские секреты не попали в руки шпионов, отряд минных заградителей
выдерживали в безлюдных местах. И сейчас он курился уютными дымками камбузов
средь снежного безлюдья Порккала-Удд.
Песни здесь распевались на мотив некрасовских "Коробейников":
На отряде минных заградителей
Целый день идет аврал.
За грехи не наших ли родителей
Нас на мины черт загнал?
Очевидец писал: "Тяжелая была школ
...Закладка в соц.сетях
